Я твой сын

Алексей уже не чувствовал себя чужим на заводе. За месяц, прошедший с его первого дня, он втянулся. Теперь он просыпался до звонка будильника, сам заваривал чай, надевал спецовку и шёл на работу, не оглядываясь. Щиток перестал быть для него страшным зверем — он стал его инструментом, его хозяйством. Он научился разбираться в проводах, в предохранителях, в рубильниках. Ефим Ильич сначала проверял его, придирчиво оглядывал каждое соединение, но потом стал просто кивать, когда Алексей докладывал о сделанном.

— Ничего, — говорил старый мастер, — парень башковитый. Из тебя выйдет толк.

Алексей работал без брака. Это было главное. В цехе, где каждая минута на счету, где любая ошибка могла остановить конвейер, это ценилось. Женщины у станков привыкли к нему, подшучивали по-свойски, иногда подзывали к себе, чтобы помог перенести ящик с деталями или подкрутить что-то. Он делал это молча, без лишних слов, за что его ещё больше уважали.

Лида тоже заглядывала к ним в цех — якобы «по делу», но на самом деле просто поговорить. Она приносила чай, а иногда и кусочек сахара — редкую ценность в то время, — и они пили его на скамейке у входа, болтая о разном. Алексей видел её иначе, чем в первый день: теперь он замечал, как у неё розовеют щёки от холода, как она кутается в старую шаль, как смеётся, запрокидывая голову, и от этого смеха её серые глаза становились почти синими. Но сказать ей об этом он не решался.

— Лида, — сказал он однажды, глядя на неё. — Ты почему всегда с нами чай пьёшь? У тебя что, своих дел нет?

Она засмеялась.

— А мне что, нельзя? Я ведь старше тебя, между прочим. Мне можно.

— Да я не про то, — смутился Алексей. — Я просто...

— Не просто, — перебила она. — Ты думаешь, я не знаю, что ты краснеешь, когда я прихожу? Я знаю.

Она подмигнула ему и ушла, оставив его сидеть на скамейке с чувством, что его только что разоблачили.

В середине сентября Ефим Ильич вызвал Алексея в свою комнату. Алексей шёл с лёгким волнением — вдруг что-то случилось? Он постучал, вошёл и увидел мастера за столом. Тот курил папиросу и смотрел на него поверх очков.

— Закрывай дверь, — сказал Ефим Ильич. — Есть разговор.

Алексей прикрыл дверь и встал перед столом, стараясь стоять прямо.

— Ты, парень, уже полтора месяца как у нас, — начал мастер. — Посмотрел я на тебя. Работаешь хорошо. Без брака. Люди о тебе отзываются неплохо — у нас, знаешь, это редкость.

Алексей молчал, чувствуя, как внутри поднимается тепло.

— У меня к тебе предложение, — продолжал Ефим Ильич. — На Доску Почёта тебя поставим.

Алексей моргнул. Он не сразу понял, что сказал мастер. Доска Почёта — это было что-то невозможное, что-то для настоящих героев, для лучших из лучших. Он — ученик, новичок — и вдруг на Доску?

— Ефим Ильич, — сказал он неуверенно. — Я же только...

— Ничего, — махнул рукой мастер. — Заслужил. Дисциплина у тебя железная, работаешь без нареканий. И людям нравишься — это тоже важно. На заводе, брат, не только работа важна. Коллектив — это сила. А ты в коллектив вписался.

Он затушил папиросу и поднялся.

— Завтра фотограф приедет. Приходи в чистой спецовке. И галстук принеси, если есть. Сделаем тебя героем.

Алексей вышел от Ефима Ильича как в тумане. Он ничего не слышал вокруг — ни гула станков, ни женских голосов. Перед глазами у него стояла Доска Почёта — та самая, что висела у проходной, с портретами лучших рабочих, с золотыми буквами, с именами. Он думал: «И я там буду».

Вечером он рассказал Анне. Сестра, услышав новость, подскочила с места и обняла его — крепко, по-хозяйски, почти задушив.

— Вот видишь! — воскликнула она, не скрывая радости. — Я же говорила тебе! Я говорила, что у тебя получится! Ты — наш, Леха. Вожгальская порода. Мы не подводим.

Она налила ему чаю, поставила на стол гранёную кружку с облупившейся эмалью и села напротив. Глаза её сияли.

— Мать будет гордиться. Я ей напишу. Она же не верила, что ты сможешь. А ты — на Доску! Теперь тебе прямая дорога в партийные.

— Анна, — сказал Алексей смущённо. — Я же просто ученик.

— Ученик — не ученик, — отрезала она. — Ты — человек, который работает. И который делает это лучше других. Это и есть настоящая гордость.

Потом она вдруг посерьёзнела, наклонилась к нему и заглянула в глаза.