Ода на смерть оборотня

История шестая. О Светлом Ирии и молодильном яблочке

На море, на океане, на острове Ирии стоит светел сад. В том саду деревья чудесные, что ни в сказке сказать, ни пером описать. На ветвях растут плоды невиданные и благоухание износят чудное. Живут в саду птицы райские: Гамаюн, Сирин, Алконост и Стратим, та, что моря колеблет и крылом машет.

Лики у них женские, тело же птичье, а голоса сладки, как сама любовь.

Вон, прекраснейшая дева-птица клокочет:

– Смертный, убери!

Смертный

…какой солнечный день.

В саду все дни солнечные. Ночей здесь не бывает. Солнце от глади моря-океана отталкивается да и сызново поднимается. Иной час по три раза обернётся. А иногда застывает неподвижно. Работу справлю, отдохну, снова за лопату – солнце стоит привязанным телёнком.

Скрип-скрип-бум – колесо самодельной тележки свернулось. Ничего, дело привычное: вбиваю непослушную ось придорожным драгоценным камнем. Скрип-скрип-скрип – дальше везу пахнущий груз.

Моя наипервейшая задача – содержать райский сад в чистоте. Он не мал, не велик, – обойдёшь, ноги не собьёшь. Хозяйки сада – девы-птицы – твари диковинные, волшебством от когтей до макушек начиненные. Но отходы у них чисто птичьи. Курочка по зёрнышку клюёт, а весь двор в помёте.

И я убираю, чищу, нагружаю. Долго ли, коротко, усердно скрипит тележка худым колесом.

Вот и сейчас у яслей вычистил славно, гладко, до соринки. Можно отдохнуть – без передышки и орёл не летает. У меня же брюхо трели выводит почище весенних соловьёв.

Набиваю подгнившими плодами и ягодами плетёную корзину, да и иду к молочной речке с кисельными берегами.

Та река лениво тянется через весь сад. Её водами кормлюсь, моюсь, постирушки правлю.

Набрал в самодельный кувшин молока да оторвал кусок берега, сунул в корзину. И бреду домой, на самый верх башни, где на крыше отдыхают облака.

Где райскому саду конец, а синему морю-океану начало, стоит каменная башня. Высоко подниматься по узким стёртым ступеням, да я привыкший. Справа – стена, слева – стена.

Всего-то три передышки на ступенях, и моя комнатушка: пять шагов из угла в угол, три – вдоль стены. Сквозь дыру-окно дым улетает, солнце освещает да любопытный ветер заглядывает.

Есть каменный очаг, полати, чурбан вместо стола – вот и всё убранство. На полатях – гусли. Сажусь рядом, провожу пальцами по струнам, те отзываются переливчато. Душеблагостно как! Жаль, умею песни складывать только в голове.

Сейчас у меня – бывает же радость! – удача в мешочке на поясе. Скорей его снимаю, чтоб в ладонях понежить.

У золотой кормушки сказочных дев среди шелухи и плевел достались нетронутые пшеничные зёрна. Обычно Жар-птицы саранчой всё подъедают вчистую. А тут разодрались, раскудахтались; зёрна из яслей и просыпались.

Позже из пыли выгреб целую горсть, спрятал в поясной мешочек. Сейчас разотру на камнях, замешу на серебряной воде. Раскалённые камни зарумянят пшеничную лепёшку. Такой нечастый, желанный, славный – хлеб! Не всё молоко с киселём хлебать.

Только потянулся за камнем – сверкнуло у окна отблеском. Пронеслась кругом жёлтая молния, да так шустро – глазом не уследить. Шумнула, пискнула. Что за чудо?

Вслед шмякнулась в оконную дыру коряга. С грохотом протащилась за привязанную лиану, оставила в пыли борозду. У коряги вьётся яркий комок – толи зверёк, толи птичка. Размером с яблоко, а цвет, что плод с дерева под названием кисляк. Потому что кислый.

Тем временем коряга зацепилась за створ окна, лиана задёргалась. Смекаю: поднимается кто-то по каменной стене. Что за сорви-голова? Сильнейший колдун, не иначе.

На Светлый Ирий-остров ни конному, ни пешему, ни по воде ходу нет. Вокруг лишь море-океан до конца мира. Если покажется парус на горизонте – поднимается на крыло Стратим-птица, та, что моря колеблет. После по берегу обломки собираю, в очаге жгу.

Сколько я здесь – ни одной живой души.

