Дети времени (Дети века)

ГЛАВА III

Зачем скрывать истину? Отношения между супругами в Сегельфоссе далеко не были такими, какими должны бы быть. Несогласие улеглось только на короткое время при ожидании ребенка; через некоторое время опять пошло то же самое, и теперь отношения окончательно обострились. Неужели поручик, взрослый человек, мог примириться со многим, чего не переносил всю жизнь и к чему относился с презрением. Бывало и смешно и больно видеть их раздражительных и недовольных, когда они сходились.

– Мой сын! – говорила она. Это оскорбляло поручика.

– Мой маленький Мориц! – говорит она, продолжая. Это обижает его, и он замечает:

– Его зовут Виллац, как деда.

– А можно звать также и Морицом.

– Нет. Почти нельзя. Жена смеется и говорит:

– Ну, а когда он вырастет, и я позову: «Виллац», может прийти не тот, кого я зову.

– Ну, когда вы позовете: «Виллац», так я сейчас по тону узнаю, кого из нас вы зовете.

Жена снова засмеялась и сказала:

– Ничего нет удивительного… Кстати, я вспомнила: вы были так добры и взяли новую горничную в помощь экономке; она, кажется, уроженка гор; она молода и недурна, зовут ее Марсилия. Но у нее в голове что-то неладно. Можете себе вообразить, она ночью ходит вверх и вниз по вашей лестнице.

Молчание.

– Она всходит наверх поздно вечером и возвращается через долгое время. Да, через очень долгое время.

Молчание.

– Вы, вероятно, не находите этого так же удивительным как я; иначе вы чтонибудь сказали бы.

– Я молчу потому, что вы желаете этого, – ответил поручик. – Иначе вы не поражали бы меня так. Вы заставляете меня молчать.

Жена громко засмеялась.

– Я делаю вас безгласным?

– Почти. Мне очень неприятно, что мой выбор прислуги в помощь экономке оказался так неудачен. Девушка не знает своих обязанностей?

Жена не отвечает; она задумалась. Оба думают, оба готовятся к новому нападению. Жена уступает и говорит:

– Вы желаете сказать мне еще что-нибудь?

– Нет… Неделю тому назад я стучал к вам.

– Я была занята. Я просила извинить меня.

– Три недели тому назад я стучался к вам. Я стучался к вам в прошлом году и в нынешнем, просил разговора, несколько минут.

– Я каждый раз просила извинить меня. Муж кланяется и стоит.

– И еще раз прошу извинить меня! – говорит жена, стараясь выразиться получше, и смотрит на него пристально.

Муж не понимает ее. Зачем он так стоит здесь? Она тревожится; может быть, боится, как бы ему не пришло чего-нибудь в голову, и поэтому говорит:

– И еще раз прошу извинить меня. Тогда муж смеется:

– Ха! Ха!

Но что это за хохот! Рот открыт, горло пересохло, а он хохочет. И муж уходит, уходит из дома, идет в конюшню, берет коня и вскакивает в седло. Вот что он делает.

Как они оба страдают! И жена также страдает; в ней нет сильного чувства к ушедшему человеку, в ней уже нет преувеличенной нежности к нему; это видно. Но это непонятно; ведь он ее муж, а разве можно не любить мужа?.. У окна есть местечко, там она стоит и смотрит, пока он не уезжает; тогда она чувствует себя спокойнее. У ее двери есть ключ, его она не променяла бы на золотой ключ; она пользуется им, запирая дверь изнутри.

Все это так непонятно. Что он ей сделал? Или в ней вообще говорит отвращение к супружеским отношениям… Привычка, чувство стыдливости… Может быть, ей противны его длинные руки, его дыхание?

Она идет к письменному столу и начинает писать. Тут размышления, заметки, – дневник. Ее пальцы перебирают листы и держат перо. Теперь она вставляет норвежские слова в немецкий, это плохая привычка, и это ее сердит, но она не пачкает тетради вычеркиваниями. Вероятно, она ведет дневник изо дня в день, записывая какие-нибудь пустяки, какие могут прийти в голову дочери полковника; может быть, ей интересно перелистывать и снова перечитывать листки и будить отголосок прежних дней в себе.

Через некоторое время она снова идет к окну и смотрит, не едет ли ктонибудь на пригорке, не возвращается ли кто-нибудь?.. Потом она, напевая, направляется к пианино и садится за него.

