Сага о Первом всаднике. Время проснуться дракону. Часть 1

Ее совершенно не шокировали его рога и копыта. Она видела только изысканной формы холеные руки, длинные пальцы которых унизаны золотыми кольцами, и рельефный торс вполне себе по-человечески только слегка заросший волосами.

А уж отношение к своим женщинам у мужской части обитателей Леса вообще не шло ни в какое сравнение с людским. Своих жен они холили и лелеяли, нежно оберегая и гордясь ими. Они, конечно, вступали в борьбу, если находился соперник – на рогах и кулаках выясняя отношения, но это в большей степени был ритуал, чем настоящая битва, ведь все равно, в итоге выбор делала дама, облюбованная соперниками.

Вон у того же Сажа, как с детства наблюдала Льнянка, все шесть жен: три дриады, две русалки и даже утонченная эльфийка Амирель, жили в довольстве и радости, развлекаясь на свой вкус и занимаясь любимым делом, если таковое было – и на всех у него хватало любви и внимания. Ведь за те годы, что девушка знала приятеля отца и его домашних, пусть это по местным меркам и недолгий срок, но семейство это своего состава так и не изменило. И ни одна из дам другого мужчину мужу так и не предпочла.

И она бы могла жить себе такой же спокойной и неприхотливой, полной удовольствий жизнью – стоило только согласиться с отцом и выбрать себе мужа из обитателей Леса.

Она смогла бы заняться вплотную эльфийской магией, как всегда мечтала, и отец помог бы ей.

Могла бы резвиться в озерах и реках целыми днями со своими подружками–русалками – это ж только неграмотные крестьяне считают, что те всю жизнь так и живут с рыбьими хвостами, не выходя на берег. Да плевое дело – чуть пошептать и вот они – две стройные сильные ножки, готовые нести тебя в лес танцевать под луной с дриадами! Да и обратный процесс, из ножек – в хвост, даже для той же Льнянки проблемы не составлял.

Можно будет еще и музыкой вплотную заняться. Голосок, какой–никакой у нее есть, но вот арфы и лютни она так и не освоила, только на сиринге и сподобилась научиться играть.

Времени впереди будет много…

От мысли о том, что времени у нее будет ой как много, если она останется дома, размышления ее привели вот куда: а как долго она, Льняна, с ее нетерпеливостью и стремлением бежать вперед, сможет прожить в этой спокойной, неспешной, томной атмосфере Дриадова Леса?

Как долго ее будет забавлять, и удовлетворять эта полная удовольствий, неги и плотских радостей жизнь? Как скоро она «закиснет» в этом «сладком болоте», наплясавшись, напевшись и наплетясь кос с цветами? Как скоро ей все надоест и от недовольства собой и своей жизнью она закинет подальше магические манускрипты и разругается со своими легкомысленными подружками, которые, в отличие от нее, другой-то жизни и не знали. Да что греха таить – никогда и не были предназначены к ней.

А вот ей, Льнянке, и характер дан неугомонный, с тягой к бурной, неспокойной, расцвеченной событиями жизни. И сила дана магическая необыкновенная, замешанная и на людском, и на эльфийском, и на дриадовом волшебстве.

Недаром, еще, когда она была ребенком, отец наглядел в своем хрустальном шаре, что впереди ее ждут разные события: и опасные, и интересные, и великие… стоит только отойти подальше от Леса. И условие было одно – подходящие ей для этой дороги попутчики…

Тут отец, утомленно отвернувшись от шара, произнес, прерывая ее мечущиеся мысли:

– Они.

– Что-то еще увидел? – заинтересованно спросила Льняна.

– Да нет, ничего нового… как всегда, чуть вперед глянешь – там все многокрасочно и бурно, но как через стекло, по которому дождь лупит – не разглядеть четко, – и с тоскливой озабоченностью посмотрел на дочь, – все никак осознать не могу, что время пришло – ты ж такая молоденькая еще!

– Пап, наверное, нам пора идти… – тихо напомнила Льняна, жалея отца, но сама уже готовая к новым свершениям.

– Да, ты права. Сейчас покушаем и пойдем. Праздничная прощальная трапеза! – щелкнув пальцами, с деланной бодростью провозгласил отец, вставая с кресла.

