Хуже, чем развод

Долгое молчание. Потом тихие шаги. Дверь приоткрывается на цепочке. В щели показывается бледное, исхудавшее лицо с огромными, лихорадочно блестящими глазами. Алиса выглядит намного старше той Алисы, которую я помню. Она в простом чёрном свитере, её волосы собраны в небрежный пучок.

– Вика? – её голос звучит приглушённо и хрипло, будто от долгого молчания или крика.

– Можно войти? На пять минут.

Алиса колеблется, потом кивает, снимает цепочку.

Мастерская представляет собой хаос: на стеллажах груды тканей, на манекенах наколотые лоскуты, на огромном столе эскизы, карандаши, мелки, чашки с остывшим чаем, открытая пачка печенья. В воздухе висит мелкая пыль, подсвеченная лучом света из высокого окна.

– Я не думала, что ты придёшь, – говорит Алиса, отодвигая со стула стопку журналов. – Присаживайся. Прости за беспорядок. Я почти не работаю. Это моя студия, и за аренду платить не надо. Прихожу и сижу.

– Я понимаю, – отвечаю, садясь. Стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы её не смущать. Ставлю сумку на стол рядом со стулом, на котором сижу. Никогда не застёгиваю сумки, и они всегда у меня полуоткрыты. Беспечность, но я не хожу по улицам. Замечаю, как она бросает взгляд на сумку. Да, дорогая. На мне всё дорогое. Иногда я даже не смотрю на ценник, когда мне что-то нравится.

Алиса стоит рядом со мной, упираясь задом о стол и скрестив руки на груди.

– Алиса, я не буду ходить вокруг да около. Мы с тобой оказались в центре одного и того же кошмара. Только с разных сторон.

Девушка сжимается и подёргивает плечами.

– Я ничего не знаю. И не хочу знать. Всё давно закончилось.

– Но ты знаешь. Иначе Линда не приходила бы к тебе. Она приходила за материалами Светланы. За тетрадями, записями, флешками. Верно?

Я, как всегда, с места в карьер. Когда человек немного шокирован, от него можно хоть чего-то добиться, пока он придёт в себя.

Алиса резко поднимает на меня глаза. В них мелькает страх, а за ним – что-то твёрдое, почти враждебное.

– У меня ничего нет. Всё сгорело. Я сожгла.

– Не верю, – тихо, но чётко произношу я. – Ты бы не стала уничтожать последнее, что осталось от сестры. Особенно если понимала, что в этом ключ к её гибели. Ты их спрятала. Потому что боялась. Как и я сейчас.

Алиса отворачивается, её плечи дрожат.

– Она предлагала мне деньги. Очень много. Говорила, что это просто историческая ценность для её фонда. Но я видела её глаза. Это была не ценность. Это была охота. Я сказала ей «нет». А на следующий день… на следующий день её не стало.

Она замолкает, давясь слезами, которые, кажется, уже не могут течь, а лишь жгут изнутри.

– Алиса, послушай меня, – я наклоняюсь вперёд, стараясь поймать её взгляд. – Я не верю, что это сделал Артём. И всё меньше верю, что это Мирон. Они оба пешки. Исполнители или прикрытие. Настоящий враг – это система. «Гнездо». Тот самый круг, который украл формулу, который давил на следователя, который теперь убивает тех, кто встаёт у него на пути. Они убили Свету. Убили Линду. Они могут прийти и к тебе. Потому что ты – связующее звено. Ты хранишь то, что они хотят уничтожить.

– Я никому не отдам её записи! – вырывается у Алисы с внезапной силой. Она вскакивает и начинает метаться по комнате. Бедная девушка. У неё явные проблемы с психикой. – Это всё, что у меня осталось! Её мысли, её открытия… Это её голос! Они убили её, а теперь хотят стереть всё, что она узнала! Я не позволю!

Откуда нам знать, на что они способны. Но я ей этого не говорю.

– И я не позволю, – твёрдо вторю ей в ответ. – Но мы не справимся по отдельности. Я не прошу отдать мне материалы. Я прошу стать моей союзницей. Не для мести. Для понимания. Чтобы узнать, кто стоит за всем этим. Чтобы мы с тобой могли смотреть не в спину, ожидая удара, а в лицо нашему врагу. Чтобы знать, от кого защищаться.

Алиса останавливается, прислонившись к стеллажу. Она смотрит на меня, и в её взгляде борются отчаяние, недоверие и жажда, не справедливости, а просто покоя, прекращения этого кошмара.

– Я совершила страшное преступление перед ней, – шепчет она. – Я спала с её мужем. Я любила его. Мне нет прощения. Ни в этой жизни, ни в какой другой. Я порвала с ним. Это я ушла. Не он. После её похорон я сказала ему, что каждый раз, глядя на него, вижу её глаза, которые смотрят на меня из гроба. Он не спорил. Он просто исчез. Зачем ему нужны мои терзания. Потом появилась эта Линда. И я поняла, глядя на неё, что он искал новое наказание для себя. Он каялся.

– Его наказание – его дело, – безжалостно говорю я, чтобы вывести Алису из транса, который начинает ею овладевать. – А твоё дело – выжить. И сохранить то, за что отдала жизнь твоя сестра. Помоги мне!

Мы смотрим какое-то время на друг друга в пыльном солнечном луче. В мастерской тихо, только слышится тяжёлое дыхание Алисы.

– Я не могу отдать тебе оригиналы, – наконец говорит она, обретая странное, ледяное спокойствие. – Но я могу кое-что показать. Не здесь. Не сегодня. Дай мне время. Дай мне подготовиться.

Это не отказ. Это было начало.

Я киваю, вставая.

– Я жду твоего звонка. В любое время.

Мы обмениваемся телефонами.

Я уже выхожу, когда Алиса тихо, почти невнятно произносит мне вслед:

– Она боялась не только Мирона. Она писала в своих записях о человеке, которого называла «Хранитель молчания». Он был выше. Глубже в тени. Будь осторожна, Вика.

Дверь закрывается. Я остаюсь стоять в полутёмном коридоре, ощущая, как по спине пробегает тот самый холодок, который уже становится привычным спутником.

Война.

Опасность.

Но теперь у меня есть первый, самый хрупкий и самый важный союзник.

Алиса оказалась не просто истеричной девушкой на периферии драмы, как пытается её представить Артём, а хранительницей главной тайны, и её страх совершенно понятен и оправдан. Поэтому она ему и звонила, хитрецу Артёму, она пыталась понять, может ли он, связанный с ней одним грехом, стать её союзником в борьбе за выживание, но, по всей вероятности, она не получила ответа.

Остро