За пределами трепета

– Айрат, не бери грех на душу, отпусти девок. Найдем порасторопнее, с этих воды не пить.

– Молчи, гнида, ты мне не указ. Открывай двери и можешь ехать домой. Твое дело – помалкивать и обслуживать.

Дверь захлопнулась, ключ повернулся в скважине и лег в карман тирана, словно провалившись в омут тупика.

– Раздевайтесь, суки, да поживее. Трахаться хочу, а потом сразу спать. Отрабатывайте дорогу.

Света резко сорвала с себя майку, стянула спокойными руками джинсы. Немного поколебавшись, она смахнула униженные остатки своего гардероба и обнаженная, удивительно прекрасная, как древнее греческое изваяние, гордо подняла голову:

– Бери одну меня. Лилю не трогай, она – девственница. Побойся Бога. И не говори, что я недостаточно хороша для тебя, не поверю.

Образ самой богини плотской любви словно возник в кромешном аду опороченного мира. Это было не предложение, а своеобразный вызов, война,  кровавое жертвоприношение во имя дружбы. Мужчина заерзал глазами по обнаженной плоти, скользнул вниз по ногам и вдруг брезгливо сморщился:

– Фу, сука, отбила все желание. Земля под ногтями, позорище, колхозная дура. Я тебя не хочу больше, займусь твоей подопечной идиоткой.

Лиля внезапно утратила страх, изумившись непоколебимой воле человека, решившего спасти ее ценой собственной жизни. Девушка подошла к мужчине, прямо подняв на него свои самоотверженные глаза, полные слез от смелости подруги. Она безмерно уважала ее.

– Зачем Вам это? Отпустите нас, пожалуйста. Я не знаю, как убедить  Ваше ожесточенное сердце, но я надеюсь, что Вы еще сохранили в нем остатки любви к людям. Я верю в Вас.

Слова лились многоводной рекой, словно вырвавшейся из глубин подсознания. Лиля плохо помнила свой монолог позже. Но он длился долго, почти в течение получаса. Она была в своеобразном трансе, вещая нечто за пределами ее понимания. Что-то необычайно простое, но легко открывшее двери, прорвавшее плотину недоверия. Мужчина словно окаменел. Внезапно он поднялся и сказал:

– Все, кладите деньги за проезд на стол. Брать с вас много не буду, цену билетов на поезд. Еще отдали паспорта. Не бойтесь, верну, просто спишу паспортные данные. Насвистите ментам – порешу.

После он открыл дверь, проводил их до перекрестка и, махнув рукой, растворился в сером бессилии ночи.

Лиля и Света стояли в рассеянном оцепенении. Пару часов назад они уже мысленно простились с жизнью, но судьба внезапно вновь приподняла покров надежды. Последующие блуждания по городу связались в один сплошной мутный образ посещения Кунсткамеры. Уродливость словно породнилась с недавним прошлым, мешая эстетическому восприятию и здоровой эмоциональной отдаче. Это был вид психологического выгорания, нервного бессилия. Словно депрессия накрыла собой все недавние восторги и упования.

Они вернулись домой ближайшим ночным поездом, не заметив обратной дороги, провалившись в глубокий сон. Отдых восстановил силы, придал обнадеживающую бодрость телу. Рассвет в Минске мягко прикоснулся к лицу спасительным утешением, его нежный румянец отразился на бледной коже, словно слившейся с бесцветным воздухом конца ночи. Лиля вздрогнула, глубоко вздохнула и, взяв Свету за вялую руку, вдруг просияла улыбкой, непроизвольно отражая солнечный свет:

– Посмотри на эту зарю. Разве ради этого не стоит жить? Ночь не может длиться вечно даже в самом загубленном сердце.

XXXIII

Эффект 1999 года активно повлиял на все последующее десятилетие начала XXI века. Курс рубля упал до критической отметки, и сначала все восприняли это как катастрофу. Жизнь уже научила людей бояться резких обвалов, они опасались худшего. Но внезапно экономика России самым непостижимым образом стала вставать с колен. За счет дороговизны доллара потребитель не смог покупать импортные товары, предпочитая отечественные аналоги. Постепенно доходы населения подтянулись к новому курсу иностранной валюты, и зарубежные продукты и изделия перестали казаться дорогими, они стали народными.

