Андрей Соболь: творческая биография
- -
- 100%
- +
И зрели в них мысли с желаньем одним,
С проклятьем оковам. Под мраком ночным
Свободу неслышно ковали.
И день наступил… И жестоким врагам
Был брошен тот вызов… Позорным цепям
Презрение брошено было.
А. Соболь «Побег», 1908—1909 23В своих последних тюремных стихотворениях А. Соболь уходит от индивидуалистического, эгоцентрического восприятия мира. Лирическое «Я» все чаще заменяется на «Мы» или «Они» («Побег», «Мы ломим», «Дорога растет», «Набат»). Однако этого заряда коллективного начала хватит ненадолго, и уже в эмигрантских стихотворениях (1909—1912) автор вернется к монологическому повествованию от первого лица.
За время эмиграции А. Соболь объездил всю Европу, но большую часть времени он провел в небольшой деревушке Кави де Лаванна на итальянской Ривьере. Именно там были написаны известные нам стихотворения 1911г24. Почти все они посвящены Саре Симановской, с которой А. Соболь познакомился в Швейцарии и вел постоянную переписку.
В своих попытках стать поэтом А. Соболь бросается из крайности в крайность, ища себя то в народно-демократической, то в сионистской тематике, уходя от юношеского романтизма к популярным изыскам модернизма. Все стихотворения 1911г. носят печать увлечения новыми темами, модными в поэзии первого десятилетия ХХ века, и особой любви к А. Блоку, которая останется неизменной на долгие годы. Не зря на страницах рассказов А. Соболя будет появляться имя Блока как любимого поэта различных персонажей, а известные блоковские строки о России-«степной кобылице» («На поле Куликовом») станут эпиграфом к роману «Салон-вагон».
Несмотря на то, что в начале века поэтическая ниша русской литературы «заполнялась массовой поэзией, целиком производившейся по гражданским образцам 1970-х годов и лирическим образцам 1980-х годов», и «стихи модернистов количественно составляли ничтожно малую часть, экзотический уголок тогдашней нашей словесности», модернистская поэзия все же была «всего влиятельней» и это влияние «неудержимо распространялось»25. Первоначально «новая поэзия была ориентирована на культурную элиту»26 и предполагала высокий уровень владения словом, позволяющий поэту осуществлять смелые версификации и эксперименты с ассоциативными и символическими рядами, а читателю распутывать виртуозно закрученную нить поэтического текста. Однако смыслотворческие и формальные изыски модернистов очень быстро входили в оборот и использовались рядовыми стихотворцами на уровне художественных приемов, в скором времени составивших определенную норму, обязательную для «всех не желавших прослыть отсталыми»27. И А. Соболь, как любой начинающий литератор, впитывавший все новые веяния в поэзия, чутко отозвался на перемены, произошедшие в поэтическом языке и в стихотворной форме.
Прежде всего в своей эмигрантской лирике А. Соболь полностью уходит от социальной и гражданской тематики, вновь возвращаясь к изображению интимных переживаний и перипетий внутренней жизни лирического героя. На первый план, как и в самых ранних стихотворениях, выходят мотивы одиночества, тоски, сна-смерти и сладких грез, дарующих забвение. Однако в стихотворениях 1911г. уже нет того юношеского максимализма и категоричности, нет театрально-трагичных вскриков: «Никогда, никогда! Нет, довольно…» («Все прошло навсегда, безвозвратно…»), подчеркнуто-надрывных нот в описании собственной несчастной доли, нарциссического самолюбования и упоения собственными страданиями. Для этих стихотворений характерна своеобразная переориентировка: если раньше в центре мироздания стояло «Я» лирического героя, его мысли и чувства, желания и устремления, то теперь повествовательный центр переносится вовне, в окружающий мир, который воспринимается и осмысливается героем. Все характерные для стихотворений А. Соболя темы и мотивы реализуются не напрямую в монологе-манифесте лирического героя, а проявляются опосредованно через систему разработанных им образов и символов.
В более позднем цикле «Напевы моря» (июль 1911г.) А. Соболь обращается к излюбленной теме как романтизма, так и символизма – теме морской стихии. В центре обеих стихотворений цикла образ морской девы, которая предстает в своей основной функции. В «Первом напеве» морская дева соблазняет лирического героя, обещая волшебные ласки:
Обдам я тебя серебристой водою,
Прильну к тебе мягко морскою травою
и радостно стану твоей…
Однако видение это мимолетно:
В воде пропадая и с волнами споря,
Волной пробегая по светлому морю,
Исчезла. Сказала: «Не жди!»
Во «Втором напеве» чарующее пение заманивает лирического героя в морские глубины:
Оставь свое горе безликое,
Земное томленье забудь.
Отдайся мне, робкий, тревожный,
Умчу и занежу тебя,
И счастие станет возможным.
