Поручик Ржевский и дамы-поэтессы

У ног поэта на ковре лежала красавица-бутылка рейнского, совершенно опустошённая, а позади кресла стоял высокий пожилой слуга с гладко выбритыми щеками – Никита, всегда сопровождавший Пушкина в поездках. Очевидно, Никита уже не в первый раз повторял:

– Зачем так убиваться, Александр Сергеич? Может, ещё найдутся.

Пушкин, услышав звук открывающейся двери, медленно поднял взгляд.

– Что случилось? – спросил Ржевский.

– Я погиб, – ответил поэт, продолжая держаться за голову.

– А отчего погиб-то?

– Они пропали.

– Кто «они»? – не понял поручик.

– Не кто, а что, – пояснил Пушкин, уронив руки на колени. – Черновики.

– Что за черновики?

– Записи, изобличающие меня в том, что я бунтарь.

– Что ты бунтарь – это и так все знают, – заметил Ржевский, подойдя поближе.

– Нет, ты не понимаешь, – в отчаянии произнёс Пушкин, вскочил с кресла и начал перерывать бумаги, валявшиеся на откидной столешнице секретера. – Ну почему пропали именно эти три листка?! Почему именно они?! Боже!

– А что было на этих листках? – продолжал выяснять Ржевский.

– Послание в Сибирь, – сказал поэт.

– В Сибирь? У тебя там есть знакомые?

– Да, и много.

– Когда же ты успел завести столько знакомств? – всё ещё не понимал поручик. – Ты ведь в Сибири не бывал.

– Зато я вращался в кругу бунтарей, которые в декабре прошлого года вышли на Сенатскую площадь, – с грустной улыбкой ответил Пушкин. – Теперь бунтари сосланы в Сибирь, а у меня в Сибири появилось много знакомых.

– Вот оно что.

– И я, дурак, решил отправить им послание.

– Но что в нём сказано?

– Там сказано: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье», – процитировал поэт и добавил: – Я сам на себя беду накликал.

– Почему же? – спросил Ржевский.

– Я в том послании назвал себя свободным. Вот и сглазил. – Пушкин снова принялся цитировать: – Там было: «В ваши каторжные норы доходит мой свободный глас». Свободный… Ха! Если это послание окажется не в тех руках, тогда моя свобода, и так уже ограниченная, обратится в ничто.

– Тебя опять принудят безвыездно жить в деревне? – уточнил поручик.

– В Сибири я буду жить! – воскликнул Пушкин. – На рудниках! Но вряд ли проживу долго.

Ржевский не поверил:

– Да брось! Сколько, говоришь, было листков? Три? И на этих трёх листках ты умудрился накропать столько, что довольно для каторги?

– Представь себе!

Представить было трудно. Ржевский почесал в затылке:

– Погоди. А как же появилось это послание? Ты же сам рассказывал, что обещал государю не сочинять ничего против правительства.

– Да, обещал, – нехотя отозвался поэт.

– А теперь рассказываешь, что всё-таки сочинял.

– А помнишь, что я тебе говорил о музах? – спросил Пушкин. – Это своевольные создания. Я не могу предугадать, куда они меня повлекут. И не могу противиться. – Он бросил перебирать листки, валявшиеся на секретере, и опять плюхнулся в кресло: – Нет, это не музы, а коварные сирены. Они завлекли меня на гибель!

– Погоди-погоди, – перебил Ржевский. – Твои черновики с посланием кто-то украл? Или они просто потерялись?

– Не знаю! – крикнул Пушкин и снова схватился за голову. – Ещё два часа назад, когда я ушёл в ресторан обедать, они лежали здесь, на секретере. А когда я вернулся после нашей с тобой встречи, их уже не было.

– И ты обыскал всю комнату?

– Всю! Сам видишь. Я надеялся, что эти листы унесло сквозняком куда-нибудь или я сам сунул куда-то по рассеянности. Но нет. Их нет нигде!

Слуга Пушкина – пожилой Никита – подал голос:

– Батюшка Александр Сергеич, да не убивайся ты так! Под секретером-то мы ещё не искали.

Никита кинулся к секретеру и, несмотря на почтенный возраст, ловко бухнулся на колени, а затем и вовсе распластался на ковре, чтобы шарить рукой в тёмной щели под мебелью.