Рост благосостояния  населения страны стал производной от подъема цен на нефть. Неожиданно огромные деньги, свалившиеся на голову чиновникам и хватким бизнесменам, экспроприировавшим народное достояние за копейки и благодаря связям, породили целую культуру под названием «гламур» и развитую индустрию развлечений. Эти деньги отнюдь не были найденным кладом, они были получены исключительно благодаря неожиданно высоким ценам на нефть и разграблению ресурсов страны.

Приток валюты, в которой начальство и первые олигархи буквально купались, стали своеобразной гарантией выполнения властью собственных бюджетных обязательств. Запустился механизм кредитования потребительского рынка. Люди были счастливы первой возможностью жить здесь и сейчас, не задумываясь о последующих выплатах с огромными процентами. Империализм проявляется не только в прямом насилии, он таится и в теневых формах – кредитовании и последующем грабеже простых людей. Владельцы капитала всегда были заинтересованы в создании общества потребления. Эта идея активно проталкивалась в эпоху тучных нулевых.

За расширением потребительских кредитов последовал просто нереальный рост инфраструктуры обеспечения продаж. Супермаркеты стали расти как грибы после дождя. Торговые центры раскидывались с исполинским размахом. Благодаря притоку нефтедолларов стали вовремя выплачиваться зарплаты бюджетникам и пенсии. Офисы развивались в геометрической прогрессии. Тяжелый люкс, фирменные бутики, модные рестораны и клубы, глянцевые журналы, создающие иллюзорную реальность и усыпляющие разум, внезапно стали привычным явлением. Первые поездки в заграничный рай тоже перестали быть роскошью, особенно благодаря жизни взаймы. Пока основные владельцы капитала открывали для себя элитные европейские курорты, люди радовались остаткам с барского стола.

Обогатилось телевидение и кино, стали снимать отечественные блокбастеры и сериалы, несущие идеи прожигания жизни в слепом порыве и ненасытном потреблении. Возникла культура комиков, цинично высмеивающих консервативные традиции и скрепы, убивающих моральные основы здорового общества. Жизнь превратилась в сплошную шутку, сарказм, насмешку. Быть серьезным и вдумчивым стало не модно. Философ выпадал из актуальности навязанного способа жить. Точнее казаться, а не быть. Стремление к роскоши стало предельно пошлым и вульгарным, уничтожало основы здравого смысла и саму культуру человечности. Это было начало информационной войны, формирующей новое удобное поколение, отвергающее критическое мышление как неудобный пережиток былых времен. Детская радость материальных первооткрытий, недоступных прежде, заглушила голос тихой совести.

Охота на разум усугубилась с приходом первых компьютеров. Материальный уровень населения, наконец-то поднявшего голову, позволил покупать иностранную технику. Студенты на старших курсах уже почти все владели вожделенными машинами для работы. Массивную неуклюжесть кульманов и планшетов и синие от краски губы заменило подслеповатое свечение монитора и абстрактные электронные файлы. Кинотеатры были вытеснены фильмами, скачанными в сети. Время царапало зеркальную непогрешимость музыкальных дисков. Вся нужная музыка уже находилась в папке на компьютере, медленно умирая в шуме несовершенного звучания.

Внезапно почти у каждого появились мобильные телефоны. Лиля еще помнила, как зажиточный студент Миша, учившийся с ними на первом курсе, горделиво бахвалился огромной трубой с антенной, перемотанной скотчем для пущей сохранности. Он многозначительно набирал номер и, делая полные важности глаза, вещал в трубку:

– Алло, привет, звоню тебе с моего нового зубила. Просто вещь!

