Девушка и черепаха. Демантоид

Глава 6. Оранжерея

В Одинцово не могло не быть рынка, полного клубники в середине июня. Страна большая, и на юге уже снимали урожай не первую неделю. Но если он заедет на рынок, тогда как-то не с руки будет ехать с ней к Райкину, она могла и отказаться. Так что Роберт выбрал дорогу, которая проходила как можно дальше от города.

Он прекрасно знал одно место, где можно было купить отличную клубнику, и зарулил на рынок в Горках-2.

Остановив свою «вишенку» на паркинге перед рынком, где таких, точнее, такого же класса, но других цветов и конструкций, было пруд пруди, Роберт спросил:

— Вы со мной пойдёте за клубникой или доверите мне самому справиться с поручением?

— Отчего же мне с вами не пойти? — вошла в раж Мила. — Вы, наверное, забыли, что нужно ещё и молоко. Вот я и прослежу.

Они вышли из машины и отправились на рынок.

Сделали примерно десять шагов и услышали возглас:

— Роббин! Что это ты тут делаешь? — громко удивлялся молодой мужчина в светлом тренировочном костюме и в смешной панаме с пуговкой, какие много лет назад носили дети в старых советских фильмах. Но эта панама явно была чуть изменённой репликой и выглядела очень стильно.

— Мне срочно нужна клубника. Познакомься, это Мила, — представил Роберт свою спутницу. — Мила, это Игорь, мой старый ненавистный друг и конкурент.

— Рада знакомству, — Мила за словом в карман обычно не лезла, — я в восторге от вашего головного убора, — обратилась она к Игорю.

— Польщён, что и говорить, — хихикнул тот. — Хорошей клубнички! — он подмигнул, кивнул, сделал жест рукой, который означал, видимо, «пока-пока», и продолжил свой путь куда-то там.

Внимание на его шутке никто не заострил.

— А вот и клубника! — воскликнул Роберт.

В машину они несли хорошо упакованный ящик первоклассной клубники и две бутылки фермерского молока «Коровка божья».

В салоне запахло ягодами.

Через двадцать минут они уже въезжали во двор Филиппа Александровича Райкина.

Дом реставратора прятался в глубине участка, утопая в зелени так старательно, будто стеснялся своей замысловатой архитектуры. А посмотреть было на что. Красный кирпич, увитый диким виноградом, узкие окна со свежевыкрашенными салатовыми решётками, стилизованными под старину, качественно уложенная черепичная крыша с петухом на флюгере — всё это выглядело как декорация к фильму о русских усадьбах, только небутафорская.

Роберт заглушил мотор и повернулся к Миле.

— Двадцать минут, — сказал он. — Максимум полчаса. Я не просто так. Постараюсь побыстрее, а потом мы все пообщаемся.

Мила смотрела на дом, на эти уютные, обжитые стены, и чувствовала, как отпускает московское напряжение. Здесь пахло не выхлопными газами, а мокрой после недавнего полива или дождя землёй и ещё чем-то сладким, цветочным.

— Хорошо, — кивнула она. — Двадцать минут.

Роберт сделал вид, что получил разрешение или она подписала ему выгодный контракт. Им обоим нравилось подыгрывать друг другу.

«Какой он смешной, как будто от меня реально что-то зависит». Ей нравилось, что он был вежлив и как бы спрашивал её мнение. Играл, конечно, но очень умело.

— Я быстро.

Он уже взялся за ручку двери, когда со стороны дома послышались шаги. Из-за угла вышел молодой парень в рабочих штанах с накладными карманами по бокам и клетчатой рубахе поверх футболки, с секатором в руке. Лет двадцать пять, русый, коротко стриженный, с открытым, чуть смущённым лицом. При виде машины Роберта он не выказал ни удивления, ни подобострастия — только приветливо кивнул.

— Алексей, — коротко представил его Роберт. — Правая рука Филиппа Александровича по садовой части. Лёша, это Мила. Я на полчаса к Филиппу Александровичу. Ты не покажешь ей оранжереи? А то она завянет в машине.

Двадцать минут превратились в полчаса, но Мила сделала вид. Что не обратила внимания.

— Почему это я завяну? — фыркнула Мила, но из машины вышла.

Алексей улыбнулся ей просто и открыто.

— Хотите посмотреть? У нас там такое... — он запнулся, подбирая слово, — такое разнообразие. Хозяин коллекционирует. Я соберу вам букет, если понравится что-то.

— Спасибо, — Мила обернулась на Роберта, но тот уже почти скрылся за дубовой дверью. Только мелькнул серо-голубой рукав.

