- -
- 100%
- +
Я поднялся. Стряхнул грязь с лица. Во рту был привкус земли и крови — щека саднила, будто к ней приложили раскалённую монету.
Приседания. Ноги держались лучше. Десять. Двадцать. Тридцать. На пятидесятом колени захрустели, как снег под ногами. Я остановился — не потому, что устал, а потому, что услышал тревожный щелчок в левом колене. Острый, как выстрел. Сустав не был готов к таким нагрузкам. Ещё десяток приседаний, и я заработаю травму, которая выведет меня из строя на неделю. А неделя — это почти весь срок до сборщика. Целая вечность в масштабах моей жизни и одна секунда в масштабах долга.
«Пятьдесят — норма. Завтра — пятьдесят пять. Если доживу».
Пробежка. Вокруг усадьбы был круг — грунтовая дорога, огибавшая дом, конюшню, сарай и огород. Метров триста, не больше. Триста метров — в прошлой жизни я пробегал их, даже не заметив. Сейчас это была дистанция смерти.
Я побежал. Первые сто метров — нормально. Дыхание сбилось, но я держался. Вторые — в груди защипало, будто туда воткнули раскалённый прут и медленно проворачивали. На двухсот пятидесятом шаге мир поплыл. Тошнота подкатила к горлу, в ушах зазвенело, а перед глазами заплясали чёрные мухи, как в предсмертном бреду. Я упал на колени прямо посреди дороги, согнувшись пополам. Рвотные позывы сотрясали тело, но рвать было нечем — в желудке пусто, только желчь, которая жгла горло, оставляя вкус горечи и унижения.
Система выдала красное окно, пульсирующее в такт сердцу:
КРИТИЧЕСКАЯ НАГРУЗКА НА ССС.
HP: 7/18 5/18.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННЫЙ ОТДЫХ.
ИГНОРИРОВАНИЕ ПРИВЕДЁТ К ОСТАНОВКЕ СЕРДЦА.
Сердце колотилось где-то в горле, пульс достиг двухсот ударов. Лёгкие горели огнём, каждый вдох был как глоток кислоты. Я чувствовал, как кровь толкается в висках, как бешеная, пытаясь пробить череп изнутри.
— Отдых, — прохрипел я, ложась на спину прямо в грязь. — Отдых, мать его.
Лёжа на холодной земле, я смотрел в серое предрассветное небо. Туман медленно поднимался, открывая верхушки сосен — они казались пальцами мертвецов, тянущихся к небу. Где-то вдалеке кричала птица — то ли ворон, то ли ворона, какая разница. Сырость просачивалась сквозь рубаху, холод лип к спине, как мокрая простыня.
«Что я имею? Физически — ноль. Магически — минус. Руны — две, но для формулы нужно три. Опыта — ноль. Денег — ноль. Срок — неделя до сборщика. Картина маслом: «Утро в деревне, скоро смерть». Художник — неизвестный, но явно с садистскими наклонностями».
Картина была хуже некуда. Но я улыбнулся — растянул пересохшие, потрескавшиеся губы в подобии усмешки. Потому что хуже уже было. Афган, Чечня, Сирия — везде я начинал с нуля. С пустыми руками. С одним ножом и тремя патронами. И каждый раз вывозил. А тут хотя бы гвоздь есть. И сестра, которая верит в меня. И система, которая считает мои мучения в реальном времени.
— Вставай, Дикий, — сказал я себе и поднялся.
Телодвижение далось с трудом, но я заставил себя вернуться к дому. Не бегом — шагом. Экономя каждую единицу здоровья, как последний патрон в подсумке.
У крыльца меня встретила Варя. Она стояла на нижней ступеньке, кутаясь в старый драный платок, который был ей велик на три размера. В руках — кружка, из которой шёл пар. От неё пахло мёдом и теплом — единственный запах в этом мире, который не вызывал тошноты.
— Дима, ты чего так рано? — спросила она, и в голосе звучала тревога. — Весь в грязи. Ты упал?
— Тренируюсь, — ответил я, забирая кружку.
