Планета Ган, или Исповедь молодого офицера

Глава 5

ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО

-Лид, а Лид, глянь, глянь, а! – тычет в бок локтем Мила соседку по лавочке, – этот, этот со второй эскадрильи.

– И что ? – вяло, без живого интереса откликнулась Лида.

– Ну, ты чё, Лид, не в курсе, что ли, он же с этой, как её, ну с военторга, с третьего продмага снюхался, ну такая рыженькая, – полу шёпотом, как можно загадочней произнесла Мила, дабы подогреть интерес у собеседницы.

– Да, слышала я. В этом магазине подобралась компашка, ещё та. Все они там не прочь… только мужики на уме,– жёстко, со знанием дела, вынесла вердикт Лида, как прихлопнула мухобойкой надоедливую муху, и лениво добавила: – не люблю я эти сплетни.

-Не, подруга здесь другое, тут роман целый. Такие страсти кипят, прям полыхают. Он – то со своей расходится собрался из-за неё, Представляешь? Ой, не могу, ну вот было бы из-за кого,– интриговала Мила.

– Вот кобель, – вдруг, как будто проснувшись, встрепенулась Лидка.

И недоверчиво, сверля, как лазером подругу спросила: -А ты откуда всё знаешь, что свечку держала?

Мила надула губы:

– Ну, ты чё, Лид, я, что выдумывать буду. Мой рассказывал, у него приятель вместе с этим служит в одной эскадрильи.

Лида была не прочь послушать интересные, особенно «сальные» слухи, но относилась к ним с лёгким недоверием и мало того презирала разносчиков этих самых слухов, считая себя выше этого. Поэтому не выдержала и в сердцах выпалила:

– Вот, блин, мужики, хуже баб! Нас осуждают, а самим, чё попало, только дай повод. Как подопьют в своих компаниях, так только о бабах, да ещё кто с кем… Любимая тема.

– Все они кобели, а эта – то, такая на вид тихоня, мужик непьющий работящий, ребятишек двое, а туда же, Ни стыда ни совести, – продолжала Мила.

- Эти военторговские , – Лида гордо выпятив грудь, всем своим видом показывая, что она с этим «обществом» не имеет ничего общего и, пытаясь отделить себя от прочих там всяких, брезгливо добавила:

– Я слышала, они там такие оргии закатывают. С мужиками чужими без меры пьют, а потом кто с кем без разбора. Может, конечно, и врут? Я-то сама не была. За что купила, за то и продаю.

– Да ты чё, вот бабы, не стыда не совести, – осуждающе резюмировала Милка, принимая гипотезу за аксиому, – а этот-то, тоже хорош: недавно только приехали, чуть больше года назад, тоже ведь – детей двое. И о чём только думают?

Кто предполагает, что в маленьком городке у тебя может быть твоё личное пространство, что можно отыскать какой-то укромный уголок, где ты мечтаешь побыть с собой наедине, и где ты можешь хоть шаг ступить незамеченным, то это иллюзия и глубочайшее заблуждение. Всевидящее око сплетниц планеты тебя везде настигнет.

Тем более, что уж если попал на язычок к «патрулям нравственности», рассевшимся по многочисленным лавочкам, как на рабочих местах и целыми днями, а порой, складывается впечатление, что и ночами, зорко бдят на «боевом посту», то от их острого натренированного глаза не ускользнет ни одно твоё движение. Лавочный рентген кабинет. Общественная полиция нравов.

Не устроившиеся на работу под различными предлогами – нет работы по специальности, нет специальности, а муж на что, голова постоянно болит из-за маленькой зарплаты мужа, дети, климат не подходит, аллергия на полынь, тополиный пух, на соседей, на песок, который везде, на очереди за молоком, на плохую воду, да и просто на работу.

Вот, чтобы не умереть от скуки и чешут языки. Устное творчество бурно процветает. И понеслись слухи из уст в уста. Через неделю идёшь по городку будто голый. Кумушки так сладко, так любезно с тобой здороваются в глаза, а за спиной слышишь шелест злобного шёпота, будто клубок змей шипит. А ты, ты то как?