— Пойдёмте, — позвал Алексей. — Осторожно, тут ступенька.

Оранжерея оказалась вовсе не стеклянным сараем, а целым комплексом — три высоких арочных строения, соединённых переходами. Внутри было влажно, тепло и пахло так густо, что кружилась голова: смесь земли, прелых листьев и терпких, почти лекарственных ароматов.

— Ух ты! — выдохнула Мила.

Алексей довольно хмыкнул.

— Это ещё что. Пойдёмте дальше.

Первый зал был отдан декоративному цветоводству. Здесь цвели розы невероятных оттенков, от чёрно-бархатных до зеленоватых, и крупные пионы клонили головы под собственной тяжестью. Но Алексей провёл её мимо, лишь кивнув на цветы: «Это для хозяйственных нужд, для букетов заказчикам».

Второй зал оказался странным. Здесь не было буйства красок. Наоборот — серо-зелёная, серебристая гамма, узкие листья, невзрачные цветки. И таблички. Много табличек с латинскими названиями и предупреждающими значками. Некоторые растения росли в глиняных горшках.

— Это «аптекарский огород» Филиппа Александровича, — негромко сказал Алексей. — Только не аптекарский в обычном смысле. Он его называет «Сад Синей Бороды».

Мила наклонилась к ближайшему растению — невысокий куст с тёмными резными листьями и фиолетовыми колокольчиками. Табличка гласила: «Аконит. Борец. Чрезвычайно ядовит. Дыхательная недостаточность».

— Ого, — она отшатнулась.

— Не бойтесь, через кожу не действует, — успокоил Алексей. — А вот пробовать не советую. Вон там, дальше, болиголов, наперстянка, беладонна. А в том углу, под плёнкой, самое интересное — мандрагора. Цвела в мае, сейчас отдыхает.

Мила смотрела на эти аккуратные, ухоженные грядки и думала: «Чего только люди не делают в этой жизни». Кто-то коллекционирует яхты, кто-то — деньги на счетах, а кто-то выращивает смерть в горшочках и называет это красотой. И ведь действительно красиво. Жутко, но красиво.

— А зачем ему это? — спросила она.

— Говорит, чтобы помнить, — Алексей пожал плечами, — что самая большая красота и самая страшная сила часто растут из одного корня. Он вообще философ. Идёмте, в третьей оранжерее у нас орхидеи, но вам вряд ли будет интересно, это стандартные гибриды для букетов.

— Нет, спасибо, мне и здесь впечатлений достаточно.

Алексей кивнул и вдруг, словно вспомнив, указал на маленькую грядку у входа, почти незаметную среди высоких кустов аконита.

— Вот это, кстати, редкий экземпляр. Ясенец кавказский. В народе «неопалимая купина». В жаркий день вокруг него воздух напоён эфирными маслами. Если поднести спичку, вспыхивает, а само растение не горит. Филипп Александрович его особенно любит.

Мила смотрела на скромный кустик с розоватыми соцветиями и чувствовала, как внутри шевелится смутное, ещё не оформленное понимание. Что-то про огонь, который не обжигает хозяина. Про тайну, которую можно пронести через жизнь и не сгореть.

— Я соберу вам букет, — сказал Алексей, словно почувствовав, что впечатлений достаточно. — Пойдёмте в первый зал, там сейчас как раз пионы на пике.

В это время в доме, за дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной головы, шёл другой разговор.

Глава 7. Адрес

Филипп Александрович сидел в своём неизменном кожаном кресле, обитом по бокам медными гвоздиками. Кресло помнило ещё его отца, старое, надёжное. Сам хозяин, сухой и легкий, как высушенный тысячелистник, смотрел на Роберта поверх очков взглядом, который не обманывался ни внешностью, ни статусом.

— Я вспомнил, Роб, — сказал он без предисловий. — Не всё, но главное. Сядь, не маячь.

Роберт сел на край стула. Внутри всё вибрировало от нетерпения, но он знал: старика торопить нельзя. С ним вообще нельзя было торопиться. Время в этом доме текло по своим законам.

— Черепаха, которую ты ищешь, — Райкин говорил медленно, будто перебирал чётки, — была заказана не просто как украшение. Княгиня Дулова, твоя прапрабабка, была женщиной не только светской, но и, скажем так, ищущей. Она увлекалась восточной философией, алхимией, эзотерикой. В её бумагах, которые чудом сохранились и окольными путями попали ко мне, есть упоминание о «ключах рода».

Роберт замер.

— Ключах?

— Да. Она считала, что род Дуловых — старый, сильный, но проклятый поспешностью. Мужчины погибали молодыми, женщины — в родах. Ей нужен был амулет.

