Идеал

Он поспешно скрылся за дверью. Глухой стон вырвался из груди Ольги; она полетела вслед за ним, но на пороге столкнулась с толстою фигурою полковника. В первый раз эта встреча ужаснула ее; она отскочила от мужа, и слезы хлынули из глаз изнемогающей Ольги.

Полковник стоял, выпучивши на нее свои серые глаза, и наконец завопил жалким голосом: «Спазмы, ах, мой спаситель, ведь в самом деле спазмы!» И, торопливо освободившись от трехугольной шляпы и сабли, он побежал за гофманскими каплями. Но Ольга между том пришла в себя со страху, который навело на нее воспоминание вида уходящего поэта: действительно, в этом виде было что-то неподдельно адское.

Время летело; Ольга не видит Анатолия. Что перечувствовала и что перетерпела она в это время, скрывая свою борьбу и свое мучение под холодной наружностью, принимая и делая визиты, слушая шутки и улыбаясь, тогда как тоска медленною рукою сжимала ее сердце! Этого не попять тем, кто не находился в подобных обстоятельствах. И странно, что когда в минуты сильнейшей грусти мы принуждены, затаив сердечные чувствования, являться в общество, в толпу холодных, но всегда наблюдательных особ, то всегда легче выказать бешеное веселие, нежели спокойствие и равнодушие. Смеясь, возбуждая смех в других, мы охмеляем самих себя и кажемся непритворно веселыми. И, как нарочно, никто в ее присутствии не вспоминал об Анатолии: казалось, будто все забыли об его существовании. Сто раз роковой вопрос готовился слететь с языка, но неоконченный замирал на устах ее. Она молчала и глубоко, невыразимо страдала в молчании.

Однажды Ольга приглашена была на бал. Может быть, она там встретит Анатолия или хоть услышит об нем! Еще одна странная надежда решила ее принять это приглашение: в нескольких шагах от дома пиршества жил Анатолий; может быть, проезжая мимо его жилища, взор ее схватит милые черты сквозь стекла окон, или хоть огонек мелькнет из его комнаты! Пустая мечта, прихоть, но сердце, утомленное напрасным ожиданием, увлекается малейшей надеждой. И вот Ольга в бальном наряде; вот она является в веселую толпу. Уже поздно, общество занято танцами и картами. Она удаляется в боковую комнату, где несколько знакомых ей особ; собрались в кружок. Едва Ольга показалась в дверях, как одна из дам встретила ее вопросом:

– Ольга Александровна, не знаете ли вы, каково теперь здоровье нашего поэта? Ольга смутилась.

– Я очень давно не видела его, – отвечала она с при нужденным равнодушием.

– Он опасно болен, – продолжала услужливая дама. Ольга вздрогнула, как будто что уязвило ее.

– Пустое, моя милая, – возразила другая дама. – Мой кузен видел его третьего дня у графини Омброзо, и он был очень весел.

– По может быть; он болен и не выезжает, – сказала первая дама.

– Кто такая эта графиня Омброзо? – спросила с живостью Ольга.

– Неужели вы не знаете, – отвечала вторая дама, – этой интриганки, которая кружит теперь головы нашим fleurs de poix, как называет их Бальзак.

– Италианка?

– Почти; она русская, но для Италии забыла даже родной язык; она приехала, кажется, для получения какого-то наследства.

– С мужем?

– Да, но она из числа тех женщин, которые не показывают в свет мужей своих. Притом же, никто с точностью не знает, вдова она или замужняя, или жена нескольких мужей; она в третий раз является в Петербурге и всякий раз носит другую фамилию.

– Но это известно, – сказала одна старушка, – ее первый или второй муж барон Лилиенстром, который теперь еще живет в Лифляндии. Она бросила его и ушла с каким-то итальянцем, который в свою очередь оставил ее.

– Видели ль вы эту графиню?

– Несколько раз в театре, belle femme, и всегда окружена толпой мужчин.

– Прекрасная графиня, как полуденное солнце, ослепила все взоры и распалила самые холодные сердца северных жителей.

– Что ж тут удивительного? как не окружить цветок, который цветет и разливает благоуханье равно для всех.