Внутри оказалась тёплая вода с мёдом. Жидкий мёд, почти прозрачный — последние запасы, которые Варя берегла, бог знает для чего. Но сладость обожгла язык, и тепло растеклось по груди, разгоняя холод, который въелся в кости. На секунду я даже забыл, что у меня пять единиц здоровья и три дня до катастрофы.
— Зачем тебе тренироваться? — Варя нахмурилась. — Ты же без дара. Силу не накачаешь. Дядя Семён говорил, что пустотелые слабыми рождаются и слабыми умирают.
— Дядя Семён — дурак, каких поискать, — сказал я, возвращая кружку. — Сила не только в магии. И не в мышцах. Сила — в голове и в привычках. Если каждый день делать одно и то же — становишься лучше. Маг ты или нет, а грабли одинаково по лбу бьют. И бьют больно, тут уж без скидок на происхождение.
Варя не поняла. Но улыбнулась — той улыбкой, которая была единственным тёплым пятном в этом мире. Её лицо осветилось, и на секунду она стала похожа на мать — ту, которую я никогда не видел, но чьи черты угадывались в изгибе бровей и разрезе глаз.
— Ты странный сегодня, Дима. Как будто... другой.
— Я и есть другой, — честно ответил я. — Просто не показывал раньше. Надоело прикидываться дураком. Это утомляет, знаешь ли.
Мы вошли в дом. Из кухни пахло щами — жидкими, пустыми, но горячими. Отец уже сидел за столом, хмурый, с мятым лицом, похожим на старую карту местности, где все дороги ведут в никуда. Алексей — рядом, нагло ухмылялся, как пёс, который знает, что его не тронут. Дядя Семён с кузенами ещё не пришли.
— Садись, — бросил отец, не глядя. — Быстро поешь. Сегодня обед будет с гостями.
— С какими? — спросил я, садясь на лавку.
— Семён с сыновьями приедет. Обсуждать долг. — Отец поморщился, будто проглотил что-то горькое и ядовитое. — Вяземские давят. Сборщик через неделю. Нам нужно предложить что-то, кроме земли. Хотя что мы можем предложить, кроме своей беспомощности?
Я промолчал. Налил себе щей — жидких, с парой кусочков капусты и куском чёрного хлеба, который больше походил на подошву.
«Обед, — подумал я. — Значит, унижения. Дядя Семён — тот ещё тип, с красной рожей и аппетитом на чужое добро. Кузены — два балбеса с магией первого ранга, которая им только для того, чтобы пускать мыльные пузыри. Насмешки, тычки, возможно, рукоприкладство. Будет весело, если не сдохнуть от смеха. Или если не задушить одного из них прямо за столом — что было бы, пожалуй, даже веселее».
— Посмотрим, — сказал я тихо, вгрызаясь в хлеб.
Рядом села Варя. Положила руку на мою — тёплую, шершавую, живую. Её пальцы были тонкими, как веточки, но в них чувствовалась сила — та самая, которая держит человека на краю, когда всё остальное рушится.
— Ты справишься, Дима, — шепнула она. — Я знаю.
Я не ответил. Просто кивнул.
Внутри закипала холодная, ясная ярость. Не на Алексея, не на отца, не на дядю. На систему мира, где ребёнка могут продать за долги, а человека без магии называют мусором. На этот гнилой, прогнивший до основания мирок, где ценность человека измеряется его даром, а не его поступками.
За окном окончательно рассвело. Туман рассеялся, открыв вид на чахлый сад и серое низкое небо. Солнце так и не показалось — просто серый свет стал чуть ярче, как будто кто-то прибавил яркость умирающей лампы.
День начинался. И явно не собирался быть добрым.
2.
К полудню дом наполнился гостями. Точнее — родственниками, которых гостеприимством не назвать было даже с большой натяжкой. Они вползли, как мухи на падаль, — шумные, жадные, предвкушающие.