Она играет что-то веселое.

Неужели это она, покинувшая дворянское гнездо в большом городе Ганновере и заживо погребшая себя здесь, в Сегельфоссе? Несчастный слепой король в ее девичьи годы сказал: «Я по вашему голосу слышу, как вы прелестны, дитя мое!»

Голос у нее большой и красивый, полный; она поет песни своей родины, – поет полной грудью. Но, странно, в ее голосе есть что-то, напоминающее гонг.

Инструмент тихо поет за ней; она закидывает голову; стан покачивается…

Вдруг она обрывается и спешит за две комнаты в детскую к сыну. Подобные сцены повторяются часто в последнее время.

Одни только служанки в кухне слушают ее пение, они обыкновенно отворяют двери, чтобы лучше слышать. Кроме них никто в доме не отворяет дверей, чтобы послушать; это она знает. Муж ее встречается с ней только за столом, а между соседями у нее нет знакомых.

Один только старый помещик Кольдевин и его жена сохранит из прежних времен воспоминание о Сегельфоссе; раз в году приезжали они со своего большого острова и гостили с неделю. Вот и все. Ими почти ограничивается круг знакомства. Фру Адельгейд получала немецкие газеты и немецкие книги; но то были неживые голоса.

Поручик совершает свою длинную ежедневную поездку. В его поместье жили арендаторы и торпари в горах и у моря. Он едет к рыбакам. Здесь, не сходя с лошади, он смотрит на волны, на их дома, на их девушек. Поручик не был совершенно лишен сердца; иногда он помогал какой-нибудь девушке устроиться в поместье, иной раз посылал картофель и мясо особенно нуждавшейся семье.

Он приподнимается в седле и стучит хлыстом в окошко одного дома. Это дом рыбака Мануэльсена. Рыбак выходит и кланяется. Сзади него показывается в дверях несколько лиц, а в глубине женщина, прижавшая руки к груди, будто желая скрыться под ними.

– Ты ездишь на ловлю? – спросил поручик. Рыбак грустно покачал головой.

– Вы знаете, теперь одной ловлей не прокормиться.

– Мне нужно несколько рабочих на реке. Ты можешь взять еще пару человек и прийти работать на плотину.

– Вот как. Вы хотите открыть плотину? Река стоит высоко?

– Итак, начнем с будущего понедельника… Что это за высокий парень там?

– Это? Мой сын. Что же не кланяешься, Ларс?.. Его зовут Ларс. Он недавно конфирмировался и стоял вторым номером; стало быть голова есть на плечах. Да, что толку?

– А это твоя дочь? Какая у тебя дома работа для девушки? И зачем ты держишь при себе столько взрослого народа?

– Да куда их девать? И где они себе достанут платье, чтобы показаться в люди?

– Пустяки! – сказал поручик.– Его зовут Ларс?

– Мальчика? Да. Божье наказание, он мне за мои грехи: только и знает, что сидит за книгой. Господь дал ему здоровые хорошие руки, а он ни к чему их не прикладывает, ничего не зарабатывает.

– Ты любишь книги? – спрашивает поручик.

– Что же ты не отвечаешь, Ларс?– строго спрашивает отец. Ларс ежится, конфузится и не может найти подходящего слова.

Поручик спрашивает:

– Это все твои ребятишки? И маленький также?

– Ну, само собой разумеется. Осенью пять лет минуло. Зовут Юлием.

Поручик вдруг говорит:

– Вот та могла бы служить в поместье. Как ее звать?

– Давердана.

– Давердана?

– Ты бы пошла приоделась, Давердана, и не мозолила тут глаза людям.

– Покажи руки, – коротко приказывает поручик. Давердана вспыхивает до корня рыжих волос, но послушно протягивает руки.

– Грамотная?

– Чего ты рта не раскроешь? – вступается отец.– Читает по книге, как кистер, – отвечает он за дочь. В конфирмации номер третий.

– Нет, четвертый, – вмешивается сын, Ларс, наконец, решившись открыть рот.

– Третий, – повторяет отец.– Сама знаешь, Давердана.

Поручик кивает:

– Приоденься и приходи в усадьбу. Я заплачу за платье. Приходи в воскресенье через неделю. Покажи еще раз руки. Хорошенько вымой их. Так, Давердана?