В эту минуту вошел в комнату Жоржинька.

– Вот мосье Недоумов вернее скажет нам, что делает поэт.

– Не правда ли, – сказала первая дама, обращаясь к нему, – Т…ий очень болен?

– Не правда ли, он был на вечере третьего дня у графини Омброзо? – сказала вторая дама.

Молодой человек, бросив значительный взгляд на Ольгу, отвечал громко:

– Мой бедный друг! он не был на бале; он никуда не выезжает. Он быстро приближается к вечеру своей жизни. Сегодня я был у него, и, судя по словам доктора и по некоторым признакам, его болезнь неизлечима, потому что начало ее в душе, а не в расстроенном теле.

– Ax, бог мой! что же с ним, скажите?

– Кто может проникнуть в тайны других, особенно в тайны поэта? но я давно заметил, что его грызет скрытая грусть, что он старается преодолеть ее, но нет, злодейка, она одолела его.

– Не влюблен ли он? – продолжала первая дама. Молодой человек пожал плечами, взор его снова обратился к Ольге, и он ясно выразил укор.

– Влюблен ли он, не знаю, – отвечал Жоржинька, помолчав, – но я уверен в том, что если мой друг любит, то из него не иначе вырвешь тайну его страсти, как вместе с его душою. Если он любит безответно, он погибнет, непременно погибает. Я знаю его!

Ольга сидела спокойно; ничто в ней не обнаруживало душевной тревоги; даже улыбка, которая за несколько минут мелькнула на ее устах, не исчезла; это было внезапное и со вершенное окаменение. Руки бедной сделались холоднее бронзового веера, который она сжала с такою силою, что бронза согнулась в слабых руках.

Кадриль кончился в зале; несколько новых лиц вошло в маленькую гостиную; дамы, которые сидели на диванах, встали и смешались с пришедшими; в это мгновение Жоржинька прошел мимо Ольги, бросил на нее суровый взгляд и произнес будто про себя: «Мой бедный друг! Бедный Анатолий!»

Ольга затрепетала. Невыразимая горесть и страх прожгли ее сердце; в голове раздался шум и звон; всякое газовое платье казалось ей призраком; всякий звук стоном умирающего. И она не с ним! И она не может исцелить его нежными заботами, не может перелить души своей в грудь его и умереть счастливой, завещая ему свою жизнь и свое дыхание! Ольга бросается в кабинет хозяйки, отдаленный от гостиной, и боязливо обводит взор вокруг себя: перед ней на столе стихотворения Анатолия с его портретом. Жадно хватает она это милое изображенье, прижимает к груди, целует, но ее пылающие уста касаются только холодной бумаги, и ей слышатся последние слова поэта: «Ты придешь возвратить мне мой жаркий поцелуй, но он не согреет уже этих оледеневших уст!»

– Я должна видеть его! – восклицает она. – Я увижу, увижу тебя, мой Анатолий!

Безумная мысль мелькнула в расстроенном уме Ольги. Светская женщина не остановилась бы на этой мысли или, по крайней мере, сто раз обдумала и взвесила бы ее прежде исполнения не для женщины, которая получила от природы необыкновенную силу души и сердца и воспиталась посреди дикой страны, для женщины с понятиями, чуждыми всякого нечистого помышления, для женщины, которая идет по стезе идеальной добродетели, приличия света были ничто. В эту минуту ей и в ум не приходила мысль о непристойности задуманного поступка: какая ей нужда до того, что скажут чужие люди, когда родная душа, готовясь покинуть мир, может быть, призывает ее на последнее прощание. К тому ж она думала, что непродолжительное отсутствие ее с балу не будет замечено. Она знает расположение комнат, спешит через коридор на черное крыльцо и стремглав бросается вниз по лестнице.