Но ведь не чудится: дёргается верёвка, вздрагивает коряга. Сверху присел кисляк, лапки свесил. Покрикивает тонким голосом:

– Быстрее! Выше! Сильнее!

Спрятаться бы под полати, да ноги одеревенели, а на спину словно несколько пудов подвесили.

Так и сижу – пень пнём. Мешочек с зерном прижимаю.

Ратибор

Прадед мой, Слав, небывалой смелости и расчетливости был человек.

По семейному преданию, Слав в одиночку одолел клыкастого оборотня, орду недругов и дикого зайца. Раскидал, растоптал врагов, спас родную деревню от нашествия нечисти, за что и удостоился права открыть на торговом пути харчевню.

На самом деле было так: прадед накопил деньжат на  постоялый двор. Назвал «У оборотня».

Мужики ругались: не призывай горе, не буди лихо. Не нужна в деревне нечисть, даже шутейно. Собрались артелью Слава поколотить.

Но прадед был не из хиляков, а взял полено да разогнал побойщиков. Пригрозил, что самолично над воротами намалюет лютого зверя: с когтями, клыками, недобрым оком. Уже приказал ягоды варить на краску. Но пришли к нему молодые бабы, девки, в ноги поклонились, пирогов принесли да браги. Просили: не привечай зверя, не зови в деревню беду. У нас детушки малые, не губи, мил человек.

Так харчевня сменила название на «Печёный заяц».

Над дверями жжённой костью Слав изобразил зверька. Смешного, на задних лапах, с разнодлинными ушами; рядом, в круге, – отпечаток звериной лапы: не то медвежьей, не то волчьей. И повелел уважительно воинов привечать.

Особенно богатырского сложения, с медными волосами и медовым глазом.

Говорил, что такой воин однажды спас прадеда, прабабушку Гостену, ведунью Жураву и защитил жителей поселения от нечисти поганой, от смерти лютой.

Мне прадедов оберег из серого металла с отпечатком звериной лапы от отца достался. Храню его в полотняном мешочке в тайном месте.

На удачу и отворот злых духов.

И, знаете, помогает.

Смертный

В окне показались ладони с крепкими пальцами, затем копна медных волос. Поднялось запыленное лицо с аккуратной бородой. Широкие плечи протиснулись, и ввалился человек. Встал, выпрямился, закрыл собой проём окна. Сразу сделалось темно и тесно.

Я скорей мешочек сунул за пазуху.

– Тут человек. – Незванный гость отряхнул на плечах волчью шкуру; посыпалась на пол каменная пыль.

– Он – безъязыкий калека, – чихнул кисляк. – Смертный не помеха, не в штанах прореха.

– У тебя нет штанов.

– Штаны не важны. – Разговорчивый плод почесал передней лапой нос. – Прочешу птицефабрику с яблоком. Жди, я на догляд!

И исчез. Будто не было.

Я сижу желторотым птенцом. Мне бы испугаться велик-гостя: его волчьей шкуры на невозможных плечах, медной гривы волос, рук с лопату, сильных движений. Но почему-то не боязно.

Гость слегка склонил голову:

– Гой еси, хозяин. Прощения просим, что не званы.

Голос глубокий, как колодец, мягкий, как сон; серьёзный такой голос. Долго я не слыхивал ничего, кроме птичьего клёкота и райских трелей.

Спрашивает:

– Как имя твоё? Ты человек?

Широко развожу руками. Имя? Я не знаю, как матушка звала. Девы-птицы кличут Смертным; Жар-птицы – «Фу, русским духом пахнет». Человек ли я? Если поразмыслить: перьев нет, крыльев нет, хвоста не имею, голоса тоже. Безголосый я, немой.

Велик-гость снова взглянул пристально, ажно жуки по хребтине пробежались; глаз цвета спелого медового фрукта.

– Да ты без памяти! Птицы Сирин песни слушаешь?

Слушаю! Слаще тех песен и не сыскать.

– От этих песен ты себя забыл. Негоже без памяти, будто в неволе – злодей да лиходей легко верх возьмут.

Гость привычным движением откинул волчий плащ, оттянул пальцами кожаную тугую повязку на крепкой шее.

Приметная повязка – изящной работы вещь. Только зачем она велик-гостю? Ошейник в кожу впился, из-под него сукровица сочится.