Пушкин и Ржевский целую минуту напряжённо следили за действиями слуги, а тот вдруг просветлел лицом, как если бы что-то нашёл.

– Ну? – не выдержал поэт.

Никита вытащил из-под секретера листок, а Пушкин торопливо схватил находку, но сразу отбросил и чуть не плюнул с досады:

– Это счёт одного из прошлых постояльцев.

– Больше ничего там нету, – виновато произнёс Никита, вставая с ковра, и развёл руками. – Ты уж прости, батюшка Александр Сергеич.

Пушкин молча вскочил с кресла и одним резким движением отодвинул секретер от стены. Ведь бумаги могли оказаться не под секретером, а за ним.

– Ничего кроме пыли, – подытожил поэт и обречённо вздохнул. – Значит, эти три злосчастных листка украдены. Они не могли просто исчезнуть. Но кто их украл? И зачем? Неужели у меня в Твери есть враги? Что же делать?

– В полицию обратиться, – предложил Ржевский.

Пушкин посмотрел на него в ужасе.

– Нет! Полиция не должна знать. Ведь в этих черновиках бунтарские идеи. И написано всё моей рукой. Это равносильно приговору. Что же делать?

– Ну, если в полицию нельзя, тогда я знаю, кто нам поможет, – уверенно произнёс Ржевский. – Собирайся. Едем.

– В табор? – спросил Пушкин и задумчиво добавил: – Можно и туда. Пускай цыганка карты раскинет. Авось подскажет, где искать рукопись. Или нагадает мне дальнюю дорогу… в Сибирь.

– Нет, – возразил поручик. – Нам не в таборе надо помощь искать.

* * *

Через четверть часа коляска, в которой сидел Ржевский вместе с Пушкиным, подкатила к крыльцу особняка, выкрашенного полинялой голубой краской. Гипсовые гиганты справа и слева от дверей всё так же пристально разглядывали посетителей и будто спрашивали: «Кто это явился?»

Ржевский первым выбрался из коляски, взбежал по ступеням и позвонил в дверной колокольчик. Пушкин встал рядом.

Всю дорогу поэт молчал – даже не спросил, куда лежит путь. Да и теперь, стоя на крыльце, не спрашивал, кому принадлежит жилище. Вместо этого нёс околесицу.

– Знаешь, – сказал он Ржевскому, – человек перед лицом опасности порой обретает необычайную остроту восприятия. В такие минуты он может постичь все тайны мира или даже увидеть будущее. Я сейчас ощущаю в себе нечто подобное.

– Что? – оживился поручик. – Ты знаешь, где искать рукопись?

– Нет, – ответил Пушкин. – Но вот смотрю на этот мрачный дом, и мне кажется, что здесь должна жить старая графиня.

– Ошибаешься. Здесь живут князь и княгиня Мещерские.

– А должна бы жить графиня, – задумчиво повторил Пушкин.

Дверь открылась, швейцар впустил гостей в переднюю, принял у них головные уборы – цилиндр и гусарский кивер, – после чего предложил проследовать наверх.

Путь наверх, по широкой парадной лестнице, был довольно долог, и Ржевский воспользовался этим, чтобы продолжить разговор:

– А что за графиня, по-твоему, должна здесь жить?

– Старая графиня, которая обладает тайным знанием.

– Тайным знанием?

– О том, как выигрывать в карты. Скажет она, например, что при игре в фараон тебе надобно ставить на тройку, семёрку и туза… И ты выиграешь, если послушаешь совета.

Ржевский внимательно посмотрел на товарища:

– На вид не пьян. Но, судя по всему, рейнское подействовало. Сколько оставалось в той бутылке? Половина? А тебя эдак развезло!

– Рейнское ни при чём, – возразил Пушкин. – Но сейчас, когда судьба моя висит на волоске, мне приходят странные идеи о моём будущем. К примеру, что я мог бы сочинять прозу.

– Прозу? – удивился Ржевский. – Ты же поэт. Не дури.

– О графине повесть вышла бы недурная, – возразил Пушкин, но привести доводов не успел, потому что лакей открыл перед ним двери обеденной залы.

За столом как раз доедали очередное блюдо – печёную телятину, почти скрытую под слоем растопленного сыра. «Опять сыр», – подумал Ржевский, стараясь не морщиться, но душевная борьба на его лице осталась незамеченной. Все смотрели на Пушкина.