Роберта прострелило одно воспоминание. Он вспомнил далёкий эпизод из своего детства, когда был с матерью на Кавказе, и те два слова «пусть ищет», сказанные женщиной в чёрном.

Райкин снял очки, протер их замшей.

— Черепаха — символ не только мудрости, но и терпения. Панцирь. То, что скрывает и защищает. Я нашёл кое-что в старых записях.

Он протянул Роберту пожелтевший конверт.

— Здесь адрес. Точнее, фамилия и старый адрес. Человек, который, возможно, был последним, кто держал черепаху в руках перед тем, как она исчезла. Не Дулова — она умерла в эмиграции. А тот, кому она передала вещь перед отъездом. Доверенное лицо. По документам — дальний родственник, но на самом деле — управляющий, спасший часть имущества. Хотя сейчас это не имеет значения, что он спас, а что нет. Отчёт держать не перед кем после революций, войн и перестроек, сам понимаешь. Фамилия его… — Райкин прищурился, — Обухов.

Роберт взял конверт.

— Обухов? — переспросил он. — Я где-то слышал эту фамилию.

— Возможно. Обуховы — старый московский род, не титулованный, но крепкий. После революции след теряется. Кто-то эмигрировал, кто-то остался. Но этот конкретный Обухов, потомок того самого, кто имел дело с Дуловой, Виктор Сергеевич, жил в Москве, в Замоскворечье, а потом вот тут. — Райкин ткнул сухим пальцем в конверт. — Одинцово. У него была жена, Евгения. Детей, кажется, нет. Если верить моим источникам, черепаха могла остаться у них. А дальше… — он развёл руками. — Ищи, Роб. Я дал тебе нить. Дальше ты сам.

Роберт смотрел на адрес, написанный старомодным, с наклоном, почерком. Одинцовский район, село Верхние горки, улица Лесная. Сердце учащённо застучало. Одинцово. Опять Одинцово. Та девушка Мила, она тоже оттуда. Какая у неё фамилия? Я ведь не спросил. Но это невозможно. Причём тут она? Чёрт, надо было спросить. Ну, так спрошу.

Он спрятал конверт во внутренний карман пиджака.

— Спасибо, Филипп Александрович. Я не знаю, как вас благодарить.

— Не благодари, — старик махнул рукой. — Ты же не ради наживы ищешь, я вижу. А ради памяти. Ради рода. Это правильно. Вещи без памяти — просто металл и камни. А с памятью — душа. — Он помолчал. — Та девушка, что с тобой приехала, кто она?

Роберт вздрогнул от неожиданности.

— Мила? Знакомая. Случайно встретил.

— Случайно, — повторил Райкин с едва заметной усмешкой. — Ну-ну. Ты, Роб, смотри, иногда случайность — это самый точный компас.

Мила стояла в первом зале оранжереи, держа в руках огромный пион нежнейшего персикового оттенка. Алексей срезал для неё ещё несколько цветов, составляя букет с той неторопливой тщательностью, которая выдает истинного мастера.

— Возьмите ещё эту розу, — предложил он. — Она называется «Поль Сезанн». Очень ароматная.

Она кивнула, рассеянно вдыхая сложный, чуть пряный запах. Мысли её были далеко. Вспоминались слова Светланы в ломбарде: «Такие предметы привлекают не всегда нужное внимание». И взгляд Роберта, когда он смотрел на неё в машине. И этот странный разговор про Врубелевский дуб, которого на самом деле не существует. И визитка в кармане с жёсткими уголками.

Она не знала, что за дубовой дверью, в полутора десятках метров от неё, старый реставратор только что произнёс фамилию «Обухов». Фамилию Дяди Виктора, мужа тёти Жени.

Рюкзак стоял у её ног, прислонённый к скамье. Внутри, в белом холщовом мешочке, в старинной коричневой коробочке, дремала золотая черепаха. Её панцирь, инкрустированный демантоидами, хранил тайну, о которой не догадывалась ни Мила, ни Роберт. Тайну, которую они оба искали. Тайну, которая только что сделала первый шаг к тому, чтобы быть раскрытой.

— Спасибо, — сказала Мила Алексею, принимая готовый букет. — Здесь очень красиво.

— Приезжайте ещё, — просто ответил он. — Хозяин редко гостей принимает, но если вы с Робертом Капраловым, то всегда будете желанны.

Мила улыбнулась и ничего не ответила.