Сатир, одернув набедренную повязку, изобразил на лице сочувственное выражение и двинулся следом за приятелем. Спускаясь по крутой лестнице, он похлопывал эльфа по плечу и, утешая, приговаривал:

– Не тоскуй, дружище, дети они ведь все такие – выросли и пфф – выпорхнули из родительского гнездышка…

« – Ага, умный больно! У самого-то сыновья хоть и своими дом-древами, но тут же, в Лесу живут. Да и куда, скажите на милость, еще могут податься рогатые и козлоногие чудища? А она уедет и Многоликий только знает, свидятся ли они с папой еще…», – плетясь за мужчинами, злилась Льнянка на Сажа с его неловкими жаленьями… и на себя, за свое радостное предвкушение будущего.

« – Что-то еще мама с бабулей скажут…»

Стоило им усесться за уже накрытый по-праздничному стол, как в столовую впорхнули цветочные феечки, неся блюда с едой.

« – О, подслушали!» – улыбнулась девушка, глядя, как те расставляют принесенные тарелки, выбирая им место меж разложенных цветов и горящих свечей.

А между тем, по двое неся каждое блюдо, феечки заставляли стол: в центре поставили запеченный на углях олений бок, обложенный поджаренными же ломтиками айвы. По бокам от громадного блюда водрузили тарелки: одну с зеленым салатом приправленным маслом и уксусом, а другую с диким рисом, кореньями и семенами, от которой шел пряный горячий аромат. Под конец примостили с одного края стола миску с малиной и горшочек с взбитыми сливками, а с другого графинчик фиалковой настойки и кувшин с напитком, в котором плавали ломтики фруктов.

– Сливки-то в деревне, чей поди, опять сперли? – весело спросила Льнянка.

– А то! – в тон ей ответил отец, но тут же добавил: – И не сперли, а позаимствовали – пора уже учиться прилично изъясняться, дочь, раз решила от деревни и Лесу в люди податься.

– Да мы лишнего не берем – ты ж знаешь! – вклинился Саж, уводя в сторону опасный разговор, боясь, что приятель опять затоскует. – Вот попробуй настоечку – моя Иинину, как всегда, сама делала. Фиалковая – полезная!

– Это ж чем она кроме немалого градуса такая полезная? – поддела сатира Льняна, поддерживая его игру и так же опасаясь болезненной темы.

– Вот тебе и на-а! – деланно выпучил глаза фавн. – А твои мать с бабкой больно хорошими знахарками, зато считаются! Аль это ты плохая ученица у них?

– Да знаю я, знаю! – рассмеялась девушка и начала перечислять: – От ломоты в костях, от порченой крови, от нервов, опять же, помогает…

– Во-о-от! – воздел блестящий от жирного мясного сока палец Саж, скосив глаза на приятеля.

Тот усмехнулся, распознав их уловку, и подхватив дочерин стаканчик, наполненный доверху щедрой рукой фавна, отлил большую часть себе:

– Ты ей много-то не лей – крепка больно твоя настойка! Лялечка, налей лучше своей подружке компоту, – помахал он рукой, подзывая феечку с нежно розовыми волосами и в тон им стрекозьими крылышками. Та радостно вспорхнула с висящего над столом светильника, и легко подхватив большой по сравненью с ней самой кувшин, наклонила его над Льнянкиным бокалом.

Девушка, дождавшись, когда феечка поставит на место хрустальный сосуд, похлопала себя по плечу, приглашая ту разделить с ней трапезу. А когда Ляля удобно уселась, Льняна положила на листик салата ломтик персика из компота и подала ей.

От феи шел вполне привычный легкий цветочный аромат, но почему-то именно сегодня он не бодрил и успокаивал, как обычно, а навевал девушке грустные размышления…

Почему никто не замечает, к чему ведет это безвольное плаванье по теченью жизни – полное удовольствий и безделья житье–бытье в зачарованном Лесу?

Вот феечки – эти чудесные куколки с ладонь величиной, с разноцветными волосами и стрекозьими крылышками, они ведь потомки тех, что сотворили этот Лес! Они были могущественными волшебниками задолго до того, как в нем поселились предки нынешних его обитателей.

А что сейчас? Во-первых, куда-то пропали, хмм… мужчины их расы, а они точно были. До сих пор еще можно разглядеть полустершиеся от времени барельефы, отображающие их жизнь, и на развалинах древних построек, и на огромных камнях святилищ, что кругами громоздятся то здесь, то там по всему Лесу. По ним, помимо наличия пропавших мужчин, можно было понять, что древний народ строил целые города, был не чужд разнообразных искусств и свободно приручал огромных животных.