Пушкин в свою очередь оглядел собрание, ничего не понимая, ведь поручик так и не объяснил, зачем привёз друга сюда.

Первой опомнилась хозяйка дома, то есть Тасенькина матушка.

– Оу! – воскликнула она на английский манер. – Не может быть! Князь, посмотри, кого к нам привёз Александр Аполлонович. Такая честь для нас! Скорее встречай гостя.

Князь Иван Сергеевич послушно отложил вилку и нож, а затем с приветливой улыбкой произнёс:

– Рад видеть в нашем доме. Весьма рад. Надеюсь, вы – любитель сыра?

Обходя стол и направляясь к дверям залы, Иван Сергеевич приостановился возле жены и тихо спросил:

– Душенька, а кто к нам приехал? Что-то я его не узнаю.

Княгиня Мещерская ответила громко и сердито:

– Ах ты, сырная голова! Разве не помнишь, о чём мы здесь говорили менее часа назад? Это же Пушкин к нам приехал. Сам Пушкин!

– А! – протянул князь. Он подошёл к Пушкину и повторил: – Весьма рад.

Хозяин и гость пожали друг другу руки, а затем Ржевский повёл Пушкина вокруг стола, представляя всем присутствующим: княгине Софии Сергеевне, Анне Львовне Рыковой и прочим.

Когда Пушкин прикладывался к руке Тасенькиной матушки, поручик на всякий случай предупредил:

– Княгиня Мещерская страдает англоманией, но, как меня уверили, это почти не заразно.

Княгиня расхохоталась по-английски:

– Хо-хо-хо! Александр Аполлонович всё шутит.

Затем настал черёд старушки Белобровкиной. Поэт долго не отпускал её сухонькую руку, вглядывался в морщинистое лицо и вдруг пробормотал едва слышно:

– Нет, плохая из неё графиня, – но Белобровкина вопреки своей глухоте расслышала.

– Из меня плохая графиня? С чего это?

Ржевский решил, что и здесь должен предупредить. Правда, он не знал, как назвать состояние Пушкина, которое подметил ещё на лестнице, – когда вроде пьян, а вроде и нет:

– Не обращайте внимания. У господина Пушкина… временное помешательство. День и ночь занимается сочинительством, вот голова и устала. Но не волнуйтесь. Это не опасно. Только временами бред начинается. О какой-то графине. Вы на свой счёт не принимайте.

– Как же не принимать? – обиженно возразила Белобровкина. – Я ведь – графиня.

– Графиня? – переспросил Пушкин. – Невероятно!

– Но вы же – матушка князя, – заметил Ржевский. – Стало быть – княгиня. Или запамятовали?

Белобровкина обиделась теперь уже на поручика:

– А ты думаешь, я из ума выжила? Я всё помню. Когда выдали меня за князя Сергея Васильевича Мещерского, я княгиней стала, но тот уж очень рано умер. Мне всего-то двадцать девятый год шёл. Я погоревала, конечно, но затем подумала: «Отчего снова замуж не выйти?» И вышла за графа Белобровкина. С тех пор я графиня. И даже после смерти графа осталась графиней, потому что ни за кого больше не вышла. Так-то вот!

– Невероятно! – повторил Пушкин. – И прошу простить меня. Я ничего дурного не хотел сказать. Просто я задумал повесть о графине…

– А обо мне ничего не хотите сочинить? – встряла Анна Львовна.

Поэт посмотрел на неё, будто вглядывался в своё туманное будущее, но ничего там не увидел. Не желая обижать даму, он ответил:

– Возможно, позже.

– То есть не хотите? – не отставала Рыкова. – Даже стихи? Что-то вроде «Пред богинею колени робко юноша склонил…»

Пушкин сразу узнал своё сочинение:

– Вам понравилась моя «Прозерпина»?

– Местами, – ответила Рыкова. – Я бы дала вам, юноша, несколько советов, как её улучшить.

– Возможно, позже, – повторил поэт, явно потеряв к Рыковой всякий интерес.

На лице Анны Львовны появилось недовольное выражение. Беседа могла кончиться плохо, но Белобровкина снова перетянула внимание на себя:

– Так о чём, говоришь, повесть-то твоя?

– О графине.

– А повесть страшная?

– Вы угадали.