Чудесным, бездонным, как я!
Эгоцентрическая, активная позиция героя сменяется пассивным созерцанием: уже не сам герой стремится к смерти, он лишь поддается шуму волн и таинственному голосу, влекущему его в «жемчужные сны».
В этих стихотворениях, написанных после длительной ссылки, после долгого существования вне литературы, А. Соболь словно примеряет на себя новые поэтические фасоны, вошедшие в моду за время его отсутствия. И прежде всего он улавливает то, что у всех на слуху, что либо наиболее часто используется, либо исходит из известного и авторитетного источника. Эта своеобразная «примерка» идет как на уровне содержания, так и на уровне формы.
Мы уже говорили о морской теме в стихотворениях А. Соболя. Не менее традиционна для поэзии первого десятилетия ХХ века и тема города, который воспринимался как «соблазн электрического великолепия, средоточие роскоши и разврата накануне апокалиптической гибели»28 или как каменный многоэтажный монстр, разрушающий гармонию природного мира. К этой теме обращались и В. Брюсов («Сумерки», 1906; «Замкнутые», 1900—1901 и др.), и А. Блок («Вечность бросила в город…», 1904; «Город в красные пределы…», 1904; «Гимн», 1904; «Поднимались из тьмы погребов…», 1904 и др.), и А. Белый (цикл «Город», 1904—1909). В стихотворении А. Соболя «В тиши лесов, в тиши долин…» образ города полностью выписан в соответствии с каноном символистов. Более того, сюжет этого стихотворения напрямую перекликается с сюжетом бальмонтовского «Мне ненавистен гул гигантских городов…«29.
Так же свободно А. Соболь использует в своих стихотворениях характерные образы и символы. Здесь мы найдем средства из арсенала поэтики модернизма: многочисленные повторы («Напевы моря. Первый напев»), нарушение привычного словоизменения («зовы», «миги»), оксюмороны («жгучая волна»), и «белые платья», и «струи жемчужные», и «чары», и «бездны», и «тени ночные», и «лунную мечту» и другие «слова-сигналы» (М. Гаспаров), знакомые нам по произведениям тех же В. Брюсова, А. Блока, А. Белого, и, по мнению М. Гаспарова, «достаточные для опознания принадлежности стихотворения к новому направлению»30. Не более оригинален А. Соболь и в подборе рифм, чаще всего это широко известные и уже неоднократно использовавшиеся рифмовые ряды вроде «мгновенья – забвенье – стремленье – томленья», «слезы – грозы – грезы» (Ср. А. Белый «Грезы», 1899).
К сожалению, нам известны не все поэтические тексты А. Соболя, что не позволяет нарисовать более полную картину формирования художественного мира его лирики. Уже в эмиграции А. Соболь начинает писать очерки и рассказы, и к середине 1910-х годов полностью уходит в прозу. Одно из последних известных стихотворений А. Соболя не отмечено определенной датой, однако по некоторым признакам, его можно отнести ко времени пребывания в Италии после очередной попытки самоубийства в 1925 году. Это стихотворение разительно отличается от ранних поэтических опытов прежде всего тем, что в нем четко прослеживается уникальность авторского мироощущения и мировоплощения, которой так не хватало его юношеским стихам:
Хорошо, придвинувши к окнам кровать,
Глядеть, как по небу плывут облака,
И слушать шуршанье морского песка
Забыть, что на свете есть люди, погосты,
И умирать незаметно и просто…
Хорошо, придвинувши к окнам кровать,
Глядеть, как купаются звезды в волнах,
И слушать, как ночь шевелится в кустах,
Не знать, что на свете стоглазое лихо,
И умирать незаметно и тихо31.
А. Соболю не удалось достичь в поэзии значительных высот. Он остался в ряду малоизвестных авторов массовой поэзии, которые не отличаются способностью к созданию чего-то нового, а умеют лишь следовать образцам. Возможно, он и сам прекрасно это осознавал и именно поэтому не стремился публиковать свои стихотворения. Однако в общем контексте творчества писателя ранние поэтические опыты сыграли значительную роль. Во-первых, они стали прекрасной школой владения поэтическими приемами, что отразится на языке и стиле его рассказов и повестей. Во-вторых, во многом они определили тематику и мотивную структуру его последующих произведений. В-третьих, они проявили наиболее устойчивые координаты художественного мира, закрепившиеся затем и в прозаических произведениях.
1.2. Проблематика произведений Андрея Соболя 1910-х гг.