Округленные глаза студентов вокруг с затаенным восхищением следили за диковинным достижением цивилизации. Сами они, чтобы связаться с домом, ходили на далекую почту и, отстояв длинную очередь, заказывали кабинку для разговора. Затем, прокручивая тугой круг с треском ожидания, ждали в ритме гудков родной голос в душной влажности стесненного пространства. Миша не был против нарушения интимности собственных телефонных разговоров, он скорее целенаправленно набирал аудиторию для своих громких публичных понтов. Когда мобильные телефоны стали доступным способом связи, парень использовал свой первый раритет для раскалывания скорлупы и ласково величал «Орехокол».

На улице появились люди, разговаривающие сами с собой. Это настолько непривычно искажало привычную повседневность, что мир выглядел немного съехавшим с катушек. Привычная коммуникация была нарушена. Возможность найти каждого человека в любое время сужала границы добровольного одиночества и провоцировала трагедию кажущегося многообразия. Человек в широком доступе был обесценен. Он уже не казался сокровищем, которое можно утратить и не обрести заново. Возможность легкого достижения породила предсказуемое равнодушие.

Лиля окончила университет и тут же приступила к работе по распределению в своем родном городе. Подъем строительства в нулевых был колоссальный, бурлящие новые деньги порождали повышенный спрос на проектирование. Но чистое творчество так и осталось непризнанным. Идею диктовали сами заказчики, архитектор зачастую оставался в стороне. Частные бизнесмены организовали маленькие архитектурные конторы за деньги советского времени, сохраненные, благодаря связям и знанию о будущем крахе. Некоторые проектные бюро и салоны мебели опирались на кровавые финансы 90-тых. Бывшие лидеры бандитских группировок тешили самолюбие своих жен и любовниц, приобретая им дорогие игрушки. Пассии криминальных авторитетов не обладали талантом и вкусом, но имели отменное самолюбие, помноженное на апломб и снобизм. Излишняя самоуверенность и желание выглядеть хозяевами жизни выливались в безденежное издевательство над нанятыми работниками и вульгарные оскорбления. Профессионализм стал жертвой невежественных нуворишей. Попытка оспаривать пожелание хозяина приравнивалась к увольнению. Капитализм постепенно прорастал в своей искаженной, кичливой форме на белорусской земле. Начинался безнравственный вертеп первого поколения плутократов. Искусство подчинилось насилию товарооборота и неразвитому вкусу, наемные творцы сами стали орудием производства. Это вылилось в уродливый облик вычурных интерьеров и пошлую несоразмерность зданий. Мнение профессионала подавлялось нажимом хозяев жизни. Доверие и уважение основывались только на количестве награбленных денег. Сам художник был неизменно нищим в своих духовных исканиях. Следовательно, он не имел слова или выбора. Творец подчинялся или оставался за бортом жизни. Угодничество и смирение стали привычным лицом сытого начала века.

Появились интернет и первые соцсети, произошел выход на новый уровень  информационной мягкой силы. Зло подавления сознания постепенно расставляло свои терпеливые капканы, хватая неискушенные души в притягательную сеть. Это было время паучьего ожидания, коварной игры на будущий результат без излишних усилий. Никто еще не знал, что первые шаги неведомого чудовища станут началом воспитания предсказуемого поколения. Первый пользователь тщательно рассматривался под стеклом, расчленялся на отдельные желания и запросы, старательно направлялся на потребление и разделение с реальным миром. Лакомая новая игрушка, убивавшая время, самый бесценный ресурс человеческой жизни, постепенно приводила к полной зависимости. Редко кто действительно пользовался накопленным знанием человечества в информационном пространстве, обычно люди сжигали часы и годы в бессмысленном баловстве различных социальных сетей.

Объем информации отрицательно влиял на нервную систему. Люди часто становились раздражительными и агрессивными по неизвестным причинам. Изменялся даже гормональный фон человека. Решение почти всех вопросов в режиме онлайн провоцировало безразличие к собственному внешнему виду и превращало многих людей в асоциальных личностей и психопатов, они стремительно деградировали. Скорость поиска унижала величие результата. Память стала не самым важным инструментом человечества, ее заменил бездумный набор текста в браузере. Утрачивалась мотивация к созиданию, наращивался инстинкт бессмысленного потребления.  Капитализм вооружился интернетом, чтобы убить творца и стереть уникальные проявления и различия между людьми. На планете, где умер последний художник, разум превращается в пластилин, а вечность в культ скорости.