– Повесть о графине… Значит, в этом графине ядовитый напиток, – уверенно заключила Белобровкина.

– Нет-нет, я имел в виду графиню, не графин, – поправил Пушкин, но старушка не слушала и начала ворчать:

– Ох уж нынешние сочинители! Всё время у них страсти какие-то. То травят кого-то, то душат, то топят.

– Или всё же она, – пробормотал поэт.

– Что-то не очень любезен твой Пушкин, – продолжала ворчать Белобровкина, обращаясь к Ржевскому. – И вином от него пахнет.

За Пушкина вступился генерал Ветвисторогов:

– Графиня, вы слишком строги. Почти не пахнет, – сказал он. – А вот от Ржевского в былые времена так пахло, будто он нарочно пил, чтобы винным духом всех приличных людей от себя отпугивать.

Поручик поспешил представить Пушкина генералу, пока не всплыли новые подробности, а затем повёл поэта дальше вокруг стола – к Пете Бобричу.

Тасеньку познакомили с гостем последней, как велела Рыкова, но теперь Ржевский полагал, что это всё только кстати.

Едва Пушкин обменялся любезностями с «барышней», как поручик воскликнул:

– Нет! Здесь беседовать неудобно! – и, отодвигая Тасеньку от стола вместе со стулом, подмигнул Пушкину. – Пойдёмте вон в тот дальний угол, сядем в кресла.

Общество пришло в движение – даже князь, уже успевший вернуться к еде, но поручик сразу остановил всех, кто ему был не нужен.

– Нет-нет, – нарочито любезно сказал Ржевский. – Не смею отрывать вас от трапезы. Продолжайте кушать. А мы с Таисией Ивановной и с господином Пушкиным немного побеседуем вон там в уголке и сразу к вам присоединимся.

Анна Львовна оставаться за столом не хотела.

– Я бы тоже побеседовала с вами… то есть с Пушкиным, – сказала она, однако Ржевскому это портило весь план.

– Дражайшая, любезнейшая Анна Львовна, – сказал поручик, бросаясь к Рыковой и придвигая её стул плотнее к столу. – Я хотел всё же преподнести свадебный подарок Таисии Ивановне и подарить ей пять минут наедине с Пушкиным… ну почти наедине. Вы ведь добрейшее существо, и вообще ангел, – продолжал он, удерживая стул, чтобы дама не могла встать. – Вы, конечно, разрешите мне сделать этот небольшой презент невесте.

– А жених не возражает? – ехидно спросила Анна Львовна.

Петя Бобрич был растерян, поэтому просто развёл руками и пожал плечами. Тасенька тоже немного растерялась. Однако Ржевский своими уверенными действиями всё же добился цели: Анна Львовна вернулась к трапезе, а он сам, Тасенька и Пушкин расположились в креслах в дальнем углу обеденной залы, где можно было вести беседу, которую никто не подслушает, если говорить приглушённо.

Тасенька несколько мгновений смотрела на Пушкина, будто на чудо.

– Александр Сергеевич, – взволнованно начала она, – позвольте мне выразить восхищение вашим талантом. Хоть вам и говорили сто раз…

Ржевский кашлянул.

– Это всё после, – тихо и строго сказал он. – Таисия Ивановна, разговор сейчас будет серьёзный.

– О чём? – так же тихо спросила Тасенька.

– Вы ведь хотели познакомиться с Пушкиным?

– Да.

– Я вас познакомил. Вы довольны?

– Конечно, – пробормотала Тасенька.

– Тогда не откажите в просьбе.

– Но что я могу для вас сделать?

– У Александра Сергеевича пропала рукопись. Всего три листка, но чрезвычайно важных. Содержание рукописи таково, что в полицию заявлять нельзя. А если рукопись окажется не в тех руках, Александр Сергеевич может угодить на сибирскую каторгу.

Поэт, всё это время молча слушавший диалог Тасеньки и поручика, решил вмешаться:

– Погоди, Ржевский. Зачем этой милой барышне знать о нашем деле?

– Барышня поможет нам найти рукопись, – пояснил Ржевский.

– Я? – удивилась Тасенька.

– Она? – удивился Пушкин.

– Да, – уверенно ответил поручик. – Таисия Ивановна в таких делах имеет большой опыт. Прошлой зимой помогла предотвратить убийство важного чиновника. Минувшим летом помогла мне отыскать пропавшую крепостную. Вот и пропавшую рукопись отыщет. Думаю, за пару дней это дело распутает. Таисия Иванова у нас умница.