Дядя Семён ввалился первым, шумный, красномордый, в засаленном кафтане, который трещал на объёмном брюхе, как барабан. От него пахло потом, брагой и чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли застарелой злобой. За ним топали его сыновья — Кирилл и Мирослав. Оба — здоровенные лбы, старше меня лет на пять. У одного дар воды, у другого — воздуха. Первый ранг, считай, позор для настоящего мага, но против пустотелого — боги. По крайней мере, они так думали. И, к сожалению, реальность пока что была на их стороне.
— Здорово, родственнички! — рявкнул Семён, хлопая отца по спине так, что тот кашлянул и едва не уронил миску. — Ну что, Михаил, созрел всё-таки разговор вести?
— Садитесь, — буркнул отец, кивая на лавки. — Щи горячие.
— Щи? — Семён скривился, будто ему предложили объедки. — У тебя дворяне щи хлебают? Ну-ну, барство — оно такое, нищету за гордость выдаёт.
Он сел во главе стола, хотя место отца было там. Отец промолчал — проглотил унижение, как горькую пилюлю. Алексей, сидевший справа, тоже не возражал — он вообще с дядей Семёном якшался за моей спиной, выпрашивая то деньги на выпивку, то поддержку в каких-то тёмных делах.
Я сидел в дальнем конце, рядом с Варей. Кузены устроились напротив, ухмыляясь, как коты, которые увидели мышь. Кирилл облизнулся демонстративно — то ли от голода, то ли от предвкушения.
— Смотрю, пустотелый ещё не сдох, — бросил Кирилл, запуская ложку в миску. — Живучий, как таракан. Даже дохлые тараканы живей тебя выглядят.
— Не дождёшься, — ответил я, не поднимая головы. — Тараканы, знаешь, плодятся быстро. А ты, я смотрю, один такой — и уже лишний.
Отец метнул в меня быстрый взгляд — предупреждающий. Мол, не нарывайся. Я сделал вид, что не заметил. Варя сжала мою руку под столом — её пальцы были ледяными.
Первые минуты за столом прошли в напряжённом молчании. Слышалось только хлюпанье щей, стук ложек и тяжёлое дыхание дяди Семёна, который успел выдуть уже две кружки браги. Капли пота стекали по его шее, исчезая в складках жира.
— Михаил, — начал он, отставляя третью кружку. — Ты мне мозги не крути. Вяземские прислали весточку. Через неделю — сборщик. Тысяча серебряных. Где деньги?
— Нет денег, — жёстко сказал отец. — Знаешь сам.
— Вот именно. Нет. — Семён развёл руками, будто предлагал сделку, от которой нельзя отказаться. — Поэтому я и приехал. Предложение хочу сделать. От которого, поверь, ты не сможешь отказаться.
Варя рядом со мной напряглась. Я почувствовал, как её пальцы вцепились мне в рукав, как в последнюю надежду. Она уже знала, что он скажет. Дети в этом мире взрослели быстро — особенно дети пустотелых.
— Слушаю, — отец нахмурился.
— Земля твоя — болото. Продать не за что. Амбары пустые. Скот дохлый. Единственное, что у тебя есть ценное — это дочка.
У меня внутри всё оборвалось. Холод пробежал по позвоночнику, как ледяная вода. Но я смолчал. Пока.
— Варьке двенадцать, — продолжал Семён, жуя хлеб, и крошки летели из его рта на стол. — Баба ещё не сформировалась, но уже ничего. Вяземские берут девок в услужение. Платят неплохо. Если отдать её на пять лет — закроешь половину долга. Оставшуюся половину я добавлю из своих. Взамен заберу ту часть земли, что у реки. Идёт?
Отец молчал. Долго. Слишком долго. Каждая секунда его молчания была как удар ножом — медленный, проворачиваемый в ране. Варя замерла, превратившись в маленькую ледяную статую.
— Она ребёнок, — наконец сказал он. — Я не могу...
— Можешь, можешь, — перебил Семён. — Долг — дело чести. Не заплатишь — Вяземские отнимут всё. И землю, и дом, и тебя с детьми выкинут в поле. Там Варьке ещё хуже будет. А у Вяземских — кров, еда, работа. Не барышня, конечно, но жива останется. А ты, главное, голову не теряй — земля у реки, она мне нужна, я на ней огород засажу.
