- -
- 100%
- +
Я помню, в одном из разговоров, мама кричала в телефон: «Вера, но как мужчина он приятен в постели?». Я не слышал ответ. И правдив ли был этот ответ? Супружеским парам порой самим трудно разобраться в своих отношениях. Можем ли мы судить о них со стороны?
Они развелись. Илья Наумович уехал в Новокузнецк, где ему дали комнату от предприятия, куда его сразу и приняли, знали как хорошего специалиста по измерительной технике.
Вера отказала Илье от встреч с сыном, записала его на свою фамилию – Барашев. Узнал ли когда-нибудь Александр Барашев, кто его отец?
Илья Наумович долго не прожил в Новокузнецке, – он себя прокурил: рак лёгких в те времена был абсолютно неизлечим.
Вера сообщила нам в Ленинград, мама полетела на похороны, но не успела, погода была нелётная. На столе, где громоздилось несколько непонятных маме приборов, осталась записка от Веры: «Я взяла только тестер». Ниже был приписан телефон предприятия, где работал Илья.
Сослуживец отвёл маму на могилу. На маленьком холмике сибирской земли стояла красная фанерная пирамидка с красной звездой в вышине. Сослуживец сказал:
– Героический был человек! А в наше время – скромный, знающий, невредный, но постоянно курил.
Мама предложила конверт с деньгами:
– Может быть, со временем устроите что-то посолиднее?
Сослуживец отказался от денег:
– Не волнуйтесь! Всё соорудим предприятием. Мы своих ветеранов любим.
На прощанье дал номер своего личного телефона.
Мама взяла только небольшой альбом с фотографиями.
Так несчастливо сложилась судьба морского десантника Ильи Наумовича.
Я никогда не видел его улыбающимся, тем более смеющимся. Нет, он не был угрюм, но как-то безразлично-непроницаем, и всё курил, курил…
***
Марк по своей послевоенной счастливой судьбе был полной противоположностью Илье. Его судьба озарилась нежным светом Анны. Марк любил говорить: «Аня – украшение нашего дома». Родилась дочка Таня. Большой, сильный, энергичный, Марк всегда приходил на помощь ближнему, на лице его при встречах обозначалась широкая добрая улыбка.
При эвакуации утратилось моё свидетельство о рождении. В киевских архивах не могли найти регистрацию моего рождения, я как бы считался не родившимся.
При отступлении немцы сожгли много архивных документов. Нам постоянно отказывали подтвердить, что я родился. Только Марк смог завоевать внимание девушек-архивисток собственным обаянием и постоянными приношениями пластмассовых разноцветных пудреничек.
В конце концов, они нашли в каком-то слегка обгоревшем листке запись о рождении моей персоны. И выдали мне «Свiдоцтво про народження» Украинской ССР. Но я навсегда остался ленинградцем—петербуржцем.
Много раз приезжал я в Киев, сначала с бабушкой, повзрослев – один, а уже став специалистом, инженером-физиком, бывал там в командировках, на конференциях.
Но Марк не всегда улыбался. Я видел его разгневанным – вызвала директор школы и начала пропесочивать:
– Ставите двойки по математике сыну секретаря нашего райкома.
– Но он же дурак и лодырь! А отец вашего секретаря… сотрудничал с петлюровцами!
Директрисе стало плохо, схватилась за валидол.
– Тише! Я очень прошу Вас!
Марк хлопнул дверью. Уволился из школы.
В учительском сообществе о его непримиримости было известно – кто уважал, кто побаивался. Но он был лучшим учителем, к нему тянулись ученики. Репетиторствовал. В округе его все знали, знали и дальше – на репетиторство прибывали и из других районов.
Когда он с палкой, подпрыгивая на одной ноге, подходил к очереди за пивом, народ тут же предлагал:
– Да берите без очереди, Марк Давидович.
Марк всегда отказывался. Любил посудачить с ветеранами, родителям учеников тут же, минуя родительское собрание, наказывал, что делать с их ленивыми или неспособными питомцами.
После войны в Киеве только две школы были украинскими, в остальных преподавание велось на русском, уроки украинского языка включались в программу. Школьники относились к этим урокам без энтузиазма. Да и народ киевский говорил в основном на русском. На предприятиях, куда мне уже взрослым и обученным приходилось направляться в командировки, тоже слышался только русский. То же – в высших учебных. Только в Киевском университете на филологическом украинском отделении царил украинский, и процветало, как мне говорили, логово петлюровских идей.