– Вы меня переоцениваете, Александр Аполлонович, – сказала Тасенька. – Я даже не знаю, с чего начать. Может, вам обратиться к кому-то другому?

– Не к кому нам обратиться, – заверил её Ржевский. – Частный сыщик в любом случае с полицией связан. Может донести. Нам нужна особа, которая при любых обстоятельствах будет действовать в интересах Александра Сергеевича. И эта особа – вы, ведь так восхищаетесь его талантом и так хотели познакомиться.

– Но я… не могу, – чуть запинаясь, проговорила Тасенька.

– Вам что, безразлична судьба Александра Сергеевича? – спросил поручик.

– Разумеется, нет! – с жаром возразила Тасенька, но тут же притихла, оглянувшись на тех, кто сидел за столом. – Я прекрасно понимаю, что если такой поэт, как Пушкин, окажется в Сибири, русская литература понесёт невосполнимую утрату.

– Вот! – Ржевский многозначительно поднял указательный палец. – Русскую литературу спасать надобно, Таисия Ивановна. А вы упираетесь.

– Я вовсе не упираюсь, – возразила Тасенька. – Но вы должны меня понять: я невеста в круговороте предсвадебных хлопот. А для того, чтобы искать рукопись, я должна поехать с вами туда, где она пропала. Но как я поеду? Кто меня отпустит? Это ведь скандал, если я уеду с двумя мужчинами, пусть даже один из них – шафер.

Очевидно, Тасенька надеялась объяснить Ржевскому, что просьба его невыполнима, но тот был непреклонен:

– Так придумайте что-нибудь, Таисия Ивановна, – сказал он строго, как в начале разговора. – Судьба русской литературы на кону.

Тасенька тяжело вздохнула, опустила голову и сложила руки на коленях, так что могло показаться, будто она молится. Пушкину стало не по себе.

– Право, Ржевский, – сказал он, – это слишком. Ты не можешь требовать от барышни, чтобы она забыла обо всём ради меня.

– Ради русской литературы, – поправил поручик, многозначительно покосившись на Тасеньку.

– Да брось, – отмахнулся Пушкин. – Я, конечно, в поэзии величина весьма заметная, но равнять мою судьбу с судьбой всей нашей литературы…

– Так это не я сказал, – возразил Ржевский. – Это Таисия Ивановна сказала.

– И всё же… – начал было Пушкин, но Тасенька его прервала:

– Придумала, – радостно сообщила она и вся засияла.

– Что придумали? – не понял Пушкин.

– Как мне поехать с вами и при этом избежать скандала.

– И как же? – с широкой улыбкой спросил Ржевский, весьма довольный, что план его осуществился, то есть Тасенька теперь участвует в деле.

– Я переоденусь в одежду своей горничной: надену сарафан, душегрейку, платок. И никто меня не узнает. Тогда я смогу поехать с вами, а затем вернуться. То, что непозволительно барышне, крестьянке можно.

– Экое превращение! – улыбнулся Пушкин. – Барышня-крестьянка. – Он вдруг задумался: – А неплохой сюжет для повести…

– Опять бредишь прозой? – строго спросил друга поручик. – Оставь. Не время сейчас. Лучше давай обговорим, как нам всем троим с этого обеда улизнуть, чтобы не вызвать подозрений.

Глава третья,

в которой выясняется, кто же подверг опасности русскую литературу

Самый простой план – самый лучший, поэтому Ржевский предложил дружно покинуть залу под предлогом, что живот прихватило.

– У всех троих разом? – с сомнением спросил Пушкин.

– А почему нет? – возразил поручик. – Разве так не бывает? Вот когда я служил в Мариупольском полку, то у нас случалось, что весь полк…

– Я не могу, – перебила Тасенька. – Если я стану жаловаться, что живот болит, все подумают, что я беременна. То есть ещё до свадьбы. Это скандал.

– Я тоже не хочу болью в животе отговариваться, – подхватил поэт. – Не эстетично.

– Зря ты это, – сказал Ржевский, ведь теперь предстояло выдумывать что-то другое. Однако через пять минут, когда он, Пушкин и Тасенька сели за стол, план действий был готов.