Кирилл хохотнул:
— Да и парни посмотрят на неё. Симпатичная девка вырастет. Может, замуж возьмут. Если до этого никто не испортит.
Я положил ложку. Медленно, чтобы не привлекать внимания. Металл звякнул о дерево — тихий звук, который показался громче выстрела.
— Семён, — сказал я.
Тишина наступила мгновенно. Даже мухи замерли на лету.
— Ты, пустотелый, помолчи, — бросил дядя, даже не глядя.
— Я сказал: Варю — никому.
Голос был тихим. Но в этом шёпоте было столько холода, что даже Алексей замер с ложкой у рта. Семён медленно повернул ко мне свою красную физиономию — глазки свинячьи, заплывшие жиром, уставились с недоумением, будто ему сказали, что куры умеют летать. Я видел, как в его зрачках загорается что-то тёмное — не гнев даже, а раздражение хищника, которому помешали обедать.
— Ты с кем разговариваешь, отброс? — спросил он, повышая тон.
— С тобой, — ответил я, глядя прямо в зрачки. — Варя — не товар. И если ты ещё раз откроешь рот на эту тему, я тебе выбью оставшиеся зубы. Тех, что во рту, уже немного, но я добью. Ты меня понял, или мне повторить на языке, доступном твоему интеллекту?
На секунду в комнате повисла абсолютная тишина — такая глубокая, что я слышал, как скрипят половицы под ногами Вари. Потом Кирилл заржал. Громко, раскатисто.
— Слышь, батя! Пустотелый угрожает! Умора! Этот доходяга собрался нам зубы выбивать!
Мирослав тоже оскалился, но как-то неуверенно. Он был тупее брата, но чувствовал опасность лучше — звериным чутьём, которое иногда просыпается даже в самых тупых.
Семён побагровел. Жилы на шее вздулись, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Лицо из красного стало почти фиолетовым.
— Ты, щенок, — прошипел он, поднимаясь из-за стола. — Я тебя в порошок сотру. Одной левой. Смотреть на тебя тошно — позор рода. Тебя прибить надо, как бешеную собаку, а ты ещё гавкаешь!
Я тоже встал. Медленно, плавно, готовясь к любому движению. Тело ныло, мышцы дрожали, но сознание было кристально чистым, как перед боем.
— Попробуй, — сказал я.
Система выдала сухое предупреждение:
ОПАСНОСТЬ: ДЯДЯ СЕМЁН (УРОВЕНЬ 2)
ФИЗИЧЕСКАЯ СИЛА: ВЫСОКАЯ.
МАГИЯ: ОТСУТСТВУЕТ.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИЗБЕГАТЬ БЛИЖНЕГО БОЯ.
«Идиот, — сказал я себе мысленно. — У тебя 5 HP, дядя весит под центнер. Один удар — и ты труп. Но отступать нельзя — Варя смотрит. Она запомнит каждую секунду. И если я сейчас сдам назад, она никогда не поверит, что кто-то может за неё заступиться».
Варя смотрела на меня огромными испуганными глазами. Отец — с удивлением и чем-то похожим на надежду. Алексей — с предвкушением побоища, как пёс, который ждёт, когда бросят кость.
— Сядьте оба! — рявкнул отец, ударив кулаком по столу. Ложки подпрыгнули, миски звякнули. — Димка — молчи. Семён — сядь.
Семён не сел. Он переводил взгляд с отца на меня, тяжело дыша, как бык перед корридой. Его грудная клетка вздымалась и опускалась, воздух со свистом выходил через ноздри.
— Твой сын, Михаил, — сказал он зловеще. — Твоя забота. Но если он ещё раз... ЕЩЁ РАЗ... откроет рот при мне, я его покалечу. И плевать, что ты скажешь.
Он плюхнулся на лавку, опрокинул кружку с брагой и вытер рот рукавом. Брага растеклась по столу жёлтой лужей, но никто не шевельнулся, чтобы её вытереть.