Знаю, средство чудодейственное. В саду под мхом колодец: тяжелую крышку откинуть – внизу плещется мёртвая вода…

Не успел я мысль додумать, как гость рядом оказался; мне на лоб ладонь легла. Ох, и тяжела ладонь, аж дух перехватило.

Тут вихрь в голове зашумел, закрутил. Ноги подкосились, проглотило меня чёрная бездна.

Баян

Ох, и тяжелая ладонь у гостя. В голове зашумело, закрутило, утащило в чёрное небытие.

Как на полатях очнулся, глаза открыл, тут и вспомнил. Как есть вспомнил!

Себя вспомнил. Мать, отца, какого я роду-племени. Имя мне Баян, немой от рождения. Корабельщики мы: отец – кормщик; я ему в море был первый помощник.

Ладья наша заплутала в неизведанных морях. Уж начали всем богам молиться.

Вдруг вдалеке остров. Обрадовались: жить-то хочется.

Тут явилась Стратим-птица, та, что моря колеблет, и воскликнула:

– Выбирайте мне одного корабельщика в жертву!

В морях трусы не водятся. Корабельщики натянули луки, нацелили каленые стрелы. В ответ поднялась смертная волна выше лесу стоячего. Я сразу смекнул: спасения от смертной волны не будет. Осталось на морских богов уповать, да неведомо, помогут ли те боги!

Тогда я, сын кормщика, отрок Баян, прыгнул за борт. Тяжёлым камнем пошёл на дно: принимай жертву, Стратим-птица. Проглотили меня холод и чернота.

Будь здрав, отец; живите, славные корабельщики!

После очнулся  на мягкой траве под деревьями невиданными. Густой воздух приторнее мёда. Кучерявые облака в море любуются.

Встал, отряхнулся, да взялся обеими руками за лопату с тележкой, словно для этого и родился. Отныне и навсегда. Сколько я здесь обитаю?

– Долго, – отвечает гость. Ишь ты, чужие мысли разумеет. – Зим и вёсен не меньше десятка прошло.

Не успел я удивиться, за стеной вдруг рёв Алконост-птицы. Громкий, чаячий. Удар колыхнул башню. Рассерженный крик заново резанул ухо.

Зыркнула в окне жёлтая молния, взвизгнула. Это кисляк ворвался и прыснул под лавку. Велик-гость же мгновенно ввинтился следом, соломенный матрац приподнял. Там и замер.

Тут же в окне показалось всклокоченная голова Алконост-птицы – коса растрепана, кокошник на боку. Дева царапнула когтями об камни, огляделась буйным взглядом, открыла уста сахарные:

– Где? Убью!

Вопль швырнул меня на пол, обезмыслил.

С трудом себя в кучу собрал. Чуть приподнялся, жестом спросил:

– Чего изволите, прекрасная?

Новый крик всколыхнул рубаху на спине. Отозвались жалобно гусли. Я носом рухнул обратно в пол.

Слышу, оттолкнулись острые когти, царапнули об каменную стену. Захлопали вдали крылья. Девы-птицы грозят на всё море-океан, до горизонта:

– Найду! Убью! Растерзаю!

Я замер, от греха подальше. Долго лежал, крики за стеной слушал. Но как зашуршало в комнате, глаз приоткрыл.

Гость уж вылезает. Пыль с рубахи и кожаных портов стряхивает. Подмигивает:

– Строга твоя хозяйка.

Появился из-под полати и кисляк, серый от пыли. Грозно трясёт пушистым кулачком:

– Курица как фурия!

Гость к нему обратился:

– Тебя чуть не склевали!

– Кур пасти, добра не обрести!

– Ёршик, магния помешала?

– Вот тебя, гусыня, в ощип! Я чуть не охрип!

Велик-гость быстрым движением схватил желтый комок, но тот вдруг исчез. А появился над полатями, грозит в сторону окна:

– Если повезёт, никто из вас не умрёт!

Велик-гость не отстаёт:

– Ты от всякого уйти способен! В это, как его? В иное измерение. Как же случилось, что чуть не поймали? Сильная магния?

– Магния? Что за…?

– Ты говорил: в саду есть кривое поле магния. Мол, из-за травы этой портал не открыть. Пришлось мне плыть подобно рыбе морской.

– Дурак сам себе враг!

– Что за трава такая – магния? Почто не люба? Чихаешь с неё или горька, как лебеда?

Кисляк наконец перестал кричать. Повис в воздухе, лапки на пушистой груди сложил, крылышки затрепетали быстро-быстро.

