Я не Дон Кихот, я - токарь

---

Утро началось с того, что Сашка проснулся за час до будильника. В комнате было холодно — батареи едва грели, и он натянул на голову одеяло, но сон уже ушел. Он лежал, смотрел в потолок с желтым пятном от протекшей крыши и слушал, как за стеной возится мать — гремит кастрюлями, ставит чайник. За окном еще было темно, но снег отражал свет уличных фонарей, и комната казалась призрачно-голубой.

Он встал, умылся ледяной водой из крана — от этого сразу проснулся, — надел чистую, выглаженную рубашку, поверх — старый свитер, который мать связала еще до армии. На завтрак — овсянка, которую он ел молча, глядя в окно на заснеженный двор, где дворник дядя Коля методично расчищал дорожку к мусорным бакам. Снег скрипел под лопатой так отчетливо, что этот звук доносился даже сквозь двойные рамы.

— Сегодня испытания, — сказал он матери, надевая сапоги. — Если всё получится, у нас будет новый техпроцесс.

— Смотри, не простынь, — ответила мать, подавая ему сверток с бутербродами. — И вот, возьми термос. Там чай с молоком.

Он поцеловал ее в щеку и вышел. Мороз хватил его по лицу, как пощечина — сухая, колючая, с запахом дыма и оттаявшего на мгновение снега. Он шел по улице быстро, пар вылетал изо рта клубами, ресницы покрывались инеем. Город спал — лишь редкие автобусы с дребезжащими стеклами везли первых рабочих.

---

В цехе испытательного стенда было не холоднее, чем на улице. Здесь, в старом корпусе, где когда-то стояли ткацкие станки, а теперь — измерительные приборы и осциллографы, воздух был сырым и ледяным. Сашка разделся до свитера, надел рукавицы, достал свой образец — аккуратный механизм из нержавейки и меди, с контактами, которые он сам выточил на станке за последние две недели по вечерам.

Напротив стояли трое: главный технолог Кондратьев, его помощник — молодой инженер Леня, который постоянно поправлял очки и смешно шмыгал носом, — и старый испытатель дядя Миша, который работал здесь еще с хрущевских времен. Дядя Миша был седой, с огромными усами, в засаленном халате, и смотрел на Сашкин прибор с искренним недоверием.

— Ну что, — сказал Кондратьев, потирая руки, — давай, Самохин, показывай. Или мы зря снег топчем.

Сашка подключил прибор к сети, закрепил на нем контрольные провода, включил нагрузку. Стрелка на амперметре дернулась, потом поплыла вверх — ровно, без скачков. Через минуту дядя Миша хмыкнул, сверился с таблицей, и сказал:

— Семь целых две десятых процента экономии, Борис Ильич. Без шума, без пыли — сразу.

Кондратьев подошел, заглянул в приборную панель, снял очки, протер стекла. Потом медленно, с чувством, улыбнулся — впервые за всю свою работу на заводе.

— Самохин, — сказал он, — ты, оказывается, талант. Я не люблю говорить лишнего, но... премию я тебе выпишу. И авторское свидетельство. А твой прибор мы поставим на поток. Если ты не против.

Сашка ничего не ответил — только кивнул, потому что слова застревали в горле. Он вдруг почувствовал, как у него потеплело в груди, и понял, что это, наверное, и есть то самое чувство, когда ты делаешь что-то настоящее.