– Да. Давердана, – подтверждает отец. Поручик поворачивает коня, говоря:

– Итак, в будущий понедельник начнем сплавлять лес. Он едет своей дорогой, немного согнувшись худощавым станом в потертом мундире. И все же в нем чувствуется сила и упругость, что-то арабское, как будто для него не существует препятствий.

Да, теперь он продает лес; на него теперь стоят хорошие цены; он пилит бревна на доски на собственной лесопилке; денег вдоволь. Неужели и теперь дело не пойдет? Содержать поместье стоит денег, а большое поместье только разоришь, не вкладывая капитала. Ну, а если есть деньги? Кирпичный завод дает все меньше и меньше, а теперь стоит. Мельница же мелет золото, жидковатое правда, но все же окупает себя, и не только окупает, если сосчитать все, что смолото для окрестных жителей и еще не оплачено. Дело еще пойдет!

Не будь постройки этой церкви. Дорого она обошлась. Прошел год за годом со времени ее окончания, но у поручика осталось одно неприятное воспоминание о постройке. Ну, а лес и лесопилка – это настоящее Божье благословение.

Поручик приезжает домой. Откуда-то доносится звон. Что это такое? Диньдинь! Жена играет с сыном в лошадки на дворе. Она навешала на него бубенчики и правит вожжами. Оба хохочут и играют в лошадки.

– Ха! ха! ха!

Когда поручик подъезжает, смех умолкает, и мальчик начинает хныкать. Слезы мальчика огорчают мать, но когда она говорит: «Не плачь, маленький Мориц!», поручик плотно сжимает губы и, сидя на лошади, молчит. Этим именем Морица жена, вероятно, желает лишний раз напомнить, что ее дворянский род Мориц фон Плац выше его.

– Хм! – говорит поручик.– Снимите с него бубенчики.

– Да это только игра, – отвечает жена.

– На Виллаца Хольмсена бубенчиков не надевают и в игру.

– Как вы резки, – говорит жена.– Раз я допускаю это, то, кажется, вы… Пойдем домой, мой Мориц.

Опять маленькая размолвка, маленькая стычка. Постоянные шпильки, – слишком много шпилек! Иногда бывали неподражаемые сцены, когда со всех сторон выставлялись шпильки.

Мальчик и мать начали играть на фортепиано. Мать учила сына читать и играть, и она не нарадовалась на него. По целым часам они рисовали вместе цветными карандашами, по целым часам распевали песенки. Мальчик был способный. И вообще маленький Виллац в своей синей бархатной курточке и шитом воротничке на плечах был Божьим благословением в доме. Когда поручик приходил к обеду, между супругами снова господствовало наружное согласие и изысканная вежливость.

Не было ни споров, ни пикировки. Споры прекратились за отсутствием поводов к серьезным раздорам. Но в эти мирные часы за трапезой маленький Виллац уже не был Морицем. Мало того, мать или избегала называть его по имени или прямо называла его Виллацем, как и следовало. Благодарный за такую предупредительность, поручик уже не кричал то и дело: «Виллац, Виллац!» Он называл мальчика: «мой друг», или «дитя мое», обходя его имя.

Но это еще не значило, что поручик уступает. Он запрещает называть сына Морицем, когда это имя слышит от горничной или экономки.

– Извините, иомфру, – спрашивает он, – о ком это вы говорите? Кто это у нас в поместье Мориц? Или вы подразумеваете сына моего, Виллаца Хольмсена?

– Прошу прощения, – отвечает она, – хозяйка сама… иногда говорит Мориц.

– Хозяйка ошибается. Ни один из нас не желает называть мальчика вторым именем.

Поручик кивает головой и уходит.

– Кстати, иомфру, – говорит он, оборачиваясь.– У Ларса из Сагвика дом полон взрослых ребят, которые ничего не делают. Одна из его дочерей придет служить сюда; посмотрите, не пригодится ли она вам, вместо Марсилии.

– Разве Марсилия должна уйти?

– Полагаю, что да.

– Так, значит, сюда придет новая?

– Отцу ее приходится кормить слишком много ртов, – говорит поручик.

Он опасается, как бы экономка не истолковала по-своему его слова, поэтому тотчас прибавляет:

– У него также есть взрослый сын, который ничего не хочет делать, кроме как учиться. Я отправлю его в Тромсё.

Таким образом, добрый Ларс Мануэльсен будет избавлен от обузы. Эта мысль пришла поручику еще в Сагвике, но тогда он сдержался.

