Заводские парни

— Я не червь, — обиделся Лёша, но улыбнулся.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату шагнул высокий, худой парень с рыжей бородкой, клинышком, такими же рыжими волосами, зачесанными набок, и серыми, сонно-прищуренными глазами. Он был одет в свитер крупной вязки, похожий на тот, что носили хиппи на фотографиях в журналах, и клетчатые брюки-клеш, которые начинали входить в моду.

— Женя, ты готов? — Голос у него был тихий, чуть вязкий, с заметным заиканием на первых слогах. — Я уже... уже устал ждать.

— Ген, знакомься, — Женька показал рукой на Лёшу. — Лёшка Белов, мой друг. С сегодняшнего дня на практике у нас.

Гена перевел взгляд на Лёшу. Взгляд этот был тяжелым, долгим, изучающим, как у рентгена. Он задержался на очках Лёши, на его тонких пальцах, на книге, которую тот держал в руках.

— А-а-а, — протянул Гена, медленно улыбнувшись. — Значит, это ты тот самый. Женька рассказывал. Практикант. Уже познакомился с Василием Петровичем?

— Да, — Лёша чувствовал себя неуютно под этим взглядом. — Заготовку не смог зажать.

— Естественно, — Гена хмыкнул. — Ты руки-то видишь? — он взял Лёшину кисть, повернул, разглядывая, будто диковинную вещицу. — Тонкие. Интеллигентные. Такими руками книги писать надо, а не железо гнуть. Ты, наверное, читал Артемова?

— Нет еще, — честно признался Лёша. — Но собирался. Ты оставлял пометки?

— Поме-е-етки, — Гена усмехнулся. — Конечно. Артемов — неплохой популяризатор, но глупый. Вся его психология — это политика. Он пытается доказать, что человек — это продукт среды. А на самом деле человек — это хаос. Понял?

— Не совсем, — Лёша нахмурился.

— А ты поймешь. — Гена взял у него из рук книгу, пролистал, нашел какую-то страницу, поставил пальцем. — Читай. Особенно главу про темперамент. Холерики, сангвиники... А где свобода воли? Где душа? Где выбор? Нет. Вся ваша советская психология... — он запнулся, поправил очки, которых у него не было, просто привычный жест, — ...она лепит из человека функцию. А у каждого из нас — бездна.

— А ты что, в бога веришь? — неожиданно для самого себя спросил Лёша.

Гена посмотрел на него так, что Лёша пожалел о своем вопросе. Взгляд был ледяной.

— Я верю в человека. — Гена хлопнул книгой по столу. — Но только когда он сам себе хозяин. А здесь, — он обвел рукой комнату, стены, потолок, — здесь все заводские. Все по плану. Даже мы с тобой сейчас идем на дискотеку не потому, что хотим, а потому, что в клубе сегодня «Битлз» играют. Ты слышал «Битлз»?

— Немного, — Лёша пожал плечами. — На магнитофоне у друга.

— У-у-у, — Гена прищурился. — Тогда ты еще не слышал. Это не музыка. Это откровение. Это голос свободы. — Он поднял гитару, которая так и лежала на кровати, провел по струнам. Звук был ужасным, расстроенным, диссонансным. Гена скривился. — Расстроена. Как вся наша жизнь. Никто не настраивает струны, а потом удивляются, что поют фальшиво.

— Я пытался настроить, — сказал Лёша. — Но колки не держат.

— И души не держат, — Гена положил гитару обратно. — Ладно. Пошли. Там, в клубе, все равно лучше, чем здесь. Здесь только стены, книги и мысли. А там — жизнь. Хотя бы иллюзия жизни.

Они вышли в коридор. Женька запер дверь на ключ, спрятал его в карман. Лёша шел рядом с Геной, чувствуя на себе его боковой, изучающий взгляд. Ему хотелось спросить еще что-то — про книгу, про пометки, про Москву, — но язык как будто прилип к небу.

Лестница пахла сыростью и табаком. На площадке второго этажа кто-то громко и пьяно пел: «Эх, топни, нога, топни, правенькая...». Гена остановился на мгновение, прислушался, покачал головой.

— Видишь? — сказал он тихо. — Вот она, душа народа. Водка и частушки. А ты думал, там философия?

— А ты сам? — не выдержал Лёша. — Ты же философ. Почему ты здесь, а не в Москве?

Гена обернулся. В полумраке лестницы его глаза казались почти черными, а рыжая бородка — огненной.