Руководство Украины отличалось и черносотенством. «Над Бабьим Яром памятников нет…» – написал Евгений Евтушенко. За что и получил громкий втык от газеты «Правда». Конечно, генеральная линия указывалась в столице, но Украина отличалась особым энтузиазмом. В Киеве практически невозможно было поступить в институт, особенно девочкам. Уезжали поступать в небольшие города России.
Марк был коммунистом, да и не мог не быть им в офицерском звании. Добился приёма у секретаря Горкома, явился при наградах. Секретарь, оказалось – фронтовик, комиссар артиллерийского батальона, доверительно тихо сказал:
– Марк Давидович, я понимаю всю эту несправедливость, это безобразие, но изменить что-либо не в моих силах. Меня снимут и пришлют молодого карьериста – будет святее Папы Римского. Дочка пусть отучится в России. Рекомендую Калугу. Приедет – помогу устроиться на работу.
Таня переняла от отца и фамилию, и математические способности и уехала в Калугу, поступила учиться на преподавателя математики. Анна после свадьбы наградила себя фамилией мужа, но обратного хода делать не желала. Боже ты мой, сколько воинов-евреев она спасала в боях! А сколько врачей-евреев без сна и отдыха всё оперировали и оперировали… Это она повторяла ещё во времена «дела врачей», из которых все прошли через войну, и, конечно, не верила. Да и все здравомыслящие принимали это с ужасом – страна катилась в пропасть после такой многострадальной Победы. И теперь новый подлый виток… не такой смертельный, но много продолжительнее: «Не увольнять, не повышать, не принимать!», несогласных выталкивать из страны… Дальше – тупик для страны…
Марк продолжал учительствовать, посещать тусовки «за пивом», но редели ряды старых знакомых, они стали так же уважительно, но, ощущая новый порыв черносотенного ветра, как-то понимающе-виновато смотреть на него. Минуло 20 лет после Победы, народилось новое поколение, в очереди появились молодые бравые хлопцы…
Мы сидим с Марком на кухне, тянем по-тихоньку водочку. Он вспоминает своих друзей-танкистов, погибших и выживших. Юру Петрова и Льва Коптева, которых он успел «достать» из танка, они выжили, бывает, приезжают повидаться… Воспоминаниями о боях, о друзьях он спасается от новой чёрной волны. И всегда опорой – не проходящая с годами любовь с Аней!
Да, тянем потихоньку водочку. Марк возбужденно философствует:
– Понимаешь, мои уроки математики нужны для жизни – хотя бы деньги считать, сколько есть, сколько не хватает. А история учит тому, что она ничему не учит. К чему привели изгнания евреев? Средневековая Испания – утратила экономическую мощь, довоенная Германия – потеряла мировое первенство в физике, Америка первой создала атомную бомбу благодаря эмигрантам… «Одна голова хорошо, а две лучше». Так говорят. Но если отрывают одну голову, то страдают обе. А это, мне кажется, впервые сказал я, Марк Грудман. Может быть, когда-нибудь, этот закон обведут в рамочку и вывесят в учебных аудиториях и административных кабинетах. И, может быть, прекратятся столь частые солнечные затмения мозга.
Конечно, я, уже инженер-физик, специалист по авионике, прекрасно видел, как «унесённые ветром» политической близорукости рассеиваются по миру, как вымывается почва в моих областях. Но старался успокоить фронтовика:
– Умных людей в стране много – всё понимают, всё образуется, Марк Давидович.
Но вернемся к Марку весёлому, остроумному, порой, насмешливому. Мама рассказывала: когда мне было два года, я уже очень любил слушать песни по радио, особенно популярную тогда «Три танкиста», и, сидя на коврике, раскачивался торжественно в такт музыке – « Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой…». При этом от возбуждения иногда торжественно писал в штанишки. Марк, когда бывал у нас и наблюдал за этим процессом, звал маму:
– Софа, смотри, опять керосин качает.
Он ещё не знал, что вскоре станет танкистом и будет часто и вдохновенно распевать этот гимн танковых войск.
Я принимал и его порой довольно скабрезные шуточки: «Эта дама – лови момент!». И пояснял:
– У неё халатик на кнопочках.