Хочется подойти и поинтересоваться, может какие-нибудь вопросы неясные накопились о твоей личной жизни, спрашивайте, не стесняйтесь – отвечу, внесу ясность в метущиеся, чужими пробелами, души. Нет у них неясностей: они додумают сами и восполнят все пробелы. Они знают о тебе даже то, о чём ты и сам не догадываешься.

Осенью и зимой ещё куда не шло: темнеет рано. Он встречал её после работы и провожал домой, обходя освещённые улицы. Они медленно брели, наслаждаясь запретным плодом и редкими минутами общения. Но как не старались, а всё равно, нет – нет да и столкнёшься с кем нибудь. Вот им и приходилось изобретать контр меры. Иногда, пока ещё тепло, под покровом ночи увозил её в степь.

В этой части, ещё относительно молодой, планеты нередко происходили землетрясения из-за высокой вулканической активности, поэтому змеи здесь не водились. Из животных чаще всего можно было встретить смешного нелепого зверька, напоминающего смесь мелкого зайца и кенгуру только без сумки под животом.

Ушастый, с короткими передними и несуразно длинными задними конечностями, зверюшка передвигалась, прыгая на задних лапах. Маленькое приземистое тельце венчал длинный тонкий голый хвост, который заканчивался занятной пушистой кисточкой. Степь была наполнена редкими трелями саранчи, вскриками ночных птиц, да лепетом сухих трав под дуновением, порой налетавшего, нежно ласкающего, ветерка. Осень ещё не знала, что она осень: дни мало чем отличались от летних.

Только ночи перестали быть душными. Воздух сделался прозрачнее и свежее, да звёзды стали ближе и крупнее. Участился звездопад. Рассекая ночное небо проносятся метеориты и, даже порой, хвостатые кометы. Только успевай загадывать желание. От всей этой неземной иллюминации, травы светились серебристыми бликами, создавая загадочный, таинственный полумрак.

На нагретой жарким солнцем поверхности, в высокой траве, вымытой дождями и высушенной палящим солнцем до хруста, под низко нависшим, будто из чёрного бархата, звёздным небом, в полумраке – жаркие поцелуи, любовный лепет сливался с лепетом трав, изнеможение… и счастье. Счастье обладания любимой женщиной. Будто сама природа была с ними за одно и скрывала их за чёрным бархатным пологом от посторонних глаз.

Да, это не твоя, это чужая женщина и счастье, вроде как бы, ворованное, но может от этого оно такое сладкое с долей горчинки. От которой, как они не старались избавиться, никак не могли. Хотя и признаться в этом даже себе не хотели, да и в эти редкие минуты, под этим бархатным небом, под мириадами огромных ярких звёзд, куда не проникали звуки цивилизации, создавалась иллюзия того, что на этой планете они одни и кроме – никого.

Они понимали всё безрассудство своих поступков, но именно это-то и делало их мучительно счастливыми. Так хотелось вырваться из серой повседневности. Ей за тридцать. Ещё лет пять, в лучшем случае, и уже не то, что полюбить, а никто и не глянет в твою сторону.

Она не давала и не хотела давать отчёт своим поступкам. Жизненный вихрь подхватил и закружил её, так сладко. Пылкие взгляды, нежные слова, стихи, цветы, жаркие поцелуи. Всё, как чудесный сон. Всё то, чего не случилось пережить в молодости с мужем.

Не то, чтобы она не любила его, или муж был груб. Нет! Там тоже были цветы, нежные слова, поцелуи, Но теперь совсем другое. Только этот, внезапно возникший в её жизни, мужчина смог вдруг разбудить её желание личного счастья и довести её чувства до высшей точки накала. Отказаться от этого добровольно не было сил. Не осталось ни силы, ни воли.