— Сиди тихо, отброс, — бросил он мне. — Сиди и радуйся, что я сегодня добрый. Добрый, как голодный волк, который сыт.
Я не сел. Стоял и смотрел на него. Отец дёрнул меня за рукав, заставляя опуститься.
— Сядь, Димка. Ради Варвары. Сядь!
Я сел. Но взгляд от дяди не отвёл. Внутри клокотала ярость — та самая, холодная, которая не выплёскивается наружу, а копится, как вода в резервуаре, чтобы однажды прорвать дамбу и смести всё на своём пути.
— Договорились, — сказал Семён, переключаясь обратно на отца. — Через неделю я привезу сборщика. Деньги должны быть. Если нет — Варька уходит. Точка.
Он встал, кивнул сыновьям:
— Пошли. Здесь воняет пустотелыми.
Кузены нехотя поднялись. Кирилл, проходя мимо, специально задел меня плечом, толкнув так, что я едва не свалился с лавки. Его плечо было твёрдым, как дерево, и от него пахло потом и наглостью.
— Не оглядывайся, мусор, — бросил он. — А то в глаз получишь. У меня, знаешь, рука тяжёлая — от неё даже стены трещат.
Я промолчал. Сжал под столом кулак так, что ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы ран.
Семён вышел, хлопнув дверью. Кузены за ним. Гулко затопали по крыльцу, заржали во дворе, и их хохот долго не стихал, как лай собак, учуявших добычу.
За столом остались отец, Алексей, Варя и я. Тишина давила, как могильная плита.
— Зачем ты это сделал? — спросил отец устало. — Зачем полез? Он же тебя убить мог. И зубы бы выбил — не ты ему, а он тебе.
— Варю не отдам, — ответил я. — Даже если я пустотелый, даже если я слабак. Она — моя сестра. Её — не трогать.
Варя всхлипнула, прижалась ко мне, уткнувшись носом в плечо. Алексей хмыкнул, но ничего не сказал. Впервые за день на его лице не было ухмылки. Недоумение смешалось с чем-то похожим на уважение. Или на страх. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел.
— Хорошие слова, — сказал отец. — Но словами долг не закрыть. Через неделю Вяземские придут. И если у нас не будет денег — Варю заберут. Силой. И ты, и я, и Алексей — ничего не сможем сделать против их магов. Они одного уровня с кузенами, но там их пятеро. Пятеро, Димка. Против трёх бездарей и одного воздушника первого ранга.
— У нас есть неделя, — повторил я. — Этого достаточно.
Отец посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах читалось что-то среднее между надеждой и обречённостью — как у человека, который хочет верить, но уже забыл, как это делается.
— Ты и правда изменился, сын. Не знаю, хорошо это или плохо. Но помни: за словами должны быть дела. А дел у тебя пока нет — только щи да амбиции.
Он встал и вышел из-за стола, волоча ноги.
— Я пошёл. Надо конюшню проверить. Варька, убери со стола.
Варя кивнула, вытирая слёзы. Она старалась держаться, но я видел, как дрожат её губы.
Я сидел не двигаясь, сжимая край столешницы. «Неделя, — думал я. — Семь дней. Нужно создать артефакт. Продать. Раздобыть тысячу серебра. Или найти другой способ. Варю не отдам — даже если придётся убивать. И дядю, и кузенов, и сборщика — всех, кто посмеет тронуть её. Всех до единого».
3.
После обеда я не пошёл ни в сарай, ни в свою каморку. Вместо этого поймал Варю за рукав, когда она выходила из кухни с миской объедков.
— Варь, — сказал тихо, чтобы Алексей не услышал. — У тебя есть что-нибудь из маминых вещей? Книги? Записи? Рецепты, которые она прятала?
Она уставилась на меня удивлённо.
— Мамины? А зачем тебе? Ты же не алхимик.
— Покажу потом. Есть?
Варя помялась, оглянулась на дверь, за которой отец возился с упряжью, и кивнула. В её глазах мелькнул страх — тот самый, который появляется, когда нарушаешь запрет, но доверие ко мне перевесило.