Анна тут же отзывалась из кухни:
– Марик, как тебе не стыдно, он же из Ленинграда, там же, наверное, такого и не услышишь.
Марк:
– Почему? Мода везде одинакова!
А песню «Три танкиста» после войны Марк и Анна пели вместе, дуэтом, пели с друзьями за праздничным столом, когда отмечали очередной день рождения, и всегда – в День Победы.
Аня ушла на Небо первой. Их долгая мелодичная семейная песня оборвалась… Уходя, Аня успела только поцеловать руку любимого. За одну ночь её Марик стал седым.
С тех пор я встречался с тем же обаятельным, но уже грустным Марком Давидовичем. Всё же, когда человек счастлив, он и светится счастьем.
Когда земная жизнь Марка закончилась, и он ушёл, чтобы навсегда соединиться с Аней, я прилетел из Петербурга проститься. Была тёплая яркая киевская весна. Проститься пришли многие – прилетел друг всей жизни, командир танка Юра Петров, коллеги по учительскому цеху, люди из тусовок в очереди за пивом… и многие ученики со всей страны, уже достигшие больших высот в точных науках, которым Марк Давидович щедро передавал свои знания и частицу своего сердца.
Его хоронили на еврейском кладбище, там, где покоились родители, рядом с вечной любовью Аней. Лицо Марка было умиротворённо – это был лик счастливого человека. Поминали русской водкой.
Бывая в Киеве, я с Таней приходил на кладбище поклониться Марку и Ане. На могиле Марка Таня установила красную мраморную стелу, на ней – в светлой окантовке сверкала пятиконечная звезда.
***
Так под красными звёздами далеко друг от друга покоятся два ветерана, два Героя Страны Советов.
Великая Отечественная! Чем дальше она, тем ярче для меня её священный вдохновенный свет, духовный взлёт советских людей на фронте и в тылу. Я был свидетелем этого в моём трудном, но благополучном детстве – в авиагородке Новосибирского авиазавода среди авиаконструкторов, инженеров и лётчиков.
Для Ильи его высший духовный взлёт остался там – на войне, при высадках морских десантов. Не сложилось в личной жизни, не нашлось женской души, способной понять, полюбить. Да, контуженного, израненного, но отважного моряка, умелого инженера.
Чувствую с годами какую-то неясную вину перед ним – может быть, побольше участия, тёплых слов…
Марк был мне старшим другом, с ним чаще виделся, больше беседовал. Он был в постоянном взлёте – на войне и после. В мирной жизни порой тоже надо было быть мужественным и непримиримым. Этому я учился у Марка. И его оптимизму, улыбке, доброте.
Мы прощаемся с героями этого небольшого рассказа, вместившего две большие жизни Героев Великой Отечественной.
Прощайте, родные Илья и Марк. Земной вам поклон и Вечная память!
ТРАЕКТОРИЯ СУДЬБЫ
Если бы вы только знали,
какая великолепная штука авиация…
Антуан де Сент-ЭкзюпериСамая высокая мечта – высота, высота…
Николай ДобронравовСудьба всё же вылепила из меня авиатора. После окончания физического факультета я стал работать на авиацию – заниматься авионикой, авиационной аппаратурой, решать в ней задачи прикладной физики, участвовать в разработках систем взлёта, навигации и посадки самолётов, вертолётов, космических аппаратов. Было ли это предопределено где-то в голографической карте небесной памяти и постепенно проявлялось в этой многомерной карте вселенной под мощным лучом детства с первых дней войны?..
Киев бомбят с первых дней войны. Вой сирен, взрывы, дым. Бабушка бежит по нашей улице, завернув меня в одеяло. Я выпростал голову из-под одеяла, вижу тёмное небо и на его фоне огромные, низколетящие чёрные птицы. Это были мессершмитты, первые самолёты, которые я увидел в своей жизни. Мне 3 года и 8 месяцев. Бабушка бежит в бомбоубежище. С моей ноги падает туфля. «Бабушка, туфля!» – кричу. Бабушка возвращается, поднимает туфлю и бежит дальше.
Дальше бомбоубежище. Женщины и дети. Простые, неокрашенные столы и скамейки. На столах – крынки с молоком и кружки. Это, наверное, не первый день войны, как-то подготовились, но я запомнил только такую картину бомбоубежища.