Известно, – чем ярче горит, тем быстрее сгорает. Поэтому каждая такая встреча была для них, как последняя. Да, дома семья, конечно, дети. Но переполняющее чувство, вдруг родившееся у них, затмевало всё прочее. Каждая клеточка организма ликовала, пела и трепетала. Кто же виноват в том, что им выпало это пережить? И не понять, что это – горе или счастье. Парадокс ситуации, вся её нелепость заключалась в том, что их счастье делало их близких несчастными.

Они знали, вернее догадывались о бесплатном сыре, но готовы были заплатить любую цену за краткий миг побыть вдвоём. Закон мироздания очень жесток: бери и плати. И не иначе. И если ты считаешь, что Бога нет и всё можно, то ОН тебе докажет, что ОН есть.

И если бы мир был устроен иначе – каждый бы брал, сколько хотел, и не платил. Что случилось бы с ним? Опять Вавилон? Но слава Богу всё устроено правильно. Поэтому, чем больше берёшь, тем выше плата. А ведь надо и отдавать уметь. И в этой жертвенности, может быть, ещё большее счастье. Только постичь это тяжело, да и дано не каждому.

Но кто же задумывается, об этом, когда над землёю так звёздно и весь мир готов обнять и счастье через край. И хочется думать, что всё это будет длиться вечно. И всё готов отдать, чтобы продлить этот миг!

Но в голову не приходит простая мысль, что готов отдать всё, но не отдаёшь ничего, – только берёшь. Это от того, что эмоции и здравый смысл живут очень далеко друг от друга, на разных планетах. И пока миром правят эмоции им не суждено встретится. Зато с её мужем встретится непременно придётся.

Дуэль

Как-то осенним хмурым, – редкость в тех краях, – утром, Лекс был один. Жена на работе, дети в школе, в дверь постучали. Он открыл. Перед дверью, – вот те на, – стоял муж Лили. Мягко говоря – сюрприз ещё тот. Вид у Лекса был растерянный. Чего, чего, а этого он никак не ожидал.

Он сделал жест, приглашая войти. Рис, так звали мужа любимой, явно не готов был принять приглашение и теперь в его, горящих гневом, глазах, вдруг промелькнула растерянность. Но быстро сообразив, он все-таки вошёл.

Какое-то время они стояли молча, Рис явно оценивал физические возможности противника. Лекс же пребывал в прострации – эффект неожиданности. И вот ведь незадача – по физическим параметрам они входили в одну весовую категорию.

Явных преимуществ ни у одной из сторон не было. Палитра эмоций в глазах Риса, весь его вид – сжатые губы, напряжённые скулы и сжатые кулаки должны били выражать решимость. Показывать его боевой настрой.

Роли обманутого мужа и пойманного любовника могли бы стать сюжетом картин Васнецова и Ван Гога вместе взятых, если бы выплеснуть эмоции в цвете. Для обоих противоборствующих сторон эти роли были новы. Поэтому они не знали, как вести себя.

Интуиция Рису подсказывала, что любовнику жены, человеку нанёсшему смертельную обиду, удар по чести и достоинству – положено набить морду. Но была одна существенная загвоздка, как не был зол Рис, в нём боролись два взаимоисключающие чувства – желание наказать обидчика и страх получить отпор: Лекс выглядел поплотнее.

Но коль пришёл, ситуацию надо было как-то разруливать. И, собравшись с духом, Рис, что было силы толкнул Лекса двумя руками в грудь и убежал. Дуэль завершилась после первого выстрела бескровно. Но Рис не был удовлетворён. Он клял себя за нелепое поведение, за неумение жестко покарать человека наставившего ему рога.

Его жгла стыдом та поспешность с какой он бежал, она могла дать повод этому холёному щёголю подумать, будто он испугался, а он ведь не был трусом. После того как Лекс, теряя равновесие, отлетел назад и упёрся спиной в застеклённую дверь, стекло треснуло и вылетело, разбившись. Это был знак. Первый, совсем незначительный, крошечный счёт на оплату «долга». Счёт за своё счастье и за несчастье, которое принёс людям двух семей. За попытку построить своё за счёт других.