– Искривленное магнитное поле. Поле! Магнитное! – Он застонал и закрыл круглые голубые глаза ладошками. – О! Чем я провинился, что связался с тобой, умнейшим оборотнем этого мира?

– Старушку обидел. – Предположил велик-гость. В глазах запрыгали медовые искорки. – У младенца свистульку отнял. Поперёк лавки спал.

Кисляк надулся. Растопырил шерсть иглами. Я тихонько отодвинулся – не ровен час лопнет, окатит жёлтым соком. А вдруг ядовит?

Велик-гость ко мне повернулся:

– Давай снова знакомится, человек.

Он назвался Тенью. Просто Тенью. А летающий кисляк – вовсе не говорящий плод и не мелкая птичка, а сам Ершинингельд Георг Теодор Рембрандт да Винчи, Житель Лучшего Мира. По-домашнему, Ёршик.

Житель Лучшего Мира посмотрел на отражение в моих глазах, вздохнул и пробормотал:

– С умным разговориться, что мёду напиться.

Тень чистой тряпицей убрал пыль с лица, тщательно обтер ворчащего Ёршика. Потом мы втроём сели на пол.

Тень рассказал о том, как три дня и три ночи под водой плыл (я так и знал – колдун!), от дев-птиц в прибрежных кустах прятался, в подходящий час по каменной стене мухой полз.

Зачем они здесь? Что в Светлом Ирии нужно? Неужто худое задумали?

– У Кощея есть колдовская вещь. Наливное яблоко катится по серебряному блюду, всякое место мира показывает. Любое, что пожелаешь. Вот однажды пришёл Кощей, а волшебное яблоко съедено.

– Враки! – со стороны кисляка, то бишь, Ёршика, зажужжало рассерженным майским жуком.

– Я-то знаю: его сгрыз прожорливый…

– Пустой трёп и поклёп!

– Будь по-твоему: яблоко пропало. На волшебном блюде остался лишь огрызок с отпечатками малых зубов. И вот я со строгим приказом: добыть новое, молодильное, с райского сада.

– И я. Без меня не справится. – Важно подтвердил Ёршик.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Стали мы думу гадать, как молодильное яблоко из-под птичьего вострого глаза унесть.

Ёршик назвал затею:

– Замысел «Ять».

– Почему ять?

– Чтоб никто не прознал!

Стол кинули на топчан, сгребли в угол песок и сухие листья. Тень концом палки изобразил на земляном полу неровный круг – будто колесо тележки обвёл.

– Это – остров Ирий посреди моря-океана. Мы вот тут, в башне, сверху.

Гость начертал башню – на печную трубу похожую – взял с корзины плоды, пристроил их на картинке. Сначала большую, тёмную ягоду – называю её семянкой.

– Смоковница это, иначе инжир, – объяснил гость.

Рядом пристроил жёлто-зелёный плод кисляк.

– Цитрон. Противен, но иногда пользу имеет.

Затем – высохший финик с прилипшим птичьим пером.

Беру из корзины яблоко, втыкаю посреди нарисованного острова: дерево волшебное с золотыми плодами тут. Пальцем обвожу вокруг – заслон великий – забор за семью замками.

– Покажи путь к яблоне.

Я головой трясу: к молодильному дереву ходу нет: ни с тележкой, ни на смотрины, ни просто так.

Был случай: убирал мусор, задумался, приблизился к ограде. От крика колыхнулась земля. Сверху на меня могильным камнем рухнула Алконост-птица – когтями драла, крыльями забивала. Закричал тогда от боли и страха, погибель близкую почуял. По крику признала меня Алконост-птица, заклекотала, швырнула прочь.

Еле выжил, покалеченный. Дополз до колодца, из последних сил откинул тяжелую крышку, вытащил берестяную лохань. Мёртвая вода излечила, не успел кровушкой истечь.

Тут я рубаху задрал, повернулся – глядите: полспины будто медведем поломано. На голове шрамы и редкий волос тоже оттуда.

– Озорница эта птица! – Присвистнул Ёршик.

Тут я вспомнил. Как валяла меня Алконост под волшебным деревом, после выпал из дыры в рубахе мятый яблочный ломтик. Я его укромно припрятал, да забыл.

Кидаюсь в угол, отгребаю песок, царапаю ногтями камень. Тот не сразу, но поддался. Из ниши достаю кусочек яблока, с мизинец, прозрачный, как янтарь, с семечкой – ясной звёздочкой. Пахнуло свежим ароматом, будто только сорвано.