И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих (Матф.4:3)

ЧАСТЬ вторая

Давид

I

Достаточно ли для того, чтобы влюбиться, видеть только текст в интернете? Кто в параллельной вселенной отвечает тебе? Зачем? С какой целью? И почему возникает чувство, когда человек сидит просто наедине с самим собой напротив монитора? Парадоксальность виртуальных свиданий состоит в том, что чем больше пользователь общается в сети, тем сильнее его изоляция, тем более он одинок. Это уже не любовь к конкретному человеку, это привязанность к своей собственной фантазии и символизму. Ведь именно внутренний мир реален, внешний лишь следует за ним. Фальшивое ощущение взаимной связи рождает эпидемию замкнутости в глобальном масштабе. Человечество тратит бесконечную энергию на общение в сети, и у него просто не остается времени на крепкие, искренние и по-настоящему близкие отношения.

Вероятно, сама суть социальных сетей заключается в том, что они умышленно превращают уединение в болезнь и, усугубляя ее течение, предлагают сомнительное лекарство. Даже обычное состояние человека, намеренно обостренное, выступает ресурсом для накопления капитала. Иллюзия бытия, пузырь отношений, капкан реальных чувств – все это олицетворял новый вид массового развлечения. Социальные сети выступали в качестве спасательного круга в ледяном океане. Они замазывали прохудившееся судно одиночества пеной иллюзий.

Лиля зашла на страницу к Давиду случайно. По иронии судьбы это был День святого Валентина. Редко кто обращал внимание на новый праздник в то время, маркетологи в Беларуси еще не прибрали его к рукам и не обременяли влюбленных обязательными покупками в угоду потреблению. Лиля очень тосковала по связям, утраченным после студенческих лет. Интернет помогал заглушить печаль и связаться за считанные секунды с людьми, к которым она привыкла и без которых жизнь в городе детства казалась пустой. Первые платформы для общения в оглушительной новизне непривычной коммуникации открывали легкий доступ к потерянным друзьям. Все они сидели там, увлеченные нестандартным способом связи. Она просто ввела данные о годах обучения в университете, и список знакомых лиц расцвел в многостраничном одобрении фотографий и имен.

Лиля могла встретить Давида в темных коридорах высшей школы, общем лекционном зале, многолюдном кафетерии. Она имела возможность улыбнуться ему на скамейке в тени липовых деревьев возле главного корпуса, расслышать его голос в мерцании гитарных струн в общежитии. Ведь они учились почти вместе, Давид был старше всего на год. Но реальность обманула ее, она украла возможную встречу и предложила только абстрактную картинку в сети. Это был необычный портрет, рисунок женского лица, выполненный с выразительной грацией линий. Штрихи трепетали в лаконичном минимализме. Из одной черты, проведенной по бумаге, рождалась идеальная красота. Оболочка плоти растворялась в эмоциональности и смелости, выпархивала духом свободного искусства. Это было прямое отражение минимализма Пикассо, переведенное на современный язык.

Лиля зашла на страницу, оценивая галерею работ, падая в омут изысканной утонченности. Статус на аккаунте чужака загадочно гласил: «Играю музыку и в любовь». Затем девушка закрыла незнакомый профиль, но образы словно парящих женских лиц поселились в ее сознании поднебесной прелестью.

Внезапно пришло новое сообщение. Лиля спокойно открыла его, еще не подозревая о том, какой глубокий смысл таится в горящей точке на вечернем мониторе. Это был Давид. Сложно сказать, что привлекло его в чертах девушки на фотографии. Но сам ее облик показался каким-то подозрительно знакомым, словно напоминал о самом начале жизни, когда мутная вода была прозрачной. Лицо Лили никогда не было правильным, но оно обладало драматическим шармом, покоряя игрой контрастных линий и теней, в нем сохранилась сияющая невинность. Кто сумел разглядеть ее красоту, вероятно, всегда тосковал по утраченной элегантности. Внешность Лили была создана для черно-белых фотографий, изысканных гостиных, старого кинематографа. Она была идеалом для ценителя ускользающей красоты. Кроткое изящество газели было не в моде, в воздухе гремела зрелость и сексуальность. Весь соблазн Лили на главной фотографии в интернете заключался лишь в черных сияющих глазах и строгом платье, разрез которого оголял колено в кружевном чулке.