Теперь слово было сказано, Ларс-сын поступит в семинарию в Тромсё. Поручик, знай раскошеливайся во все стороны. Да, как бишь зовут девушку? Давердана. Как в сказке. Рыжие волосы, длинные руки.

Когда поручик шел по двору, что-то попавшееся ему под ноги обратило на себя его внимание. Он всегда идет наклонив голову, смотря в землю, а потому видит все, что попадается на дороге.

– Кто был здесь чужой? – спрашивает он работника.

– Чужой? Никого.

– На дороге лежит недокуренная сигара.

– Может быть, ее бросил доктор, – говорит другой рабочий.

– Да, может быть, – соглашается и первый. Поручик идет своей дорогой. Так доктор был сегодня утром? Как рассеянная жена, что за все утро не упомянула о посещении доктора? Он пойдет к жене и скажет: «Был здесь доктор? Зачем?»

Вдруг ему приходит в голову: «Как странно отвечают, что никого чужого не было, а был доктор. Разве доктор не чужой в Сегельфоссе?»

За ужином маленький Виллац рассказывает, как доктор поднял его высоко под потолок, выше люстры.

– Доктор? – переспрашивает отец. Жена отвечает тотчас:

– Доктор был здесь поблизости, и мы пригласили его зайти утром.

– Кто болен?

– Марсилия.

– Я этого не знал.

– Простуда. Доктор говорит: серьезная.

– Я ничего не знал, – повторяет поручик.

– Я не говорила. Не стоило. Поручик улыбается:

– Вы хотели пощадить меня?

Но так как он смотрит на дело с такой стороны и не хочет оценить ее деликатности, то жена обижается и говорит:

– Да, хотела пощадить. Служанке Марсилии, по-видимому, не пошли впрок ее ночные прогулки по лестнице.

Молчание.

– Марсилия могла бы обойтись и без доктора, – говорит поручик.– Но тогда ведь вам не пришлось бы устроить демонстрацию.

– Я устраиваю демонстрацию? Как это вы не знаете, насколько равнодушно я отношусь ко всему, кроме моего маленького Морица. На здоровье!

Жена поднялась из-за стола.

ГЛАВА IV

К берегу причалил белый бот с четырьмя гребцами. Так как стоял теплый весенний день, то гребцы сняли куртки, но того, кого они везли, не было видно; должно быть, он сидел внизу. Бот остановился недалеко от устья реки, близ кирпичного завода.

Из каюты вылез толстый человек в шубе и теплой шапке. То не был ни доктор, ни старик Кольдевин. Бот был также незнакомый и, по-видимому, приплыл издалека. Человек вышел из бота, сказав несколько слов гребцам и пошел вверх по реке. Двое из гребцов последовали за ним.

У всех домов стояли люди и смотрели на необычайное зрелище. По-видимому, толстяку стало жарко; он снял шубу и отдал ее нести одному из своих матросов. У него был такой толстый зад, что полы его сюртука раскрывались на каждом шагу, и он часто должен был останавливаться и хватался за грудь. Так он шел, будто направляясь к водопаду, и, наконец, скрылся в лесу.

Тогда любопытные спускаются к боту, чтобы расспросить. Ларс Мануэльсен идет также, и много ребятишек бежит за ним. Гребцы догадываются тотчас, чего нужно этим людям, и готовятся: они понимают, что представляют из себя важных особ, – хранителей тайны.

– Здравствуйте, – говорит Ларс Мануэльсен, хотя, собственно говоря, поздороваться следовало бы гребцам первым, как приехавшим в чужую землю.

– Здравствуйте, – следует короткий ответ.

– Хорошая стоит погода.

– Грести было жарко.

Говорят некоторое время об этом; нет ли свежего бриза на море, не дует ли восточный ветер. Гребцы отвечают сдержанно.

– Хороший бот, – говорит Ларс.– Это ваш? Матросы сплевывают и принимают удобные позы.

– Недурно, кабы так, – отвечают они.

– Вы издалека пришли?

Пауза; многозначительное молчание. Ребятишки внимательно слушают.

– Мы из Уттерлея.

– Я так и полагал, – говорит Ларс.

Он подходит ближе к боту и рассматривает его, но бот незнаком ему. На нем и на веслах только одна или две буквы.

Тогда гребцы, вероятно, думают, что испугали своей молчаливостью местных жителей; те уйдут, оставив их с их тайной. Языки развязываются, и один за другим гребцы говорят:

– Хорошо бы, если бы бот был наш, – повторяет один.