Вот она одна в одной из самых многолюдных улиц Петербурга; мимо ее, толкаясь, проходят пешеходы; шумные разговоры оглушают ее; снег скрипит под ее ногами; морозная ночь жжет ее нежное личико; она как тень скользит вдоль стены. Через улицу во втором этаже высокого дома светится огонек; она перебегает на другую сторону улицы; атласные башмачки тонут в глубоком снегу; перед ней ворота. Ольга остановилась на минуту, перевела дыхание, еще раз оглянулась на дом, из которого увлекла ее безумная любовь, и вот она под темным сводом ворот. Вот дверь, вот лестница. Она торопливо взбегает. Вот одиннадцатый нумер. Рука ев протянулась к колокольчику и упала. Но в коридоре раздались голоса, Ольга в испуге дергает ручку колокольчика, дверь отворяется, она вбегает в переднюю. Сонный слуга нимало не удивился приходу женщины. Он ввел Ольгу в залу, попросил подождать возвращения господина в его кабинете и скрылся.

Удивленная Ольга осталась одна. Трепеща, входит она в дверь кабинета, куда слуга снес свою свечу прежде, чем от правился на покой; с недоумением глядит она вокруг себя; видит азиатскую роскошь, пол, устланный коврами, вдоль стен легкие восточные софы, цветы на окнах, у камина пирамиду длинных чубуков. Но все это, конечно, не было замечено Ольгою; она с ужасом думала встретить там бледное, изнеможенное лицо умирающего Анатолия, а встречает только заспанную фигуру слуги и пустые комнаты. Но где же он? Пли все, что она слышала, что потрясло ее существование, все это была только простая игра воображения? Она хватает себя за голову, спрашивает, не помешалась ли она, не сон ли смущает ее страшными грезами. Ноги ее подгибаются; она падает в кресла. Через несколько минут, следуя движению, в котором сама не могла отдать себе отчета, Ольга схватила перо, лист бумаги! Это лист исписан, она бросает его в сторону, ищет другого, но в это мгновение глазам ее мелькнули слова: «Мадам Гольцберг». Что это? Письмо об ней?.. Прочтет ли она чужое письмо, она, привыкшая считать подобный по ступок за нравственное воровство? Но что делает в чужом письме ее имя? Не к ней ли писал Анатолий? может быть… и роковой лист снова в руках Ольги. Это неоконченное письмо, но не к ней, имя ее вторично бросается ей в глаза, и демон искушения одолел! Она читает, она прочла, но не может отвести взора от этих строк. Вновь перечитывает она медленно, произнося всякое слово отдельно, как будто ум ее не может постигнуть и сообразить написанного, и вдруг лист выпадает из рук ее. Ольга вскакивает как исступленная; сердце в ней бьется; она шатается и почти без чувств упадает в кресло. Не продолжительно было счастливое забытье: с первым пробуждением жизни Ольга снова протягивает руку к роковому письму, снова пробегает его и при первых строках с ужасом бросает лист от себя. Мучение бедняжки излилось в горьких рыданиях. Ольга рыдала как дитя, как рыдала некогда в далеком краю, когда, осиротелая, рвалась она над изрытой могилой, в которую опускали единственное звено, связывавшее ее с миром и с людьми. Теперь она вторично стояла над могилой и хоронила в ней душу свою.

Не угодно ли прочесть письмо, вот оно:

«Что тебе вздумалось, mon cher, в эту пору уехать в полк за сорок верст от пиров и разгульной жизни? Я непременно надеялся видеть тебя вчера у нашей Юлии, она как ангел пропела последнее трио в новой опере, и после представления мы превесело отужинали и осушили заздравный кубок в честь ее музыкальных способностей. A propos, знаешь ли, в каком я смешном положении? я не смею казаться в свете и в театре бываю только в закрытой ложе обворожительной графини Омброзо. Мои услужливые друзья, по просьбе моей, распустили слух о моей смертельной болезни, и для чего? Смейся, смейся, граф; все для моей духовной, туманной Гольцберг; признаться, она мне уже надоела, но не хочется бросить начатое неоконченным из сострадания, я должен обратить ее к земным помышлениям. Но бог с ней; поговорим о моей неаполитанской чародейке: она делает из жизни моей рай, я не думал, чтобы я был еще в состоянии влюбиться до такой степени…»

В воротах раздался стук экипажа. Но он ли? Анатолий!