Глава 8. Улица Лесная

Беседка у Райкина оказалась не беседкой вовсе, а настоящим произведением садово-паркового искусства — лёгкая, ажурная, из кованого металла, увитая плющом и жимолостью. Внутри круглый стол из морёного дуба, вокруг плетёные кресла с мягкими подушками в серо-зелёную полоску. Идиллия, достойная кисти Кустодиева, если бы Кустодиев писал не купчих, а венчурных капиталистов с реставраторами.

Филипп Александрович сидел во главе стола, сухой и прямой, как корень мандрагоры, и с видимым удовольствием погружал длинные пальцы в продолговатое блюдо от старого сервиза, наполненное с горкой клубникой. Клубнику помыл и выложил на блюдо Алексей. Роберт, успевший за двадцать минут превратиться из делового партнёра в почтительного «внука», снял пиджак, засучил рукава рубашки и ловко орудовал ножом, срезая хвостики.

Мила сидела напротив, чувствуя, что её изучают. Не враждебно, нет. Скорее, как гербарий — бережно, но въедливо. Райкин смотрел на неё поверх очков, и в его выцветших глазах поблескивало что-то похожее на узнавание.

— Алексей, — негромко сказал старик, — принеси-ка варенья из жимолости. Хочу угостить барышню.

Алексей, сидевший до этого с видом человека, привыкшего быть невидимым, мгновенно поднялся и ушёл в дом. Райкин проводил его взглядом и повернулся к Миле.

— А вы, голубушка, как к нам попали? — спросил он с той особенной, старомодной интонацией, которая делала любое слово похожим на цитату из XIX века. — Неужели Роберт вас похитил?

Что значит «похитил», она не поняла, но обратила внимание.

— Почти, — улыбнулась Мила, чувствуя, как под этим взглядом утаить что-либо будет трудно. — Согласился подвезти в Одинцово.

— Ах, Одинцово, — Райкин покатал на ладони крупную ягоду. — Место удивительное. Тут и Рублёвка, и хрущёвки, и леса, и болота. Вы где живёте, Мила?

— На Лесной, — ответила она, и тут же пожалела. Зачем? Зачем она сказала название улицы? Но старик смотрел так доверчиво, так по-домашнему...

— Лесная, Лесная, — задумчиво повторил Райкин. — Там же новостройки, кажется? Раньше, в мою молодость, там частный сектор был. Усадьба купца Обухова стояла, знаете ли. Красивейший дом, жаль, снесли в семидесятые.

Мила почувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие стакан с молоком.

— Обухова? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не слышала.

— Редкая фамилия, — кивнул Райкин, не сводя с неё глаз. — Обуховы — старый московский род. Не князья, не графы, но люди с весом. Ювелиры, между прочим. Нет, не сами работали — финансировали мастеров. А после революции след простыл. Кто-то эмигрировал, кто-то здесь остался, растворился в советской жизни, — он помолчал. — Я, знаете, всю жизнь коллекционирую не только иконы, но и истории. Про Обуховых много слышал. Говорят, у них был фамильный артефакт. Некий талисман, приносящий удачу.

Стакан дрогнул в руке Милы. Роберт, занятый клубникой, поднял голову и внимательно посмотрел на старика.

— Филипп Александрович, — вмешался он чуть резче, чем позволяли приличия, — мы же договорились: без страшилок.

— Ах, это не страшилка, — отмахнулся Райкин, но взгляд его оставался прикованным к Миле. — Это быль. Почти быль. — Он улыбнулся, и улыбка у него была почти детская. — Вы, Мила, если вдруг что такое найдёте — покажите старику. Интересно очень.

Мила с усилием проглотила клубнику, которая вдруг показалась кислой. О чём он? Какой талисман?

— Обязательно, — сказала она, и голос её прозвучал неестественно бодро. — Как только найду. Только знать бы, что искать.

Роберт переводил взгляд с неё на Райкина и обратно. Что-то здесь было не так. Старик явно что-то знал, что-то видел, что-то заподозрил. Но почему он молчит? И почему так смотрит на Милу? Не с подозрением — с чем-то другим, похожим на... тихую радость? Как будто он встретил старого знакомого, которого не надеялся увидеть.

— Филипп Александрович, — Роберт положил нож, — почему вы спрашиваете про Обуховых? С чем это связано?

— Всё связано, Роб, — уклончиво ответил старик. — Всё в этом мире связано. Нитка за нитку — и клубок разматывается. — Он посмотрел на Милу и вдруг спросил: — А у вас, простите за нескромность, какая фамилия, Мила?

— Ластовская, — твердо ответила Мила. — Девичья.

— Красивая фамилия, — кивнул Райкин и больше к этой теме не возвращался.