Я существую расплющенный, в расселине между двумя мирами, в зараженной ране… В моей вывихнутой реальности сосуществуют две истории, два языка, две космологии, две эстетические традиции и политические системы, резко противостоящие друг другу. …Мое поколение… интегрировалось в инаковость…, и однажды граница стала нашим домом…
Гомес-ПеньяК 1915 году, когда Андрей Соболь – по паспорту Константин Виноградов – появляется в Москве, у него за плечами уже два года скитаний по России, три года тюрем и каторги, шесть лет эмиграции. К двадцати семи годам он уже исколесил всю Россию от Перми до Нижнего Новгорода, от Иркутска до Мариуполя, то мальчиком-подручным на пароходе, то в составе опереточной труппы, то «в кандалах, с сотней уголовных»1, отправленных по этапу в Сибирь; успел поработать агитатором в еврейской политической партии: «разъезжал по еврейским городкам и местечкам, очень милым еврейским девушкам рассказывал о французской революции, «разъяснял» Энгельса, цитировал Блосса»2; прошел несколько тюрем: Мариупольскую, Виленскую, Бутырки, Александровский централ и Горный Зерентуй, и самую страшную царскую каторгу – Амурскую колесную дорогу или, как ее называли заключенные, «Колесуху»; объездил нелегальным эмигрантом «весь Запад»3, в его маршрутном списке Рим, Брюссель, Париж, Мюнхен, Ницца, Копенгаген, Сан-Ремо и маленькая деревушка на итальянской Ривьере Кави ди Лаванья, где члены боевой организации партии эсеров, среди которых был и А. Соболь, «на горе St. Anna расстреливали ежедневно картонное чучело: готовились к поездке в Горный Зерентуй, чтобы убить начальника каторги за смерть Сазонова»4.
Его первые произведения были присланы из эмиграции и публиковались сначала под псевдонимом Андрей Нежданов, а потом и под «настоящим» именем – Андрей Соболь5. Уже в 1915 году его рассказы издаются отдельным сборником6, и в том же году журнал «Русская мысль» публикует роман писателя «Пыль», который вызвал бурную реакцию в литературных и партийно-революционных кругах и сделал А. Соболя весьма популярным и читаемым автором. Однако этот роман стал вспышкой настолько яркой, что современная критика именно с него начала отсчет творческого пути писателя, начисто забыв при этом о тех произведениях, что были написаны ранее. Д. Горбов и З. Штейнман, в критических работах которых творчество А. Соболя раскрыто наиболее полно, упоминают о романе «Пыль» как о точке отсчета творческой биографии писателя, при этом основное свое внимание концентрируя на произведениях 1920-х годов. И даже в анонимной рецензии журнала «Русские записки» на книги А. Соболя «Рассказы» (1915) и «Пыль» (1916) на трех страницах сборнику отводится всего один абзац, в котором автор рецензии сообщает читателю о том, что А. Соболь в своих рассказах «в разных вариантах изображает, в сущности, один еврейский тип: жалкого бессильного неудачника», обвиняет писателя в «ограниченности кругозора» и в «слепоте к жизни», ибо «образы г. Соболя – сплошная лирика: о чем-либо наблюденном они не говорят и объективного значения не имеют»7. Однако не следует думать, что эти суждения отражают истинное положение вещей, они скорее передают первые впечатления автора от беглого прочтения, какое обычно требуется для составления подобных рецензий.
Таким образом, если романы 1914—1917 годов «Пыль» и «Бред», рассказы и повести 1920-х годов в некоторой степени рассматривались в критике и литературоведении, то творчество А. Соболя 1910-х годов до сих пор остается «белым пятном», хотя именно в этот период идет активное формирование творческого «я» писателя.
Любой начинающий писатель, вливаясь в литературный поток, неизбежно испытывает влияние различных художественных направлений, идейных течений и стилевых тенденций. Но в то же время, в метаниях от одного течения к другому, в пробах различных форм и приемов письма, в переборе тем и сюжетов идет неустанный поиск своего материала, языка, индивидуального художественного облика, ибо как писала В.Панова: «Без собственного материала, интимно выстраданного, заветного, писательский талант – пустой звук, не имеющая общественной ценности безделка, отвлеченность, которой не в чем материализоваться»8.
Совершенно закономерно, что свои творческие поиски А. Соболь начинает с художественного освоения того пласта действительности, который был ему наиболее знаком и близок, и в первых своих произведениях обращается к наиболее актуальным для него проблемам, прежде всего связанным с его национальной принадлежностью.
На рубеже XIX—XX веков еврейский вопрос становится одним из важнейших в российской действительности. В еврействе происходит бурный процесс формирования собственной интеллигенции, которая стремилась к новым формам жизни, к овладению современной культурной традицией. Евреи стали активно участвовать в общественно-политической борьбе и культурной жизни России. Еврейское художественное творчество развивалось во всех направлениях: и изобразительное искусство, и музыка, и театр, и литература. В этот период появляется целая плеяда талантливых писателей из еврейской среды: С. Ан-ский, С. Юшкевич, Д. Айзман, А. Кипен, М. Бердичевский.