Эта мысль привела Ольгу в себя. Она бросается из кабинета, унося с собою ужасное письмо. Слуга отворяет ей дверь, навстречу ей вбегает по лестнице Анатолий, насвистывая веселую арию, на минуту вся кровь прихлынула к сердцу Ольги… беззаботный поэт промчался мимо, не замечая ее в слабо освещенном коридоре.

– Здесь была, сударь, женщина, – пробормотал заспанный слуга вошедшему в дверь Анатолию.

– Женщина? какая женщина?

– Незнакомая, сударь!

– Где же она?

– Да вот сей час убежала, как сумасшедшая, вы, верно, столкнулись с ней на лестнице.

– Нет, а жаль, верно, новое приключение; раздевай меня.

Анатолий, утомленный шумным пиршеством, вошел в свой кабинет, на полу валялись измятый букет цветов и знакомый ему веер. С недоуменьем он поднял то и другое, мысль о письме к приятелю мелькнула в его голове, он перебрасывает на столе все бумаги, письма нет, и Анатолий разгадывает происшествие.

– Так вот чем кончился роман. Ха, ха, ха, итак, addio, mia tortorella! моя платоническая любовь! теперь я твой, bel idol mio, твой нераздельно.

И поэт заснул спокойно, и даже во сне ему не пригрезились терзания Ольги; нет, ему виделась роскошная грудь италианской графини в слышались не рыдания обманутой, а страстный лепет торжествующей любовницы.

Прошли месяцы; Ольга медленно оправлялась от злой горячки; вместе с жизнью обновлялась и память прошедшего. Страшные воспоминания! Как неохотно верило им сердце! Но письмо здесь, перед ней, она знает его наизусть, – и в бреду горячки сколько раз твердила она с безумным хохотом: она мне надоела…

Я видела молодую птичку в весне ее жизни: она в первый раз выпорхнула из темного гнезда; ей представились небо, красное солнце и мир божий: как радостно забилось ее сердце, как затрепетали крылья! Заранее она обнимает ими пространство; заранее готовится жить и с первым стремлением попадается в руки ловчего, который не оковывает ее цепями, не запирает в клетке; нет, он выкалывает ей глаза, подрезывает крылья, и бедная живет в том же мире, где были ей обещаны свобода и столько радостей; ее греет то же солнце, она дышит тем же воздухом, но рвется, тоскует и, прикованная к холодной земле, может только твердить: не для меня, не для меня. Если бы заперли ее в железную клетку, она бы исклевала ее и пробилась на волю или, метаясь, израненная острием железа, без сожаления рассталась бы с последней половиной жизни, когда лучшая половина у нее отнята. Но она не в клетке; не крепкие стены окружают ее, она свободна, и между тем. вечная мгла, вечное бездействие – вот удел моей птички! Вот удел Ольги!

Гольцберг добился, наконец, выгодного места. С наступлением весны он оставил Петербург и поселился на короткое время в Царском Селе, в ожидании совершенного выздоровления жены. Доктора грозили ей медленной чахоткой и предписали исландский мох, деревенский воздух и частые прогулки. Ольга печально качала головой, слушая эти наставления; в угодность мужу она исполняла их, но это прозябание томило ее, и она облобызала бы руку, которая б поднесла ей вместо исландского мху стакан яду.

Наконец какое-то бесчувствие овладело ею. Медленно протекали дни и ночи: она их не считала! Иногда, выходя на минуту из этого нравственного оцепенения, она озиралась, – и в целой вселенной не было ни одной былинки, к которой взор ее мог бы обратиться! Все было пусто вокруг нее; пусто, как и в ее душе.

По часам, как заведенный автомат, она вставала, ложилась, ходила гулять. В открытой коляске ее отвозили в сад, и там она ходила по пустынным тропинкам, под тенью едва зазеленевших дерев. В один из ясных весенних дней Ольга долее обыкновенного бродила в саду и утомленная села на камне подле искусственных развалин. Благорастворенный воздух оживил ее немного; она пробуждалась от своего усыпления, но не на радость: смутные воспоминания, горькие чувства столпились в ее осиротелой душе. Прекрасно голубое небо, раскинутое над нею, прекрасны розовые облака на западе, задернутые, как сеткою, ветвями полунагих дерев, прекрасен мир божий, но – не для меня, не для меня – Не угодно ли вам, сударыня, войти в часовню? – спросил ее незнакомый голос.