Во-вторых, феечки не разговаривают на общепринятом языке, не пытаются общаться и хоть как-то взаимодействовать с хозяевами тех дом-древов, в которых поселяются. Просто обживают верхние неглубокие дупла стайкой по нескольку феечек и начинают, щебеча на своем птичьем языке, порхать и «делать хорошо» – так, кажется, как-то выразился об их непонятном образе жизни Саж.

Именно они полностью ведут хозяйство всех дом-древов, содержа в чистоте и сытости их обитателей, а их маленькие ручки способны не только готовить, стирать и обметать пыль, а и выделывать шкуры животных для зимней одежды своих хозяев. А уж какие они ткут ткани и вяжут чулочки из обычной травы и лесных цветов!

Конечно, все это удается маленьким и хрупким феечкам не без помощи простенькой, но вполне действенной бытовой магии. Но ведь это такие крохи по сравнению с тем могуществом, которым когда-то обладал их народ!

А сейчас, принимая от них многие тысячизимия заботу, к ним, по сути, относятся, как к очень полезной домашней живности. Их, конечно, любят и оберегают, но никто из живущих сегодня в Лесу не сомневается в весьма ограниченных умственных способностях малюток.

Льняна расстроено вздохнула и подала Ляле, сидевшей на ее плече, пару ягод малины.

« – Обычно феям и имен-то не дают – просто потому, что они на них не откликаются. Их Ляля – редкостное исключение!»

А дело было так: в те времена, когда она еще была традиционно-безымянной розоволосой феечкой, а Льняна только появилась на свет, родители как-то заприметили, что одна из фей, что обитали с незапамятных времен в папином дом-древе, вроде как разумней своих сестер и, кажется, проявляет склонность к общению.

Какое-то время они наблюдали, как розоволосая феечка, то и дело суетиться над их маленькой дочерью – то погремушкой трясет над плаксой, то потный от жары лобик протирает, то веточкой обмахивает, отгоняя прилипчивую муху. И, сначала понемногу, а потом и поболее, стали доверять ей в присмотре за малышкой. А имя ее уж само как-то прижилось.

Маленьким девочкам, подавая куклу, обычно говорят:

– Возьми Лялю, покачай Лялю, – вот и с приглядывающей за девочкой феей так же было. Ее просто пришлось для ребенка, только начинающего познавать мир, как-то попроще обозначить:

– Не плачь, милая, вот Ляля прилетела. Не маши ручками на Лялю. Спи – Ляля рядом, – так и пошло.

И, как ни странно, феечка стала отзываться на данное ей имя.

Но, как думалась уже выше, их Лялечка – редкое исключение. А все остальные феечки, знакомые Льнянке, были, пусть и полезными, и милыми, но, в общем-то, глупенькими созданиями.

И вот, теперь, глядя на тех, кто населял Дриадов Лес сегодня, девушка задумалась, а как скоро и они деградируют до того же ограничивающего ум состояния? А может, если не брать во внимание пользование общим языком и тяги к общению у фавнов и тритонов, то этот спуск по наклонной уже начался?

Последние пару тысяч зим они, похоже, уже и особенность свою в этом Мире не ощущают больше. Равнодушно взирают на проплывающие мимо корабли и не отпугивают чужаков от берега стрелами и наветами, как бывало в старые времена.

Да и селяне из окрестных деревень по сезону не прячась по опушке шныряют, пасясь на небывало обильных для обычных лесов грибных и ягодных местах.

Одни только эльфы еще старались жить по законам и традициям предков, и были не чужды военного искусства, магических наук и ремесел. Но ведь они и пришли сюда последними из большого Мира…

А вон те же кентавры уже давно живут особняком, не общаясь никоим образом с другими расами, делящими с ними Лес.

А тритоны? Поговаривают, что у них появились отдельные личности, которые на берег зим по сто не выходили, а уж приготовленную на огне пищу и того дольше не ели, питаясь только сырой рыбой, моллюсками и водорослями. Русалки же их, вообще, в открытую с командами проплывающих по реке кораблей заигрывать стали, хорошо хоть те пока остерегаются. А то, как вдруг перестанут? Переловят же дур…

А фавны? При их-то долгой, очень долгой по человеческим меркам жизни, они проживают ее исключительно сегодняшним днем – стремясь только к сиюминутном удовольствию, забыв давно о законах предков. Виданое ли дело, что бы фавны мясо ели и зимой в шкуры рядились?! Им же положено за живой природой приглядывать, оберегать ее и питаться тем, что она сама даст. А зимой вообще – спать!