К гостям оборачиваюсь, держу кусочек на вытянутой ладони. От него руке тепло, солнечный лучик.

Тень посмотрел на яблоко, на меня; принюхался.

– Человек, – говорит, – съешь-ка его.

Съесть? Вот немыслимое кощунство! Ни за что!

– Съешь, говорю. Яблоко чудодейственное, сплошь эликсир. За такой кусочек полцарства предлагают.

 Запретный плод. Нельзя! Я даже глаза прикрыл от приказного взгляда.

– Жуй! – такому голосу сопротивляться немыслимо.

– Яблоко на ужин – и знахарь не нужен. – Вторит Ёршик.

Мысль бьется: «А ну как прознают девы-птицы?», но кто слушает ту голову! Пальцы сами собой кусок в рот положили, зубы жевать принялись. Я сглотнул, прислушался и глаз открыл.

Тень и Ёршик смотрят,  головы склонили на бок.

– Ваш вердикт, знахарь?

– Человек стал строен и ладно скроен.

– Щёки зарумянились.

– У молодца кудри вьются у лица.

– Взгляд просветлел.

– Жить будет. – С сожалением подытожил Ёршик.

Я за голову схватился: шрамы исчезли, а волос прибавился. Спину ощупал – рубцов словно и не было.

Не мешкая, до земли поклонился:

– Благодарность вам век по веку.

– Человек, – Тень зубы обнажил в улыбке. Ух, таким зубам любой орех мягок. – К тебе голос вернулся.

И вправду, говорю! Вот так яблоко – чудо-чудесное!

– Баян имя мне! Баян!

Эх, даже в присадку по комнате  прошёлся! Тень улыбается, а жёлтый Ёршик хохочет меня громче, в лапки бьёт.

Когда восторги утихли, стали дальше думу думать.

– Ну-ка, укажи излюбленные места дев. – Тень подаёт зелёные ягоды. – Это оливки, – объяснил попутно. – Где стражницы спят по ночам?

Ночь. Не бывает в саду ночи, светло круглый год. Спят девы-птицы редко, по-очереди, а волшебную яблоню с каждой стороны доглядывают. Отмечаю оливками жердочки стражниц. У яслей бдит Гамаюн, на высоком дубе – Сирин, у берега – Статим, та, что моря колеблет и крылом машет; подле самой яблони… Где ещё ягоды?

– Ты снова?

– Голодное брюхо к свершениям глухо! – Ёршик фыркнул, заглотил оливку и запустил острые зубки в грушу, больше его самого.

Где же моё гостеприимство? Скорей наливаю в миску молочной реки, достаю кусок бережного киселя. Угощайтесь, гости незваные, дорогие. Вот и мешочек: в нём – хлебные зёрна.

Ёршик на зёрна скривил мордочку. Оторвался от груши, сунул палец в молоко. Фыркнул, облизнулся и нырнул в миску. Лёг на дно, пускает пузыри.

Велик-гость на угощения поглядел да достал из-за пазухи чистые тряпицы. Разворачивает и мне протягивает.

Райские птицы! Благоухание чудное! Сокровище великое!

Развернул, а там розовые куски мяса с прожилками, аж светятся. В другой  – половина каравая. От ноздреватого духа у меня и ноги подкосились. Я уж не помню о таких чудесах. Руки сами собой потянулись, повисла на подбородке ниточка слюны.

– По нраву?

Зачем спрашивает? Я ж на месте умираю от наслаждения – хлеб! Земной хлеб – слаще райских кущ и прозрачных медов. Стою, нос в каравае, нюхаю-не нанюхаюсь. Жирной землёй пахнет, прохладным ветром, мозолистыми руками, дымным очагом, мамой.

Велик-гость посмеивается:

– Значит, по вкусу придется и напиток.

Извлёк из-за пазухи кувшин формы удивительной – узкое горло, острое дно, на боку узоры нарисованы.

Ёршик в молоке забулькал.

– Дар подземного бога Харона. – Тень кувшин подал. – Тебе хватит и глотка.

Ох, и вкусный тот глоток!

…качается стена… Небо в окне меняет тона, облако отрастило вдруг штаны, улыбается нахально и едко…

У лица мельтешит жёлтое пятно. Отмахиваюсь – не мешай! Хорошо мне – малые пташки поют. А пятно не исчезло, наоборот, по носу щёлкнуло.