Ольга подняла глаза. Перед ней стоял старый инвалид, который, опираясь на костыль, держал в руке связку ключей. Он повторил вопрос. Ольга встала и пошла за ним.

Сквозь густые кустарники они взбрались по лестнице на площадку. Инвалид отворил дверь башенки и отошел в сторону. Невольно Ольга обратила взор па прекрасную картину, которая расстилалась перед ней. Великолепные дворцы, красивые купола церквей и золотые кресты рисовались па голубом небе; озера и каналы, как зеркала, отражали в себе волшебное зрелище, и вдали раздались стройные аккорды духовых инструментов.

Ольга входит в часовню. Там все тихо и спокойно; высокие стены не покрыты никакими украшениями, только на мраморном пьедестале стоит изображение Спасителя. Чувство благоговения овладело душою Ольги. Она прислоняется к стене и, устремив глаза на кроткое лицо Спасителя, впадает в глубокую задумчивость. В первый раз после многих дней душа ее не отравлена горькими помышлениями, не Анатолий, не его низкий обман грезятся ей: нет, мысли ее стремятся далее! Постепенно тишина места сообщается ее расстроенным чувствам; перед ней, как тени в волшебном фонаре, проходят картины давно минувших лет: вот хижина, где так спокойно протекло ее младенчество, где развились ее понятия, где с такою доверчивостью глядела она в будущее и жизнь представлялась ей беспрерывной цепью радостей и утех. Вот мать ее: она нежно смотрит на свое дитя и, кажется, благословляет младенца-дочь на дальний путь жизни; вот на высоком утесе древний христианский храм, и над ним, высоко в небесах горит вечная звезда, к которой столько раз возносились взоры и мысли Ольги. И все прошло, прошло невозвратно! Где невинность, где беззаботность, где вера в счастие? Она не знала тогда, что наши мечты и светлые надежды – цветы в песчаной пустыне; что судьба – ураган, который налетит, все разметет, и могильный холм возвысится там, где красовались цветы надежды. Теперь она узнала эту горькую истину, и безотрадная тоска змеем впилась в ее сердце. Куда обратиться? в чем искать отрады и спасенья? кто протянет ей руку помощи? С невыразимым отчаянием Ольга прижимает руки к груди; крупные слезы льются по бледным щекам: в это мгновение незримые инструменты заиграли вечернюю молитву; последние лучи солнца пробились из-за туч. Свет полился сквозь готическое окно часовни и озарил полным сиянием небесное лицо Деннекерова Спасителя. Тоскливый взор Ольги останавливается на нем; ей чудится, что мрамор оживает, что божественное сиянье окружает святой лик, что перст богочеловека указывает ей небеса, что очи его глядят с любовью на страдалицу и что уста его произносят:

«Придите ко мне страждущие и обремененные, и я успокою вас».

С трепетным ожиданием смотрела Ольга па святое изображение, и луч надежды проникал в ее душу, и как будто после продолжительной слепоты глаза ее постепенно прозревали. Она вдруг повергается ниц к ногам небесного утешителя. С теплой верою молится она, изливая душу свою перед ним; слезы раскаянья орошают мрамор, и тяжкое чувство свалилось с обремененной груди. Она дышит свободно, с младенческой радостью смотрит на святой лик: она нашла цель жизни, – нашла друга, отраду, утешение! С этой минуты существование ее наполнено.

Я читала письмо ее к Вере.

«Мой друг, мое последнее письмо устрашило тебя; но забудь о нем, Вера, забудь об нем! я спокойна, я счастлива, я разгадала наконец тайну жизни? О, зачем, зачем от детства не указали мне то, к чему дошла я терновой стезей! Сколько утраченных годов и сил душевных, сколько сомнений, боязни, заблуждений!.. Но прошедшее невозвратимо; забыть об нем вот одно мое старание. Ах, Вера, это труднее, нежели я полагала! Но я восторжествую над своей слабостью; я вырву из сердца воспоминание о нем, хотя бы оно разорвалось от этого усилия!