— Идём. Только тихо. Отец не любит, когда лазают в её вещи. Говорит, там одна тоска.
Мы поднялись на второй этаж, в комнату Варвары — каморка с косым потолком, узким окном, выходящим на лес, и старым сундуком в углу. Пахло пылью, сухими травами и чем-то сладковатым — то ли засушенными цветами, то ли временем. Варя достала из-под кровати ключ — ржавую железку на кожаном шнурке — и открыла сундук. Оттуда пахнуло сухими травами, пылью и сладковатым тлением. Внутри лежали стопки бумаг, тетради в кожаном переплёте, пузырьки с засохшими остатками и странный амулет — медный круг с выцарапанными символами, похожими на руны, но не совсем.
— Мама была алхимиком, — сказала Варя, осторожно перебирая вещи. — Не магом, конечно. Простым аптекарем. Но её настойки даже маги покупали — она умела лечить то, что магия не брала. Говорили, что у неё рука лёгкая.
Я взял одну тетрадь. Открыл. Почерк — аккуратный, женский, с наклоном вправо. Рецепты: от лихорадки, от ожогов, от поноса — обычная деревенская медицина, полезная, но не для нашего случая. Пальцы касались пожелтевшей бумаги, и я чувствовал связь — тонкую, почти неосязаемую, как паутина, — с женщиной, которую никогда не видел, но которая дала жизнь этому телу.
— Варь, а что-то посерьёзнее есть? Не от простуды, а чтобы тело укрепить? Силы добавить? Чтобы я смог бегать, не падая через каждые сто метров?
Она нахмурилась, перебирая тетради.
— Было что-то… Мама говорила, это опасное. Она даже мне не показывала, пока я не подрасту. Вот.
Она протянула мне тонкую, почти прозрачную тетрадь в пергаментной обложке. На первой странице — заголовок, выведенный красными чернилами, будто кровью: «Укрепляющий эликсир второго уровня. Увеличивает физическую выносливость на 30% в течение часа. Внимание: при передозировке — летальный исход. Применять только под наблюдением мага-целителя».
Я пролистал дальше. Три страницы рецепта. Список: корень горечавки, медвежья желчь, настойка железного мха, вода родниковая, мёд. Технология — выпаривание, смешивание, отстаивание. В конце — приписка другим, мужским, грубым почерком: «Без магической очистки — токсичен. После приёма необходима нейтрализация даром целителя (ранг не ниже 3). Использовать без мага — смерть через 6–8 часов. Печень отказывает. Больно».
«Токсичен, — пробормотал я, перечитывая. — Значит, нужна очистка. А у меня нет мага-целителя. Но… есть руны. И идиотское упрямство».
В голове начал складываться план. Руна «Твердь» стабилизирует состав. Руна «Острота» расщепляет примеси. Нужна третья руна — для полной нейтрализации, но её у меня нет. Значит, сначала рискнуть с двумя, надеясь, что «Твердь» с «Остротой» сработают хотя бы частично.
«Риск, — подумал я. — Если ошибусь — взрыв или отравление. Но других вариантов нет. Денег ноль. Время — неделя. Единственный способ быстро заработать — продать артефакт или эликсир. На гвозде с руной «Твердь» много не выручишь, даже если он блестит, как новый».
— Варь, а ингредиенты есть? Горечавка, мох железный, медвежья желчь?
Варя полезла в сундук глубже, достала берестяной короб. Открыла — внутри пучки сухих трав, коренья, маленький пузырёк с мутной жёлтой жидкостью.
— Горечавка есть. Железный мох — тоже, мама засушила. А желчь… вот, немного осталось. Медведя отец два года назад добыл. Говорил, что на счастье, а оно, видно, ушло в желчь.
— Сколько?
— Полпузырька. На одну порцию хватит. Если не разлить.
Я взял пузырёк, покрутил на свету. Медвежья желчь — один из самых сильных природных катализаторов. В сочетании с рунами могла дать нужный эффект. Или взорвать всё к чертям собачьим. И меня вместе с этой чёртовой баней.