Так нет ведь, переняли у эльфов их образ жизни! А чего спрашивается спать-то по нескольку лун в году? Время терять да удовольствий себя лишать! И сейчас редкая дриада от жареного мясца отказывается, а уж от мехов и обуви зимой – вообще ни одна!

« – Вон «лесной защитничек» сидит и мясо трескает так, что уши ходуном ходят!», – покосилась Льняна на фавна, который с аппетитом очередное оленье ребро обгладывал.

Впрочем… есть еще тролли… но те, как под мостами, что валы соединяют, поселились, так там и живут. А это считай уже и не Лес вроде, а пограничье с людским миром. Так что и неизвестно с какими традициями они когда-то пришли, а кажется, что все время так и жили – монетки мелкие да горшки со сметаною у людей вымогали. Правда, молодок гонять – в Лес приходят… но это, как бы, тоже всегда так делалось…

Льнянка так и не успела решить, что там с троллями происходит – вместе с сатирами и тритонами они уже по «наклонной вниз едут» или пока еще с эльфами на самом «краешке сидят», как ее от сложных мыслей оторвал отец, заметив невеселый настрой девушки:

– Что-то ты дочь приуныла. Поняла, что скоро расставаться придется и взгрустнула? – посочувствовал он.

– Угу, – кивнула она. А что еще могла Льняна ему сказать? Тем более в чем-то он прав – раньше она о таких серьезных вещах и не задумывалась. А тут – во-от!

– Может, тогда останешься? – хитро прищурился отец. – Нет? Точно? – переспросил он, глядя, как дочь отрицательно качает головой. – Тогда давай выдвигаться – солнышко уже садиться. А еще придется с матерью и бабкой объясняться.

Домой они возвращались совсем не так, как Льняна сюда добиралась. С отцом или матерью они ходили коротким путем – через Око дорог.

Пройдя все по той же тропке, что соединяла лесную поляну с отцовским дом-древом и скалу у озера, они гору обходить не стали, как пришлось утром это сделать девушке, а вошли в потайную пещеру. Там, в неглубокой выемке на стене были выбиты древние руны, при определенном касании которых и произнесении кое-какого заклинания, открывался проход в нужное место.

Льнянка знала и очередность касания рун, и слова нужные, но сама, ни разу открыть путь так и не смогла – ни навыков, ни силы ей пока не хватало.

Обнявшись с Сажем, который пошел-таки их провожать до самой скалы, и, вытерев набежавшую на карий глаз фавна слезу, Льняна ступила в колышущееся марево Ока. С той стороны отец уже ждал ее, держа в ладони мерцающий огонек.

Они шли привычными темными коридорами, поворачивая то влево, то вправо, направляясь к нужной им двери.

Живущие за высоким земляным валом, что огораживал Дриадов Лес, и не подозревали, что под ним находится целый лабиринт таких переходов. Давно забылось, что когда-то здесь стояла высоченная крепостная стена, а уж землей ее прикрыло потом – чей прошла не одна сотня тысячезимий, как ее забросили. А может и тысяча тысяч, тех зим…

Как рассказывал отец, внутри укрытых временем стен находилось не одно Око, а целая сеть магических входов-выходов, расположенных и по окружности Леса в стене, и по самой его территории. Да и других древних магических диковинок, наверное, здесь притаилось не мало, ведь вся крепость была как муравейник с множеством помещений и тайных залов, коридоров и лестниц, и уходила глубоко под землю. А стены, что под валом – это только так, верхушечка ее.

Но Льняне запрещалось одной находиться внутри этих подземелий и приказ обычно мягкого отца, когда он говорил об этом, был строг и категоричен. В общем-то, девушка никогда больше и не слышала, чтоб он разговаривал с ней таким непреклонным тоном. И ей оставалось только мечтать о том, как она вырастит, станет сильной волшебницей и вот тогда уже спустится в заветный лабиринт. Но… теперь, видно не судьба!

Нужная дверь вывела их к лазу, прорытого в толще нанесенной за тысячезимия земли. Невысокий проход через десяток саженей вывел их в заросли лещины и бузины, что росли в подлеске, всего в пяти минутах быстрой ходьбы от дома.