– Ах… кажется, мы с вами учились на одном факультете. Я считаю, Вам не стоит выставлять в сети такие милые фотографии. Я сам не смог устоять и дарю Вам мою скромную валентинку. Но прошу, не сидите здесь долго, это опасно.

– Чем же мне это грозит? Придет серенький волчок и укусит за бочок?

– Хуже. Не хочу Вас пугать, но тем барышням, которые поздно находятся в сети, начинают предлагать вирт. Знаете, что это такое?

– Понятия не имею. Куда мне до Вашего профессионализма в такой таинственной области. Странные ассоциации вызывает Ваше слово. Звучит довольно гордо, но с порочным подтекстом. Вроде, как и флирт, и мир во всем мире, и еще вертолет немного примешан. И почему-то именно вертолет рисуется в воображении особенно четко со всеми его пропеллерами и винтами. Чувствую, что если ко мне действительно обратятся с виртом, и я начну разглагольствовать в подобном детском ключе – мне в вирте попросту откажут. Так что я в безопасности, не беспокойтесь. У меня есть словесное противоядие.

– Вирт – это МАНЬЯКИ. Лилия, отказывайтесь. Ну, или соглашайтесь не меньше чем за десять долларов.

– Я боюсь, это метод здесь не подействует. Виртуальные маньяки на то и виртуальные, что боятся дневного света, живой женской плоти и личного реального общения. Так что никакой гарантии последующей оплаты мне не предоставят.

– Ну, они на Вашу НОЖКУ в чулочке посмотрят… и им, наверное, понравится…

– Возможно. Пора фотографию менять, подруга оставила коленку в кружевах на мою голову в кадре. А то одних предложений руки и сердца уже дюжина накопилась. Все, полетела я в кровать – книжку почитаю. Удачной, плодотворной ночи.

– Спасибо и Вам успехов в чтении.

Лиля была слишком невинна, чтобы осознать сарказм прощальной фразы, но ее зацепило прямое указание на порок, скрытый в собственном фото. Она удалила картинку на следующий день и поставила черно-белый портрет без тени чувственной провокации. Но реакция Давида не заставила себя ждать.

– Ваши фото становятся все более строгими… первое вообще такое с НОЖКОЙ было… а сейчас…

– Взрослеем, мудреем и пропитываемся скромностью. Временной такой скромностью. Скромностью переменчивого настроения.

Трудно сказать, почему Лиля вдруг заразилась ноткой фривольности. В ней внезапно проснулась игривая дерзость, вызов заносчивому сарказму и пороку. Девушка вдруг осознала, что социальная сеть – отличный способ стирания личности. Удивительный парадокс: платформа была создана для того, чтобы персону можно было без проблем считывать, сканировать, препарировать вдоль и поперек и держать под внимательной лупой. Но личность вдруг разорвалась на тысячи непредсказуемых осколков. Сама расставила декорации, назначила места пребывания и играла  избранные роли. Лиля загорелась лукавством. Вспоминая самодовольный статус Давида, она вдруг добровольно вернула к жизни важное право, которое было отнято у современного человека – право противоречить самому себе. Давид тут же клюнул на изменившееся настроение, как на легкую приманку.

– То есть Вы хотите сказать, что потом настроение поменяется и перед нами предстанет ОБНАЖЕННАЯ НАТУРА?

– Наверное, поменяется, в следующей жизни, когда мы станем кошками. Буду бродить со свалявшейся шерстью, ободранными ушами и озябшими лапами. Зато какое будет ослепительное голое пузо! Всем котам на радость.