Теперь, оглядываясь на прошедшую жизнь мою, я разделяю ее на три поры. Прекрасна была первая, когда с желанием добра, с готовностию любить я вошла в свет! Но это была только заря, и она рано скрылась за темными облаками. Вторая пора наступила с моим замужеством. Меня осудили жить, проводить все дни, все часы моего существования с человеком, которого я не могла любить; сносить грубые ласки того, чье одно прикосновение приводило меня в содрогание… Сколько раз, встречая на каждом шагу понятия, совершенно противоположные моим, сколько раз я искренно желала изменить свой характер, привязаться к обществу, к этим звонкам, к этим игрушкам, которые занимают существование стольких умных и милых женщин! Многие из них считали бы себя счастливыми в моем положении, по это было выше сил моих. Вникая в таинства природы, видя, что все имеет свое предназначенье, цель, к которой стремится беспрестанно, я взывала тоскуя: „Где же моя цель, о господи! неужели одна я брошена в мир одинокой, когда все, все имеет себе подобных?“ Я не знала тогда, что страдание также имеет свою цель – искупление! Да, друг мой: бог любит равно детей своих; посылая нас в страну временного изгнания, он определяет всякому из нас равную меру радостей и страданий.

Только не все души создаются с равными способностями чувствовать, не все равно принимают свое определение! То, отчего испепеляются одни, едва согревает другие. – Есть люди, которые, любя жизнь, медленно, с осторожностью пьют то из одной, то из другой чаши попеременно, подслащивая горе – беззаботностью, радость – забвением ее мимолетности. Не углубляясь ни в одно чувство, они скользят по поверхности жизни; не этих ли свет называет счастливыми? Есть другие: получив от природы душу пламенную, неисчерпаемую силу чувств, не зная ни в чем умеренности, они поглощают в короткое время все утехи и горести, определенные им на земле. Тогда я не понимала этого: дитя, едва отбросив помочи, я измеряла уже мыслями и чувствами все ленную! мне было тесно, душно в нашем скромном уголке; иногда мне казалось, что воздуха, облегающего шар земной, недостаточно для напоенья моей стесненной груди. Все обыкновенные заботы, второстепенные ощущения казались мне бесцветными – и я устремилась всеми силами души к одной мечте; она сделалась моей господствующей думой, второй жизнью моей; я до того слилась с ней существованием, что даже после роковой встречи мне и в мысль не приходило, что люблю молодого человека, забываю долг супруги, делаюсь жертвою моего заблуждения. Он безжалостно сорвал повязку с глаз моих, разбил собственною рукою мою бедную долю счастия! Благодарю тебя, Анатолий, благодарю! Но кто отдаст мне мою непорочность, мое спокойствие? страшно носить в душе укор, всечасно слышать голос совести и не сметь сказать самой себе – я чиста, я безгрешна!

Но вот пришла третья и последняя пора; я без страха смотрю вдаль; там сияет мне небесная заря прощения. С верою и упованьем иду моим путем; отныне ничто не нарушит моего спокойствия. Я рассеяла свои мечты; страсти, желания испарились; сердце мое спокойно, в нем сохранилось только одно чувство – божественная надежда! оно не расстанется с ней и, когда, покорствуя закону природы, смешается с прахом искра, пережившая в нем все чувства земные, быть может, вырастет цветком над могилой его… но нет, Вера, нет, одно еще чувство живет и будет жить в нем до могилы – дружба к тебе!

Мой муж будет счастлив столько, сколько я могу осчастливить его. И я, Вера, я также буду счастлива, потому что я постигла, наконец, что если женщина по злой прихоти рока или по воле, непостижимой для нас, получает характер, не сходный с правами, господствующими d нашем свете, пламенное воображение и сердце, жадное любви, то напрасно станет она искать вокруг себя взаимности или цели существования, достойной себя. Ничто не наполнит пустоты ее бытия, и она истомится бесплодным старанием привязаться к чему-нибудь в мире. Неземные привязанности могут удовлетворить ее жажду. Ее любовью должен быть спаситель, ее целью – небеса!

Сноски