В их творчестве, обращенном как к еврейской, так и к русской читающей публике, отражались сложные перипетии современной жизни, ставились вопросы и проблемы, актуальные в сложившейся исторической ситуации. Не замыкаясь полностью на еврейской теме, но зная изнутри жизнь своего народа, эти писатели особое внимание уделяли проблемам еврейства в России. Их произведения печатались не только в русско-еврейской прессе («Новый Восход», «Еврейский мир», «Еврейский вестник» и др.), но и в известных русских журналах («Русское богатство», «Русские записки», «Заветы», «Ежемесячный журнал», «Журнал журналов» и др.) Именно в «Русской мысли» в 1915 году был напечатан роман «Пыль», открывший широкому читателю имя Андрея Соболя.
Этот роман вызвал бурную реакцию – уже после выхода первых его глав стали появляться отклики в печати. В основе сюжета произведения «модная теперь тема о развале революционных организаций», но гораздо больший интерес для нас, как и для современных ему критиков, представляет проблема романа – «крах душевного мира еврея-интеллигента, живущего, точнее жившего общерусскими интересами, лелеявшего общерусские идеалы”9, столкнувшегося с реальной действительностью и вынужденного решать сложный мировоззренческий вопрос – кто я? Эта проблема лейтмотивом проходит через все произведения А. Соболя, посвященные еврейской жизни.
В творчестве А. Соболя можно выделить целый блок произведений на еврейскую тему: «Мои сумасшедшие» (1913), «Человек с прозвищами» (1913), «Мендель-Иван» (1914), «Пыль» (1914), «Песнь песней» (1915), «Тихое течение» (1918), «Вскользь» (1909—1916), «Встань и иди» (1918*10), «Погреб» (1922*), («Перерыв» 1923*), «Счет» (1923—1925*), «Печальный весельчак» (1926) и др. Практически каждое произведение А. Соболя, героем которого является еврей – это драма личности с раздвоенным, «разломанным» сознанием. Для творческой манеры Андрея Соболя характерно многократное «проигрывание» одной и той же ситуации, одного и того же конфликта при разных внешних условиях. И своего героя-еврея, независимо от того, погружен ли он органично в еврейскую среду и потому не замечает своего еврейства, не акцентирует на нем свое внимание («Песнь песней», 1915), или, наоборот, ассимилировался в русском обществе настолько, что считает себя в большей степени русским («Пыль», 1914), Соболь сталкивает с такими внешними обстоятельствами, в которых он вынужден решать вопрос о своей национальной принадлежности. И именно такая ситуация становится для героя своего рода лакмусовой бумажкой, проверкой его силы оставаться самим собой или права на обретение себя.
В произведениях Андрея Соболя проблема национальной самоидентификации предстает глубже, нежели просто вопрос об отнесении себя к той или иной нации. Это серьезная мировоззренческая проблема, решая которую герой дает ответ как на вопрос о своей национальной принадлежности, так и на вопрос о своем месте в этом мире, о сохранении внутренней духовной целостности.
Мы остановимся на трех текстах А. Соболя, которые, как нам кажется, максимально воплощают в себе основные особенности трактовки проблемы самоидентификации в творчестве писателя и содержат ключевые моменты для понимания всего блока произведений, посвященных еврейской проблематике.
В рассказе «Мендель-Иван» (1914) двойственное положение героя маркируется уже самим заголовком, хотя существует и иной способ его прочтения: в царской тюрьме «Иван» – это общее прозвище заключенных, принадлежащих к тюремной элите, нечто вроде современного «пахан». Герой рассказа – пожилой заключенный, единственный еврей среди русских, отбывающий срок в «иванской» камере. Положение Менделя определяется репликой одного из его сокамерников: «Из евреев ты, милый! Потому и все…«11 И за двадцать один год, проведенный в тюрьме, добравшись до статуса «Ивана», Мендель постоянно должен его отстаивать, зачастую совершая поступки, тяжелым грузом ложащиеся на его душу.
Однажды в столовой он набросился на тщедушного старика еврея, неловко задевшего его в очереди за баландой. После чего долго ходил сам не свой, вызывая насмешки сокамерников: «Поглядите-ка, родненькие! Хрестьянин хрестьянина вздует – ладно, за милую чистую душу. А вот жид заперва жида ударил и уж трясется и уж плачет!» (77). В следующий раз Мендель пытается помешать изнасилованию мальчика-еврея, но, задумавшись о своем шатком положении, отступается. Однако даже эта попытка заступничества становится причиной новых нападок сокамерников.
Каждая такая ситуация вызывает в душе Менделя бурю чувств. Он упорно пытается задавить в себе еврея: «Знает Мендель по опыту, что не сдобровать ему, если споткнется… Крепко держится Мендель, блюдет себя. Только по имени и догадаешься, кто он…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.