А ведь ещё совсем недавно, была мирная жизнь. Каждое утро (очень рано, пока все ещё спали) на скамеечке у дверей квартиры, на лестничной площадке, молочница оставляла молоко, сметану, творог. Проснувшись, бабушка вносила всё в квартиру. Совсем недавно, в прихожей стояли чёрные сверкающие сапоги – отец вернулся на побывку со сборов военных переводчиков. Уже веяло грозой.
Но отцу не пришлось быть военным переводчиком. Когда началась война, ему было 32 года. Талантливый учёный в области радиотехники, из провинциальной, не имеющей возможности дать сыну образование семьи. В 14 лет он приехал один в Киев, был рабочим, закончил ремесленное училище, техникум, вечерний институт. Был учеником и сотрудником зав. кафедрой профессора Никитина. Как только началась война, и наши танки оказались малопригодными, Никитину пришло из Москвы предложение направиться на Урал с целью разработки радиоаппаратуры для новых танков. Он отказался – «не могу оставить кафедру в трудное время». И предложил своего талантливого ученика – Бориса Гальперина. И отец направился на Урал. Не могу умолчать: Никитин сознательно остался в Киеве, активно сотрудничал с захватчиками, агитировал за самостийную Украину…
Бомбёжки, бомбёжки… Началась мобилизация. Мои дяди совсем молодые – 20 и 25 лет – уходили на фронт.
Илья Наумович прошёл войну в морском десанте. Десантники высаживались с катеров в укреплённых вражеских районах под непрерывным огнём и в большинстве погибали. Марк Давидович воевал в танковых частях, горел в танке… Оба дяди перенесли тяжёлые ранения, выжили, но оба стали инвалидами.
Траектория моей судьбы вела по прямой – 18 сентября немцы взяли Киев – да, по прямой в Бабий Яр. Но здесь-то моя судьба отклоняется от предполагаемой траектории, выпадает мой первый счастливый жребий.
В моей жизни было несколько счастливых жребиев. Но вот – первый. Мама работала на киевском авиационном заводе. Передо мной её сохранившийся пропуск. Я его процитирую, опишу. На лицевой стороне обложки – герб СССР и золочёная надпись – «Народный комиссариат оборонной промышленности», а внутри справа – удостоверение №22, Гальперина София Наумовна, слева – подпись мамы, утверждающая подпись, печать… и портрет мамы. Она – красавица, округлое лицо, причёска с пробором посередине, обрамляющими голову косами. Похожа, пожалуй, больше на украинку, чем на еврейку. Но фото чёрно-белое, а глаза у неё были серые, глубокие, выразительные.
Мама родилась в семнадцатом, ей было всего 24. Энергичная, сообразительная, хорошо пела, читала вслух стихи, мечтала петь в оперетте… Но пока – очень нужна авиационному заводу, она – управделами завода. Оборонные предприятия подлежали эвакуации в первую очередь.
Эвакуация случилась в августе. Следует напомнить – о необходимости подготовки плана эвакуации на случай войны к И. Сталину обращались ещё в сороковом. Но на одном из обращений он начертал – на случай войны подготовить план эвакуации ЦК и Совета Народных Комиссаров.
Завод эвакуировался в Новосибирск. И отчётливо всплывает в памяти: товарный вагон, нары нижние и верхние, внизу – женщины и дети, наверху – мужчины. Долгие остановки. Успевали набрать на станции кипяток. Поезд наш длинный-длинный, а до заветного крана с кипятком порой не близко, да ещё очередь. Да, остановки долгие – на запад идут поезда к фронту, их надо пропускать в первую очередь. До Новосибирска добирались недели две. Казалось, вся страна состоит из бесконечных железных дорог, бесконечных поездов…
В конце войны У. Черчилль скажет, что главное сражение было нами выиграно на железной дороге – грандиозной эвакуацией предприятий.
В Новосибирск были эвакуированы ещё Московский, Ленинградский и Днепропетровский авиационные заводы, все авиазаводы объединили с Новосибирским авиазаводом им. Валерия Чкалова и передали под идейное руководство талантливого авиаконструктора Александра Сергеевича Яковлева. И началась стремительная разработка, и почти одновременно – выпуск самолётов серии Як, истребителей и истребителей-бомбардировщиков, обеспечивших в содружестве с самолётами МиГ и Ла завоевание небесного простора.