Следуя плану, Тасенька почти сразу пожаловалась, что у неё болит голова, и попросила разрешения удалиться.

– Конечно, иди, – сказала княгиня Мещерская. – Послать за доктором?

– Нет-нет, – ответила Тасенька. – Думаю, это из-за волнений. Лягу спать пораньше, и к утру всё пройдёт.

Покинуть застолье ей не составило труда, а вот Пушкину, которого усадили между княгиней Мещерской и Анной Львовной, пришлось нелегко. На него были обращены все взгляды, интерес к его персоне не ослабевал. Поэт не смог бы легко покинуть залу, даже имея достойный предлог.

Петя Бобрич, который подобно Тасеньке ценил хорошую литературу, ловил каждое слово поэта, надеясь, что после будет рассказывать об этой встрече своим детям и внукам. Генерал Ветвисторогов, хоть и не ценитель, тоже видел в госте занятную персону.

Даже старушка Белобровкина, назвавшая Пушкина нелюбезным, продолжала разговаривать с ним. Она попросила новых подробностей повести «про графин», а в ответ услышала вопрос, случалось ли ей водить знакомство с графом Сен-Жерменом.

– Сен-Жермен? Кто таков? – спросила Белобровкина.

Пушкин пояснил:

– Говорили, что он был алхимик – изобретатель жизненного эликсира и философского камня. Но Казанова в своих мемуарах называет его шпионом.

– Казанова? – встрепенулась Белобровкина. – Казанову я знавала.

Однако углубиться в воспоминания ей не дали.

– Матушка, прилично ли? – заметил князь Иван Сергеевич.

Меж тем настало время десерта, и к столу подали блюдо, которое объединяло страсть князя к сырам и страсть княгини ко всему английскому. Это был чизкейк – английский «сырный пирог».

– Попробуйте, – пристал к Пушкину князь. – Просто чудо.

– Если только немного, – ответил Пушкин. – Я уже отобедал в гостинице.

– А что вы ели?

– Да так. Макароны с пармезаном и…

– С сыром! – в восторге воскликнул князь Иван Сергеевич. – Сразу видно просвещённого человека, который понимает роль сыра в европейской кухне.

Как и следовало ожидать, княгиня София Сергеевна велела сменить тему:

– У нас в гостях поэт, а мы – о хлебе насущном.

– О сыре насущном, – возразил князь.

– Кстати, о духовной пище, – сказала Рыкова и начала зазывать Пушкина на заседание своего поэтического клуба. Пусть эта организация стала чисто женской, но Анна Львовна собиралась сделать для Пушкина исключение. – Вы будете особенным гостем, Александр Сергеевич, – сказала Рыкова. – Прочтёте краткий доклад о том, как поэзия служит воспитанию молодёжи и исправлению общественных вкусов.

– Да, общественные вкусы – это важно, – согласился князь. – Пока общество не поймёт, что вкус сыра…

Княгиня на него шикнула, а Пушкин тем временем отвечал Анне Львовне:

– Я, право, не знаю. Мне часто говорят, что моя поэзия портит нравы, не воспитывает.

– Но ведь в Москве государь имел с вами беседу на этот счёт, – не отставала Рыкова. – И с тех пор ваша поэзия совсем иная.

Следовать плану, который составили Ржевский, Пушкин и Тасенька, становилось всё сложнее. Они договорились, что Пушкин посидит четверть часа, а затем «вспомнит», что должен отправить важное письмо. Дескать, отправить надо сегодня, а если сидеть в гостях до вечера, то никак не успеть. Но главное – Пушкину не следовало принимать никаких приглашений. Поэт должен был располагать собой, чтобы участвовать в поиске рукописи.

Если бы он принял хоть одно приглашение, за этим неминуемо посыпались бы новые. Вся Тверь захотела бы видеть известного поэта в своих гостиных, так что настойчивая просьба Анны Львовны казалась опасной.

– Видите ли, – сказал Пушкин Рыковой, – я только сейчас вспомнил, что мне нужно отправить важное деловое письмо. И сделать это сегодня. Так что вскоре буду вынужден откланяться.

– А как же доклад в поэтическом клубе?

– Я подумаю.

– Думайте быстрее, раз вы спешите, – ответила Анна Львовна. – Я не отпущу вас, пока не услышу определённое «да».

– Увы, мадам, у меня в ближайшее время много дел.