Добрые намерения

Дальше пошло и поехало, а точнее понеслось. Всё началось с того, что Лекса вызвал командир и сообщил, что поступила жалоба на то, что тот лезет в чужую семью. Дальше больше. Через несколько дней вечером к ним пришёл заместитель командира по технической части. Дверь открыла жена.

Лекс в это время был на кухне.

-Добрый вечер! В гости принимаете? – раздался знакомый голос.

Услышав голос Лекс весь напрягся, внутренне съёжился и почувствовал, как тело покрывается иголками. Он догадался, что это по его душу.

– Добрый вечер, – поздоровалась жена, – конечно, проходите. Вы наверное к Лексу? – спросила, и не дожидаясь ответа: для неё это было очевидно, позвала мужа:

– Лекс, к тебе пришли! – окликнула Забава.

(На её имя физические законы планеты, почему-то не подействовали: оно не сжалось).

– Да, я, собственно, к вам обоим, – отозвался вошедший.

Вышел хозяин:

– Добрый вечер! – хмуро приветствовал он начальника. – Познакомься, – Он сделал неопределённый жест от жены к вошедшему, – это мой начальник, Жак.

– Очень приятно! А я вас знаю, вы с моей женой вместе работаете. Она математику преподаёт – Орна, – заговорил Жак.

– Да, конечно знаю. Коллектив небольшой. Ну, что же мы в коридоре стоим, проходите. Сейчас чайник поставлю, как знала, что гости будут, пирожков напекла, – засуетилась Забава, уже сообразившая – что к чему.

– Ну что вы, не стоит так хлопотать: я по делу.

Начальник Лекса был много старше его. Выше среднего роста, сухощавый. С добрыми, прищуренными, вечно смеющимися карими глазами, на скуластом лице цвета прошлогодней листвы.

Нрава был мягкого. Подчинённые его уважали за знание дела, огромный опыт и выдержку: в редчайшем случае, Жак повышал голос. Нужно было сотворить, что-нибудь эдакое, особенное, проявить особую бестолковость или нахальство.

Этот визит ему самому был в тягость, но деваться некуда. Как старший товарищ, с железобетонными понятиями о нерушимости семьи, да и как начальник, он должен был попытаться повлиять на сбившегося с пути подчинённого, и младшего товарища. Было заметно, что Жак испытывал неловкость: вопрос очень деликатный и «в лоб» решать нельзя.

– Я слышала, у вас дочь на золотую медаль идёт? – обратилась к Жаку Забава.

Конечно она всё поняла, и понимала сложность положения начальника.

-Да она у нас умница, – ответил Жак вслух, а про себя подумал:

«И ты умница, как легко повернула разговор.»

– А у вас же ещё двое ребятишек? – опять поинтересовалась Забава.

– Верно, пацаны, – ответил начальник, – а у вас-то, если не ошибаюсь, у самих двое?

– Старший сын и девочка, – отвечала Забава.

Лекс понимал к чему эта прелюдия и нервничал в предчувствии предстоящего разговора.

– Вы ещё молодые, – продолжал Жак, – ещё не поздно на третьего замахнуться.

«Вот шахматист, – подумал Лекс, помятуя о способностях начальника, – с пешки заходит. Тонко.»

Лицо Забавы исказилось в горестной гримасе, в глазах мелькнул недобрый огонёк:

– Этих-то, как без отца растить, не знаю, Лекс уходить собрался, не нужны мы ему, – горестно произнесла она.

– Я что-то такое краем уха слышал, но не поверил. Так что жена правду говорит? – обратился он к Лексу.

Лекс только сжал губы и презрительно – негодующе глянул на жену, всем видом давая понять, что не намерен обсуждать эту тему.

-Ну, понятно! – продолжал начальник,– как детей делить будете? Кому кто достанется?