Тропинка, по которой они поднимались по склону большого вала, на котором и стоял дом деревенских знахарок, пролегала прямо на запад. Последние лучи заходящего солнца уже не жгли глаза, а мягко растворялись в золотисто-розовой кисее заката, обещая на завтра такой же солнечный и безветренный день, как и уходящий сейчас за горизонт.

Для Льняны и ее отца ясный закат, кроме обещания тихого дня, говорил еще и о том, что эльфу можно безбоязненно выходить из Дриадова Леса – никто из живущих по окрестным деревням крестьян теперь до самого утра и близко не осмелится подойти к жилищу колдуний. Не то чтоб обычные селяне могли чем-то навредить эльфу, но… кому нужны лишние проблемы, а?

А дома их уже ждали. Видно мать с бабушкой, не дождавшись Льнянку с утренней рыбалки, кинулись ее искать. В пользу этого предположения говорило широкое блюдо с водой, стоящее посреди стола.

« – Знать подсматривали весь день за мной!» – начала было заводиться девушка. Но вспомнив, что впереди осталось всего-то несколько часов до расставания с близкими… и злиться ей на них совсем расхотелось.

Бабуля, слегка полноватая миловидная женщина средних лет с темными волосами, как всегда убранными в строгий пучок на затылке, и зелеными прозрачными «семейными» глазами, спокойно разливала молоко из подойника по глиняным крынкам. Она никогда не нервничала и не шумела попусту, по крайней мере, Льняна за ней ни разу этого не замечала, и была в их семье оазисом спокойной разумности.

А вот мать, в отличие от нее, ровным характером не славилась. Она встречала загулявшуюся дочь и потакающего ее выходкам мужа, стоя посреди комнаты, уперев кулаки в бока и готовая дать бой:

– И долго это будет продолжаться, а-а?! Она будете мотаться по Лесу целыми днями, а ты ее покрывать? Ладно, она, но ты-то взрослый разумный человек, чем думаешь?! – выдала с ходу гневную тираду мать, стоило только Льнянке с отцом ступить через порог.

– Не совсем человек, а эльф, – мягко поправил ее отец. – Успокойся, родная. Все совсем не так, как ты думаешь. Девочка… – попытался он начать объяснения, но не готовая так быстро сдавать свои позиции жена его прервала:

– Не передергивай разговор, Асморель! Льняна совсем от рук отбилась! Сегодня утрепала в Лес даже ничего не сказав! Мы и поняли-то, что она уж там давно, а не у речки, когда коты рыбу из брошенного ведра по всему двору растащили! Я трав набрала на рассвете, хотела разобрать вместе с ней, объяснить, показать кое-что… а она и учиться-то ничему, видно, не хочет!

– Ма-ам… – тихонько позвала девушка. Ей вдруг так тоскливо стало от того как она представила, что вот так в соре и расстанутся они с матерью навсегда.

И плакать захотелось, аж в носу защипало…

– А ты молчи пока, я с тобой позже разберусь! – не стала слушать ее та.

Понимая, что если ничего не сделать сейчас, то жена еще долго может вот так отчитывать их с дочерью за все проступки и промахи, что совершили они за последние несколько зим – эльф подошел к ней и крепко обнял. Та, немного потрепыхавшись в его руках, через пару минут затихла и обмякла.

Льнянка стояла и смотрела на родителей, стараясь впитать и запомнить их образ таким – вместе, обнимающими друг друга с любовью и заботой. Среднего роста мама в объятиях по-эльфийски высокого и крепкого отца, казалась совсем маленькой и хрупкой. Она что-то жалобно бормотала, уткнувшись ему в грудь, а он, положив подбородок ей на голову, нежно утешал. Их волосы, длинные гладкие зеленоватые отца и буйные блестящие каштановые кудри матери, перепутались, глуша мамины возгласы и папин шепот.

От такого трогательного зрелища отделаться одним щекотаньем в носу Льнянка не смогла – слезы, уже не спрашивая разрешенья, побежали по щекам.

Тут в дом вошла бабушка. Она, как всегда не склонная поддаваться пустым бурным эмоциям, пока ее дочь распекала зятя и внучку, успела уже кучу дел переделать: молоко с вечерней дойки процедить и разлить по крынкам, все убрать – что в погреб на сметану да сливки, что на простоквашу в чулан. И вот теперь, намыв подойник во дворе, она с чистым ведром вернулась в дом, а тут: дочь с зятем обнимаются и шушукаются, не обращая внимания, что ребенок их стоит в двух шагах и рыдает взахлеб! Пришлось Масляне брать дело в свои руки:

– Что здесь происходит? – громко спросила она.