– А вот представляете, вот выйдете Вы в следующей жизни, будучи Кошкой, во двор вся такая обнаженная. А к Вам подойдет Кот и скажет: «Ну, хорошо, вот Вы вижу вся обнаженная, а вот Вы СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ, например, читали, милочка?»

– Коты не загоняются по поводу наличия серого вещества в миловидной головке их избранниц. Они задирают хвост трубой и плывут строго по курсу своих инстинктов.

– О, Лиля… тогда застрелите меня скорее… вернее, нет… Вы же родились в ноябре, верно? Вы же Скорпион? УКУСИТЕ! УКУСИТЕ же своим жалом!! Чтобы скорее настала та следующая жизнь, о которой так много говорили большевики…

– Я не кусаю, не колю и даже не делаю больно. Я какой-то подозрительно безобидный Скорпион. Мягкий, белый и пушистый. Так что прямого попадания в рай обеспечить не в силах. Могу только посоветовать радоваться существующему вокруг нас бытию, каким бы приземленным и черствым порой оно не было. Ведь жизнь, плохая она или хорошая, она все-таки жизнь – другой такой нет. На этой философской ноте позвольте откланяться и удалиться в кроватку. Нескучной Вам ночи. Пусть Вас не тревожат маньяки, а если потревожат, то исключительно за иностранную валюту, как и мечталось на заре капитализма.

– Вы очень добрый Скорпион, я тоже это чувствую… Почитав Ваши строки, хочется ЖИТЬ! (зажмурился и вздохнул полной грудью)… Ах!!!! От Ваших слов у меня начинает чесаться спина… уверен – это КРЫЛЬЯ! Растут там в глубине!!!! Прилетайте еще! Сладких Вам снов.

Зайдя на следующий день в социальную сеть, Лиля увидела многочисленные виртуальные подарки. Но не они привлекли ее внимание. Давид также повесил на стену ее профиля композицию Астора Пьяццолла «Loving». Лиля включила кнопку старта и дым непостижимой магии, чувственной и проникновенной, охватил все ее естество. В музыке словно запутались страсть и неутоленные желания. Мелодия стонала сладким томлением, отметала все условности. Внизу Давид оставил изречение самого композитора «Музыка – это нечто большее, чем женщина. Если с женщиной вы можете просто развестись, то в случае с музыкой вы обречены на вечное чувство, которое унесете с собой в могилу…». Танго попадало в ритм учащенного сердцебиения, кровоточащее страдание бандонеона разрывалось в гениальной экзальтации.

Привычное спокойствие Лили было нарушено. Никто и никогда не дарил ей такого болезненного, ослепительного совершенства. Слезы, выступившие на глазах, были знаком зарождающейся любви. Любовь не всегда начинается с первого взгляда, иногда достаточно просто звука.

II

Давид пришел в мир как долгожданный подарок судьбы, словно утешение для родителей, познавших преждевременную боль утраты. Первый ребенок, старший брат Давы, скоропостижно умер от заражения крови в больнице, когда родителям было чуть больше тридцати лет. Роковой укол стал причиной того, что мать еще  долгое время лечилась от нервного расстройства в психиатрических клиниках города, а отец полностью утратил свой дар непринужденной коммуникабельности. Судьба сломала их привычный  способ восприятия окружающей реальности, разрушила легкомысленное мировоззрение быстротечной молодости. Несколько лет родители, пребывая в неутихающем горе, даже не думали о другом ребенке, они суеверно избегали проклятия небес. Слишком тяжелый удар отнял у них все силы и  обрек на недоверие к будущему. Но даже самое тяжелое горе постепенно перемалывается лишь в саднящее воспоминание. Они решились на нового малыша. Давид родился довольно поздно, когда возраст родителей уже приближался к сорока годам, и они уже не надеялись на чудо. Именно поэтому отец с матерью дали ему имя древнееврейского происхождения, которое в переводе означало «возлюбленный», «любимец». Они уповали на то, что Давид победит все преграды судьбы, сражаясь на ринге жизни с грубым, непреодолимым началом Голиафа.