– Да, недурно, – подтверждает другой.

Теперь говорят почти исключительно гребцы, и Ларс старается узнать побольше. Они болтают, один перебивает другого, один превосходит другого в откровенности, но вовремя останавливаются:

– Мы только гребцы на боте.

– Кого же вы привезли? – спрашивает Ларс. Пауза.

– Хм…

Это уж очень просто выходит.

– Привезли того, кому принадлежит лодка, – отвечает один из гребцов.

Другой, который стоял, как на угольях, прибавляет.

– Он купил бот только для этой поездки. Вынул деньги и заплатил чистоганом. И только для этой поездки.

Гребцы смотрят на Ларса Мануэльсена. Ребятишки смотрят на гребцов и слушают, развеся уши. Но Ларс только замечает.

– Должно быть, поездка была очень нужная?

Он один раз спросил, кто иностранец и не получил ответа. Теперь он уже не задает такого вопроса; ответ придет сам собой.

– Что касается поездки, так я ничего не знаю о ней, – говорит один из матросов.

– Он пошел вверх по реке, – прибавляет другой.

Пауза. Удивительно продолжительна и многозначительна эта пауза. Ларс еще раз пристально смотрит на бот, болтает с людьми о посторонних вещах, о весне, о ловле сельдей, о галеасе из Уттерлея, который недавно загнало к ним бурей. Этот галеас принадлежит купцу Генриксену из Утверы.

Гребцы кивают: они знают купца Генриксена.

– Ведь не он владелец бота? – спрашивает Ларс.

– Нет.

Ларс, должно быть, устал. Он сплевывает и закладывает руки за спину. Постояв минуту, он вдруг поворачивается и делает вид, что хочет уйти.

– Да, хороший бот. Недурно бы, если бы у меня был такой! Однако, я стою и задерживаю вас.

Матросы настораживаются.

– Вовсе не задерживаешь, – говорит один.

– Совсем не задерживаешь, – подтверждает другой. Матросы справедливо рассуждают, что если они не откроют тайны, то это могут сделать другие двое, ушедшие вверх по реке; ведь стоит одному из них за чем-нибудь войти в какой-нибудь дом, хотя бы попросить воды напиться, и он расскажет, чью он несет шубу. И вот один из матросов спрашивает:

– Тут у вас в округе, должно быть, не знают, кого мы привезли.

– Нет, – отвечает Ларс и смотрит на него.

– Ну, само собой разумеется, – вмешивается другой матрос.

Он стоит будто на угольях.

– Вот удивитесь, услыхав, – добавляет он.

Ларс сгорает от нетерпения. Досаднее всего, что соседу его из Сагвика, Бертелю, тоже, по-видимому, надоело ждать, и он направляется по полю к боту.

– Нет амтмана? – спросил Ларс.

– Нет, – ответили люди.

– Я думаю только, что это, должно быть, богач, раз он такой толстый.

– Да, – подтвердили матросы, – у него кое-что есть за душой.

Ларс подождал минуту и, наконец, решился уйти. Бертель приближается к нему, и Ларс не хотел делить тайну с ним.

– Счастливо оставаться! – сказал Ларс.

– А, между тем, он из одной с нами деревни, можно сказать, – продолжал один из гребцов.

Другой подхватил:

– Товарищ детства, можно сказать.

– Вот как! – заметил Ларс.

– Вот видите. Он не совсем из нашего округа, но… Между нами несколько приходов, но… Но мы знаем кое-кого оттуда. Он уехал тридцать лет тому назад.

Другой гребец чувствует себя оттесненным на второй план, он хочет нагнать первого и наносит сильный удар:

– Он в детстве уехал с родного острова, посетил все чужие земли, побывал и в Австралии и в Америке. Там он женился, вел большие дела и нажил деньгу.

Тут гребцы начинают перебивать друг друга и подозрительно следят один за другим.

– Ну, да, ты все знаешь, – говорит первый недовольным тоном, стараясь опередить товарища.– Он и в Китае был.

– Да где только не был, – говорит второй.– А когда он несколько дней лежал в одном ущелье; не помню уж, в какой это было земле…

– Да это случилось еще в детстве, когда он скитался. А я говорю о последних годах.

– Можешь мне ничего не рассказывать касательно этого, я знаю не хуже тебя.