— Варь, а посуда? Котёл какой-нибудь, чтобы варить?
— В чулане, за кухней. Старый глиняный горшок. Мама в нём мази делала. И свечи, кажется.
— Достанешь?
Варя кивнула, но не двинулась с места.
— Дима, что ты задумал? Это опасно. Мама говорила, даже она не рисковала варить этот эликсир без мага. А у тебя даже магии нет. Только две руки, и те дрожат.
— У меня есть кое-что лучше, — ответил я, пряча тетрадь за пазуху. — Не спрашивай пока. Просто помоги. И не говори отцу.
Она вздохнула, но подчинилась.
— Ладно. Только пообещай, что не умрёшь. Мама говорила, что если умрёшь — я останусь одна.
— Обещаю. Я не умею умирать — у меня плохая привычка выживать. И хорошая привычка возвращаться с того света.
Мы вышли из комнаты. Варя — в чулан за посудой, я — во двор выбирать место. В доме нельзя — увидят. В сарае — Алексей. Конюшня — отец. Нужно что-то совсем заброшенное.
За огородом, у самой стены леса, стояла старая баня. Её не топили лет пять — крыша провалилась, внутри пахло плесенью и мышами, но стены ещё держались. И никто туда не совался — боялись, что рухнет на голову.
«Баня, — решил я. — Место для лаборатории. Если взорвётся — хотя бы не жалко. И меня, и баню, и всё это предприятие».
Варя принесла горшок — огромную глиняную махину с оббитыми краями, внутри чёрную от копоти. Поставила на землю.
— Ещё что нужно?
— Вода. Кипяток. Дрова. И чтобы никто не мешал.
— Я принесу, — она убежала.
Я остался один, разглядывая горшок и тетрадь. Сердце колотилось быстрее обычного — не от страха, от предвкушения. В прошлой жизни я не был учёным, я был солдатом. Но чужую технологию применять умел. А руны — это технология. Просто непривычная и опасная, как трофейный гранатомёт, который может выстрелить в тебя же.
«Система, — мысленно позвал я. — Можно применить руны к жидкости при варке?»
Окно появилось почти мгновенно:
ЗАПРОС: РУНЫ НА ЖИДКОСТИ.
ОТВЕТ: ВОЗМОЖНО, НО ТРЕБУЕТ
ПОВЫШЕННОГО ФОКУСА.
ТЕКУЩИЙ ФОКУС: 3/10.
РЕКОМЕНДУЕМЫЙ ПОРОГ: 8/10.
ПРИ НЕДОСТАТКЕ ФОКУСА БУДЕТ
ТРАТИТЬСЯ HP.
РИСК ПЕРЕГРУЗКИ: ВЫСОКИЙ.
«Высокий риск — это моё второе имя. Или третье, после «грёбаного везения» и «идиотской самоуверенности»».
Варя вернулась с вязанкой дров и ведром воды. Мы вдвоём разожгли печь — старую, каменную, с прогоревшим подом. Дыма было много, но тяга работала, огонь разгорелся. Стены бани осветились пляшущими тенями, будто там танцевали мертвецы, пришедшие посмотреть на моё безумие.
— Варь, уходи, — сказал я, ставя горшок на огонь.
— Я хочу посмотреть.
— Нет. Если что-то пойдёт не так — взорвётся. Ты должна быть далеко. Я не хочу, чтобы ты стала вторым ингредиентом.
Она испуганно моргнула, но кивнула.
— Я буду у дома. Если что — кричи.
— Кричать буду в последнюю очередь. И то, если успею. А если не успею — значит, всё пошло по плану.
Она ушла, оставив меня в полумраке с горшком и надеждой.
4.
Огонь лизал дно горшка, вода закипала, пузыри лопались с едва слышным шипением — будто змеи перешёптывались о чём-то своём, древнем и опасном. Я перечитал рецепт в последний раз: горечавка — десять минут, мох — до загустения, желчь и мёд — после снятия. И рунная очистка вместо магии.