-Говорит – у него любовь,– противным голосом съехидничала жена.

– А эта-то чем тебе не угодила? Красивая, умница, хозяйственная. Чего ещё тебе надо? Детишек заводить – так любил. Послушай, Лекс, крепко надо подумать прежде чем такие решения принимать. Не даром написано, что семья – это ячейка общества. Это фундамент, основа на чём стоит государство. Что бы не случится в твоей жизни, единственно на кого можешь положиться – это семья. Ни друзья, ни знакомые, ни тем более любовница. Все разбегутся. А семья никогда не бросит, – закончил Жак.

А сам подумал: «Что же тебе, собака паршивая, ещё надо-то, глаза разуй». Лекс слушал и думал, «Ну как им объяснить, что они говорят всё правильно: он и сам всё это знает, но они не понимают что с ним случилось страшное, непоправимое – он влюбился. Да так, как никого никогда не любил и все их правильные слова сейчас не имеют никакого значения. Всё ничто по сравнению с его любовью».

Ему хотелось только одного, чтобы они отстали от него как можно скорее. Лексу повезло: начальник попался хороший, душевный и мудрый. Ни клятв, ни заверений не требовал.

Жак сообразил, что сейчас давить нельзя: с подчинённым творилось, что-то нехорошее. Взгляд выражал такую неизбывную тоску и отчаяние. Мудрый начальник догадался, что в таком состоянии человек может не контролировать себя и натворить бед и разных глупостей, о которых потом будет сожалеть. А может и того хуже – что-то непоправимое. За свой долгий век он всякое видел. Поэтому даже не допив чай, быстро засобирался.

– Послушай меня, Лекс, все эти глупости надо выкинуть из головы, о семье надо думать, – прощаясь подытожил начальник, и добавил, – ты мужик грамотный, не глупый, я думаю – ты примешь правильное решение.

И, уже уходя, один на один,– жена осталась на кухне прибрать со стола,– крепко пожимая руку, на ухо добавил:

– Ты их хоть десяток заведи, но семья это святое.

Последняя фраза у Лекса даже вызвала лёгкую улыбку.

– Спасибо, Жак, я подумаю. Хороший ты мужик, – ответил он.

Начальники всех уровней кинулись спасать «заблудшую овцу» от морального разложения, спасать ячейку общества. Конечно все они хотели добра и заслуживали, по крайней мере, понимания. Они делали свою работу. Каждый по-своему. Кто-то, как Жак, с душой и пониманием, а кто-то для галочки. Но все они не понимали, что чем больше было давление, тем сильнее сжималась внутри у Лекса какая-то невидимая, но очень жёсткая пружина.

Теперь зам. командира по политической части и секретарь парторганизации решили, что пришло и их время поставить галочку и подстелить себе соломки, на всякий случай, если вдруг, там наверху, спросят: – какую работу они провели, чтобы предотвратить распад советской семьи. Провести, так сказать, разъяснительную работу с морально неустойчивым офицером, который может стать лёгкой добычей для врагов Советской Родины.

Заявились вечером, чтобы застать и жену. После представления, брошенной жены, которое она разыграла перед Жаком, Забава на удивление успокоилась. Такой фортель муженёк выкидывает не первый раз. Блажь. Пройдёт и это. У мужиков такое случается – подвернётся смазливая красотка и всё – любовь. Погуляет, есть домой придёт. Придумали мужики себе отмазку - любовь у них, а кто её видел. Правильно тогда сказал начальник – глупости всё это. Помается дурью и пройдёт. Всё вернётся на круги своя, повернётся колесо Сансары и пойдёт всё опять своим чередом и станет как прежде.

До сих пор «та» была чем-то далёким, эфемерным, не заслуживающим внимания, капризом влюбчивого мужа. Даже ревновать не к кому. Поэтому обстановка в доме внешне оставалась спокойной. Может он в Мону Лизу влюбился, и что же теперь ревновать?