– Был Баян, стал болван.

– Баян! Эй! Эвон тебя как с единого глотка развезло!

– Вино колдунов не для слабаков.

Дальше помню плохо.

Сквозь мутное болото пробивается гостей беседа.

– А что, если…

– Нет!

– Моя идея – панацея!

– Не буду обмазываться птичьим дерьмом!

– Во-первых, это гуано, а во-вторых…

– Предложи ещё раз – отведаешь полной ложкой, с добавкой!

Ик! Ик! Ик! Это моё нутро предательское. Сунули под нос миску с молоком. Выпил, подавился жёлтой шерстью. Икота перешла на Федота, с Федота на Якова, с Якова…

– Что с ним?

– Ворожит помаленьку.

Лежу. Отчего пол качается? Сквозь дремоту слышу:

– Клади фрукты! Где должен быть командир? Впереди, на лихом коне!

– Увы, нет коня, а у тебя – ума.

– Не умею я обращаться в змею! Соблазнять дев не буду! Нам яблоко украсть надобно, а не познать сущее.

– В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок.

            Жаль, сады сторожат и клюют без промаха в лоб.

Эх, красиво! Под гусли бы такое спеть.

– Ты всерьез предлагаешь подкинуть девам плод с надписью «Прекраснейшей»? И пока они дерутся, стащить яблоко? Думаю, птицы грамоту не разумеют!

– Подстрелить стрелой калёной с нитью привязанной? За нить подтянуть? Это, конечно, дело. Только Кощей не обрадуется дырявому яблоку. Если оно на серебряном блюде кривду покажет?

Тут я проснулся. Захотелось пить. Нетвердо поднимаюсь на ноги, вижу кувшин. О, ещё бы глоток дивного вина!

И валюсь назад от резкого крика. Кувшин выпал, стукнулся о пол и разлил винную дорожку.

В окне Гамаюн-птица распахнула уста сахарные – завопить в другорядь. Но принюхалась. Вытянула шею. Раздула тонкие ноздри, учуяла аромат пролитого вина. Звякнули золотые украшения в густых волосах, бряцнули усереги на висках.

Взмахнула крылами и молвила дивным голосом:

– Дай!

Девам-птицам перечить нельзя. Склоняюсь:

– Приветствую, светлая! Ик!

– Дай! Дай!

Падаю ниц. Стены со мной качнулись.

– Да, светлая! Окроплю в яслях белоярово пшено!

– Дай! Дай! Дай!

– Уже бегу!

Гамаюн-птица оттолкнулась от стены, отлетела от окна. С криком: «Дай! Дай!» захлопала крыльями. За ней потянулась стайка Жар-птиц: эти завсегда там, где жарко.

Тень отлип от стены, почти невидимый серый на сером. Внимательно взглянул:

– Домой хочешь?

Хочу. Теперь, когда память возвратилась, нет желания сильнее.Не буду в саду жить, удавлюсь на осине. Или проберусь к яблоне, пусть меня Алконост-птица раздерёт клочки. Но и тогда тоска не пройдёт по родимой стороне.

– Есть план. Ты с нами?

Да я готов райский сад по листику разобрать за возможность воротиться. К матери, к отцу.

– Ты, Баян, для крылатых дев не жалей: чтоб пшено вином напиталось: райским птицам греческое угощение, что роса. Слушай внимательно: сделаем так…

Ершинингельд Георг Теодор Рембрандт да Винчи, Житель Лучшего Мира

Тень объяснил смертному задачу: напоить птиц-кур, а когда захмелеют, закурлыкают или спать повалятся, подать сигнал.

Понял ли? Человек, как яблочный кусок сглотнул, так не перестаёт улыбаться. Мурлычет себе, радуется, будто эндорфинов наелся.

– Надо чтоб сигнал в башне услышали. – Хм, человек не настолько туп, как кажется. – Если громко шумну, потревожу дев-птиц.

Сую ему обломок дудки. Эх, хороший был прибор, сам настраивал ультразвук на мозговые волны земной нечисти. Столько клыкастых громил от того сгинуло!

Тень почесал ручищей затылок – помнит катакомбы! После той встречи свисток уж никому не повредит: звук  в иной терции и в четверть силы. Даже такие гениальные творения не выдерживают удар камнем.

Условились: один свист – опасно, два – приготовиться, три – путь открыт.