Вытирая подолом слезы и глядя на неохотно размыкающих объятия родителей, ответила бабуле Льнянка:

– Время пришло – я ухожу.

– Это правда? – строго посмотрела та на зятя.

– Угу, – только кивнул головой эльф, подтверждая слова дочери.

– Да, не уж-то?!! – воскликнула на это бабушка, сопровождая свои слова таким несвойственным для нее жестом, как взмах руками, заканчивающийся хлопком по бедрам, типа: « Ах – ты батюшки!».

Но она быстро «подобрала» эмоции и стала опять собранной и уверенной в себе, такой привычной для Льняны бабулей:

– Делаем все, как договаривались?

« – Да у них, видать, давно уж обговорено это дело!» – услышав эти слова, пораженно догадалась девушка, но долго раздумывать ей не дали – родные подхватили и закружили ее спешными делами.

Мать, смахнув слезы с прозрачных зеленых глаз, кинулась наверх, в свою комнату, и мигом принеслась обратно со стопкой чужой одежды в руках. А бабуля, начерпав горячей воды из котла над очагом, кинула в таз какой-то травы и потянула Льнянку зачем-то мыть еще чистую голову.

Как оказалось, волосы ей не мыли, а красили. А одежда в руках матери была не чужой, а Льнянкиной… теперь.

Мать подшивала ее, то и дело, прикладывая к ней, то мужские штаны, то рубаху, и тихонько всхлипывала:

– Мы ж думали, что ты постарше будешь…

Через пару часов этих всеобщих энергичных приготовлений к дальней дороге и неопределенному будущему, Льнянка, наконец-то, смогла разглядеть результат в сотворенном отцовской рукой зеркале.

« – Странно… как-то…» – думала она, всматриваясь в свое в полный рост отражение. Если в юбке, корсажике и расшитой блузке она выглядела стройной и гибкой, то в крестьянской мешковатой мальчишеской одежде – худой и нескладной. А крашенные в бурый цвет да к тому же обрезанные до плеч волосы, делали ее нежную белую светящуюся кожу, доставшуюся от эльфийских предков, болезненно блеклой.

В общем, вместо очень симпатичной девушки из зеркала на нее смотрел невзрачного вида подросток, общего у которого со старой Льнянкой были только глаза. И то, от жуткого цвета волос они на знаком вроде лице казались еще более светлыми и прозрачными.

Мать тем временем собирала дорожный мешок. Большой, добротный, из крепкой холстины, с широкими удобными лямками, он тоже, что уже неудивительно, оказался в приготовленных для Льнянкиных странствий вещах.

– Смотри сюда, – говорила она, закладывая в него вещи, – здесь еще смена исподнего и верхней одежды, да теплый сюртук на вечер. Большего не кладу – купишь потом, по надобности. Может и не крестьянскую одежду, носить станешь. Вот пояс, его не кладу – на себя одевай. В него золотые да серебреные монеты зашиты, мелкую медь в кошельке держи, – деловито давала указания мама:

– Вот еще чулочки, цветочными феями вязанные – там таких не найдешь: одни из цветов дикой розы – это для красоты, мож где и в женское платье нарядишься, а две пары из шерсти фавнов, самые, что ни на есть теплые, – с этими словами мать отступила в сторону, давая дорогу бабушке, которая стояла рядом с полными руками пакетиков и мелких склянок.

Закладывая все это в мешочек, она принялась перечислять:

– Это от жара, это от боли, это кровь остановить… – потом махнула рукой и со словами: – Сама разберешься – кладу только то, с чем ты знакома, – сгребла все разом, затянула мешочек и уложила его в сумку.

Затем достала из кармана фартука перстень со светлым, как их «семейные» глаза, изумрудом, потерла его фартуком и одела на палец внучке. Тот, немного поерзав, плотно облепил пальчик новой хозяйки – как тут и жил!

– Это чтоб твою человеческую магию усилить – слаба, да и не образована ты еще. Да и оберег он сильный – его чей еще моя прабабка заговаривала, – и, обождав пока перстенек пристроится, обмотала его длинной белой тряпочкой, такой же, что порезы и раны мужикам деревенским бинтовала.

– Его, конечно, снять с тебя не просто будет, но так – от греха подальше, чтоб лихих людей не искушать – пояснила она, и, не удовлетворенная приметной белоснежной чистотой повязки, зацепила у очага немного золы и втерла ее в ткань.