Авиазавод стал нашим родным домом, старался обеспечить и быт сотрудников. Эвакуация происходила так внезапно, так второпях, что многие, как и мы, смогли прихватить с собой только кружку, ложку, какую-то мисочку, что-то из одежды…
Завод обеспечил жильём – по комнате каждой семье в подведомственных домах, из отходов штамповал для сотрудников всяческую посуду, простейшую мебель. Дети были особой, душевной заботой – и дети сотрудников, и дети из подшефного детского дома. А новогодние детские праздники, с большими украшенными ёлками, с подарками проходили одновременно, в общем коллективе: и дети сотрудников, и дети детского дома. И конечно, завод организовал и детский сад для детей сотрудников.
Но главное – героический, подвижнический труд всего коллектива завода. Об этом много сказано, но я был свидетелем и буду постоянно напоминать об этом. И могу подтвердить, что в тылу складывалась настоящая фронтовая дружба.
***
«Идёт война народная… Всё для фронта! Всё для Победы!» – эти слова из репродукторов и на плакатах наполняли мужеством сердца.
Мама работала секретарём главного инженера, полковника Артёма Тер-Маркаряна. (Как правило, в годы войны директорам больших оборонных предприятий присваивалось звание генерала, главным инженерам – полковника.) Секретарь и директора, и главного инженера была ответственная должность. Мама отслеживала график сотрудничества и поставок с заводами-смежниками, направлялась туда для решения вопросов, иногда ей приходилось «забросить» меня в «Эмку» и везти с собой до соседнего небольшого города. Шофёр вёл машину энергично, но порой добирались за два-три часа…
Иногда мама возвращалась на завод вместе со мной. Картины самолётов в сборочном цехе, в ангаре, на взлётно-посадочной полосе (ВПП) волновали детскую душу и навсегда запечатлевались в детской памяти.
Потом я узнал, что ВПП завода строили в лютую зиму сорок второго политзаключённые наших тюрем. Сроки были военные, и секретарь Новосибирского обкома Василий Иванович Кулагин привёз ящик водки и обратился к заключённым со словами: «Дорогие товарищи! Мы делаем одно общее дело…» Так никто их не называл, самое уважительное – по номеру на одежде… ВПП вступила в строй досрочно…
К 1943 году только истребителей— бомбардировщиков Як-9 выпускалось в день по 30 самолётов (это – авиаполк). Прилетали военные лётчики и уводили их на фронт. Каждый день. Сколько погибло самолётов! А наших молодых парней-лётчиков!
Приходили похоронки и сообщения о без вести пропавших родных. В бело-серых конвертиках на полупрозрачной папиросной бумаге. Без вести пропал мой дядя десантник, Илья Наумович – родной брат мамы. Бабушка Сара Марковна, получив такой конверт и клочок папиросной бумаги, зарыдала. Но в конце войны дядя нашёлся (его оживляли по разным госпиталям, следы затерялись). Бабушка от этого сообщения упала в обморок.
Бабушка жила с нами. Она вырастила меня в войну, ведь мама работала в день по 12—16 часов, обеспечивала связь дирекции с Москвой, порой впересменку с секретарём директора-генерала Раей.
В Новосибирск, в предчувствии Блокады Ленинграда, было эвакуировано ещё одно предприятие – часть института прикладной физики (НИИ №34), занимавшегося созданием радиокомпонентов. Отец, разобравшись с возможностью разработки новой танковой радиоаппаратуры на Урале, доложил в Москву – задачу можно выполнить только на ранее поставляемых в Россию из Германии элементах фирмы «Siеmens». И отец был направлен в Новосибирск, в НИИ №34, который и был нацелен на выполнение труднейшей задачи – обеспечить радиоэлементами новую танковую аппаратуру.
Отцу удалось быстро наладить разработку и производство конденсаторов и резисторов, и аппаратуры для танков.
Завод отца был недалеко от дома, и отец иногда, когда я стал постарше, приводил меня на завод. Весь заводской двор был заставлен танками, в которых монтировали новую аппаратуру и тут же отправляли на фронт. В цехе-лаборатории отца, да и в других подразделениях персонал исключительно женский, и только механик – мужчина. Я хотел хоть в чём-то помочь. Мне отводили рабочее место для сборки слюдяных конденсаторов, и я, словно играя в кубики, складывал поочерёдно тонкие листики фольги и слюды, до 100 штук в сборке, тщательно перевязывал белой ниткой и передавал дальше опытным работницам на сооружение выводов и заливку герметиком. Такова поначалу была механизация.