Он заговорил о погоде, о том, что Алексей отличный парень и пора ему невесту хорошую найти, а то всё в оранжереях пропадает. Сказал, что даже иногда даёт Алексею подрабатывать у других хозяев, лишь бы общался с людьми и с кем-нибудь познакомился уже. Мила отвечала односложно, механически улыбалась, а в голове билась одна мысль: «Он знает про черепаху. Или догадывается. Что это вообще за черепаха? Но откуда он знает? Как?»

Алексей вернулся с вареньем, и разговор окончательно ушел в другое русло. Райкин рассказывал о том, как в прошлом году спасал икону XVI века от некомпетентного реставратора, который перепутал какие-то краски, Мила не вникала. Роберт слушал вполуха, поглядывая на Милу. Ему не нравилось, как побледнело её лицо. Не нравилось, как она сжимает стакан. Не нравилось, что Райкин, при всём своём такте, смотрел на неё слишком пристально.

«Что-то здесь не так, — думал Роберт. — Старик что-то скрывает. Но что? И почему он заговорил об Обуховых именно при ней?»

Он вспомнил конверт в своём кармане. Фамилию «Обухов», написанную старомодным почерком. Адрес на Лесной. И Милу, которая живет на Лесной. И которая только что сказала, что не знает никаких Обуховых.

«Слишком много совпадений, — подумал Роберт. — Слишком много».

Клубника была съедена, молоко выпито, варенье оценено по достоинству. Мила отказалась от добавки, сославшись на то, что объелась и теперь до завтра не сможет смотреть на ягоды. Роберт понял намёк.

— Нам пора, — сказал он, поднимаясь. — Филипп Александрович, спасибо за приём. Я заеду на днях.

— Заезжай, — кивнул старик. — И вы, Мила, приезжайте. Алексей вам букет собрал, не забудьте. — Он помолчал и добавил тихо, почти неслышно: — Обуховы были хорошими людьми. Очень хорошими. Вы не думайте.

Мила вздрогнула, но ничего не ответила.

В машине ещё пахло клубникой. Роберт долго молчал, выруливая со двора, они отъехали прилично, и он спросил:

— Какая у вас фамилия?

— Ластовская, — ответила Мила. — Я же говорила.

— Да, помню. — Он помолчал. — А в Одинцово вы давно живете?

— Несколько месяцев.

— На Лесной, да?

— Да.

Роберт сжал руль чуть сильнее, чем требовалось для спокойной езды.

— Скажите, — он старался говорить равнодушно, но голос всё равно дрогнул, — вы действительно никого не знаете в Одинцово по фамилии Обухов?

Мила замерла. Да что это такое?

— Нет, — сказала она. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Не знаю.

Она отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица. В стекле отражался закат, длинные тени деревьев, её собственные побелевшие губы. Она врала. Отчаянно и неумело. И он, кажется, поверил. Или сделал вид, что поверил.

До дома ехали молча.

У подъезда Роберт заглушил мотор и повернулся к ней. Хотел что-то сказать — она видела это в его глазах, в том, как дрогнули его красивые губы, в том, как он сжал подлокотник. Но она не дала ему этой возможности. Выскользнула из машины быстрее, чем он успел открыть дверь.

— Спасибо за клубнику, — сказала Мила, глядя ему в ключицу, потому что смотреть в глаза было невыносимо. — И за молоко. И за Врубелевский дуб. — Она судорожно вздохнула. — Я отправила вам свой телефон в смс. На тот номер, что на визитке. Если захотите... ну, мало ли. Запишите, если надо.

Роберт достал телефон, посмотрел на экран.

— Записал, — сказал он тихо. — Мила...

— Пока, Роберт. — Она отступила на шаг, потом ещё на один. — Спасибо.

Она почти бегом бросилась к подъезду, на ходу вытаскивая ключи. Краем глаза видела, как вишнёвый «Мазерати» всё стоит, не уезжает. Как тёмный силуэт за стеклом смотрит ей вслед. Как трезубец на радиаторе тускло блестит в свете уличного фонаря.

Лифт не работал. Пришлось подниматься пешком, на седьмой этаж. Мила почти бежала, перепрыгивая через ступеньки, цепляясь рюкзаком за перила. В голове было пусто и звонко, как в колоколе.

Она вставила ключ в замочную скважину, повернула. Дверь открылась.

И Мила замерла на пороге.

В прихожей горел свет. Она точно помнила, что утром его выключала.

Мила сделала шаг внутрь, и нога скользнула по чему-то. На полу валялась тётина кожаная сумочка, та самая, в которой она нашла коробочку. Только теперь сумочка была вывернута наизнанку, подкладка разорвана.