— Потому что в Москве, брат, тоже расстроены, — сказал он с горькой усмешкой. — Только там струны настроены по-другому. А смысл... смысл один. — Он толкнул дверь на улицу, и холодный ветер ворвался в подъезд. — Пошли. Лучше танцевать, чем думать.

Они вышли на улицу. Сумерки уже сгустились, уличные фонари зажигались один за другим, разливая желтый свет по мокрому асфальту. Лёша поднял воротник куртки и зябко поежился.

«Он умный, — думал он, глядя на сутулую фигуру Гены, которая шагала впереди, засунув руки в карманы клетчатых брюк. — Очень умный. И циничный. До зубного скрежета. Как он может так жить? Без надежды? Без веры?»

Он вспомнил книгу на столе. Пометки на полях. Стихи, которые мелькнули на корке — он не успел их прочитать толком, но заметил: короткие строки, нервный почерк.

«Бедновато, — подумал Лёша. — Но искренне. Может, он просто боится быть искренним? Боится, что его раскусят?»

— Ты чего отстал? — крикнул Гена, не оборачиваясь. — Не стесняйся. Теперь ты свой. Заводской парень. Скоро научишься пить портвейн и материться через слово. Это у нас программа обучения.

— Я не буду материться, — буркнул Лёша, догоняя его.

Гена резко остановился, развернулся, и Лёша чуть не врезался в него. Гена смотрел в упор, вблизи, и в его глазах мерцала странная смесь злости и боли.

— Будешь, — сказал он тихо. — Когда у тебя руки сотрутся в кровь, когда начальник скажет, что ты ничтожество, когда девушка, которую ты любишь, уйдет к другому, — ты будешь материться. И пить. И ненавидеть этот мир. А потом ты успокоишься и станешь как все. — Он помолчал. — Вопрос только в том, сколько времени тебе понадобится.

Лёша молчал. В горле пересохло. Он не знал, что ответить на эту жестокую правду, которая была больше похожа на исповедь.

— Ладно, — Гена развернулся и пошел дальше. — Не бери в голову. Я просто устал. Иди сюда, покажу тебе клуб. Там сегодня, говорят, ребята из городского театра придут. Девчонки красивые. Может, отвлечешься.

Они шли по улице мимо спящих пятиэтажек, и Лёша смотрел на отражения огней в лужах, на редкие машины, на людей, которые спешили домой. В голове крутилась одна мысль, как заевшая пластинка.

«Я не стану таким, — твердил он себе. — Я не стану циничным. Я не потеряю себя. Я не позволю этому заводу, этим струнам, этой жизни — расстроить меня».

Но где-то в глубине души шевелился червячок сомнения.

«А что, если он прав? Что, если все мы — только расстроенные гитары, которые никто никогда не настроит?»

Он сжал кулаки в карманах, чувствуя, как холод пробирает до костей.

«Нет. Я докажу. Я докажу, что можно быть собой. Даже здесь. Даже на этом заводе».

---

Поздний вечер. Тот же день. Комната Лёши дома.

Он сидел за столом в своей маленькой комнатке, где пахло старыми книгами и мамиными духами. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяла собака. Перед ним лежал дневник — обычная общая тетрадь в клетку, которую он завел еще в школе.

Ручка скрипела по бумаге, оставляя фиолетовый след.

«Сегодня был первый день на заводе. Меня чуть не раздавили в проходной. Я не смог зажать вал в тисках. Бригадир смотрит на меня как на пустое место. Я чужой там.

Но самое странное — это Гена. Он умный, очень умный. Читал Артемова, Декарта, наверное, весь список. Но он сломлен. Он смеется над всем — над заводом, над жизнью, над самим собой. Он говорит, что мы все расстроены, как гитара, и что никто нас не настроит.

Мне страшно. Страшно, что я могу стать таким же. Потерять веру в то, что можно жить по-другому. Не пить, не материться, не ненавидеть.

Я не хочу стать таким. Я не хочу быть расстроенной гитарой.

Умный, но циничный. Не хочу стать таким.»

Лёша закрыл тетрадь, положил ручку. За окном завыл ветер, и где-то в соседнем доме заиграло радио — мелодия, тихая, печальная, как будто кто-то играл на расстроенном пианино.

«Завтра будет новый день, — подумал он. — Я приду на завод. Я попробую еще раз. Я не сдамся».

И он лег, укрылся одеялом с головой, чтобы не слышать этот ветер и этот город, который казался ему большим, холодным и совершенно чужим.