Но больше всего я любил бывать на авиазаводе, в просторных высоких ангарах, где гордо стояли самолёты, уже готовые к тому, чтобы стать другом прилетевшего за ним лётчика.
***
Переломный сорок третий… Мне уже шестой год.
Чёрно-белая фотография. Ёлка в детском саду авиазавода. Новогодний праздник. Ёлка наряжена стеклянными шарами, пиками, хлопушками, силуэтами зверей из разноцветной фольги. Игрушки тоже изготовлены на заводе из отходов производства (некоторые игрушки той поры сохранились, ими дорожу).
На переднем крае у ёлки трое ребятишек, играющие персонажей из сказки «Три поросёнка». Светлые (наверное, розоватые) комбинезончики, шарфики бантом и чёрные шляпы-котелки. Руки у детей согнуты в локтях, подняты над плечами. Крайний справа – это я, хорошо, контрастно получился. Выражение лица очень наивное, нежное. Тёмные глазки, взгляд выдают и характер – очень доверчивый, порой до наивности.
В период разгула Перестройки 90-х, когда в «оборонке» зарплату не платили, многие сотрудники бросились в торговлю, в предпринимательство. Мне также предлагали возглавить некоторые АО, но жена отнеслась к этому отрицательно, с улыбкой любящей женщины сказала: «Посмотри на это фото. Выражение лица не изменилось, такой же наивный, доверчивый. Тебя любой обманет».
Но пока ещё война… И ёлка в детском саду. Детям были подарочки от Деда Мороза в виде двух конфеток под ёлкой. Но мне конфеток не хватило. Я тихо заплакал. Заведующая начала разбор ситуации, оказалось, что две конфетки прикарманила одна из воспитательниц. Воспитательница расплакалась, вернула конфетки… Наверное, уволили – больше я не видел её. Теперь через много лет, мне стыдно, и я сожалею, что поднял шумиху из-за конфеток, надо было промолчать – ведь у неё тоже, наверное, были дети. Но я-то был ребёнком…
Переломный сорок третий… И встреча Нового года для взрослых, в нашей комнате, метров 20-ти, где живут мама, папа, я и бабушка. И главный тост – конечно, за скорую Победу. И главный гость – прямо с фронта в краткую командировку приехал друг детства отца – майор Александр Давидович Крутянский, главный связист одной из армий. После войны Александр Давидович, закончив артиллерийскую академию в Ленинграде, станет полковником и будет работать доцентом на кафедре в той же Академии.
С нами в Новый год подруга мамы Клава и киевские друзья-сослуживцы Лиза и Иосиф, дядя Сеня, так я его всегда называл, – это была уже дружба на всю оставшуюся жизнь. Лиза и Иосиф после войны работали в Москве, в конструкторском бюро вертолётов знаменитого Миля (создателя серии вертолётов МИ, выпускаемых до сей поры). Когда я учился в аспирантуре в Москве, я частенько останавливался у них. Таким другом был и дядя Сеня, он остался работать в Новосибирске, был очень уважаемым начальником отдела в конструкторском бюро авиационного завода. С нами ещё Константин Николаевич Мицкевич – авиа-технолог из Ленинграда, красивый крупный мужчина. В 37-м его арестовали в общем потоке специалистов, но с началом войны выпустили и прислали в Новосибирск на завод. В дальнейшем он вернётся в Ленинград и будет также работать авиа-технологом.
Война ещё идёт, но уже на переломе. Настроение приподнятое, оптимистичное. И главный тост: «За скорую Победу, за Победу!» Не помню, чтобы было шампанское или вино. Скорее всего, отмечали разведённым спиртом, его на заводе было много. Не помню тоста за вождя, хотя и это, наверное, было. И. Сталин зорким взглядом наблюдал за всеми с многочисленных портретов на заводе. Вождя чтили и мама, и папа. У нас был прекрасный портрет – И. Сталин прикуривает трубку. Такой портрет подарил «Сам» Александру Сергеевичу Яковлеву, он подарил копию директору завода генералу Лисицыну (не помню и.о.), а мама сотворила копию для нас. Конечно, многого мы тогда не знали. И жили только с мыслью о Победе.