Двое на башне

II

Суитэн Сент-Клив оставался на своем посту, пока самые жизнерадостные птицы лесов, уже оправившиеся от зимних тревог, не пропели короткий вечерний гимн уходящему солнцу.

Ландшафт был слегка вогнутым; за исключением башни и холма, не было точек, на которых могли бы задержаться поздние лучи; и поэтому девяносто акров возделанной земли, имевшие форму тарелки, совершенно внезапно приобрели однородный оттенок тени. Появившиеся одну или две звезды быстро затянула облачность, и вскоре стало очевидно, что в эту ночь небо уже не разъяснится. Обвязав все оборудование вокруг себя куском брезента, который когда-то служил на ферме его деда по материнской линии, он спустился в темноте по лестнице и запер дверь.

С ключом в кармане он прошел через подлесок по склону, противоположному тому, по которому шла леди Константин, и пересек поле по математически прямой линии, не оставляя следов, всю дорогу держась на цыпочках в одной и той же борозде. Через несколько минут он добрался до небольшой лощины, совершенно неожиданно возникшей по другую сторону изгороди, и спустился к почтенному крытому соломой дому, огромная крыша которого, разделенная слуховыми окнами величиной с копны сена, была видна даже в сумерках. На белых стенах, сложенных из меловых глыб, очертания ползучих растений образовывали темные узоры, словно нарисованные углем.

Внутри дома его бабушка по материнской линии сидела у дровяного камина. Перед ней стоял глиняный горшочек, в котором находилось, очевидно, что-то горячее. Дубовый стол на восьми ножках в центре комнаты был накрыт для трапезы. Эта восьмидесятилетняя женщина, в большом чепце, под которым, чтобы он оставался чистым, она носила маленькую шапочку, держалась бодрячком, но уже слегка утратила способность соображать. Она смотрела на пламя, положив руки на колени, и тихо восстанавливала в памяти некоторые из длинной цепочки эпизодов, трогательных, трагических и юмористических, составлявших историю прихода в течение последних шестидесяти лет. При появлении Суитэна она искоса посмотрела на него.

– Тебе не следовало ждать меня, бабушка, – сказал он.

– Это не имеет значения, дитя мое. Я немного вздремнула, пока сидела здесь. Да, я вздремнула и снова отправилась прямиком в свою молодость, как обычно. Эти места были такими же, как и тогда, когда я их покинула, – всего-то шестьдесят лет назад! Все родные и моя старая тетя были там, как когда я была ребенком, – и все же я полагаю, что если бы я действительно отправилась туда, вряд ли там осталась в живых хоть одна душа, которая сказала бы мне: «Старость не радость!» Но скажи Ханне, чтобы она пошевеливалась и подавала ужин – хотя я бы охотно сделала это сама, бедняжка становится такой неуклюжей!

Ханна оказалась гораздо проворнее и на несколько лет моложе бабушки, хотя последняя, казалось, не замечала этого. Когда трапеза была почти закончена, миссис Мартин достала содержимое таинственного сосуда у огня, сказав, что она распорядилась, чтобы его принесли с задней кухни, потому что Ханне вряд ли можно было доверять такие вещи, слишком она инфантильна.

– Что это? – спросил Суитэн. – О, один из твоих фирменных пудингов.

Однако при виде его, он укоризненно добавил: «Ну, бабушка!» Вместо того чтобы быть круглым, пудинг имел форму неправильного валуна, который веками подвергался воздействию непогоды – здесь откололась небольшая часть, там не хватает маленького кусочка; а ведь главная задача в том и состояла, чтобы не нарушать общую симметрию пудинга, сохраняя при этом как можно больше его сущности.

– Дело в том, – добавил Суитэн, – что пудинга осталась только половина!

– Я только раз или два срезала самые тонкие кусочки, чтобы попробовать, хорошо ли он прожарен! – взмолилась бабушка Мартин, задетая за живое. – Я сказала Ханне, когда она взяла его в руки: «Положи его сюда, чтобы он не остыл, потому что здесь огонь лучше, чем на задней кухне».

– Что ж, я не собираюсь есть ничего из этого! – решительно заявил Суитэн, вставая из-за стола, отодвигая стул и поднимаясь по лестнице; «другая жизненная позиция, которая была у него в крови» и которая, вероятно, была вынесена из начальной школы, подстегивала его.

– Ах, мир – неблагодарное место! Как жаль, что я не вычеркнула свое бедное имя из этого земного календаря и не уползла под землю шестьдесят долгих лет назад, вместо того чтобы покинуть свое родное графство и приехать сюда! – горевала старая миссис Мартин. – Но я говорила его матери, каково это – выходить замуж на столько ступенек выше ее. Ребенок, несомненно, такой же чванливый, как и его отец!

Однако, пробыв наверху минуту или две, Суитэн передумал и, спустившись вниз, съел весь пудинг без остатка с видом человека, совершающего великодушный поступок. Удовольствие, с которым он это сделал, восстановило согласие, не знавшее более серьезных нарушений, чем в этот раз.

– Мистер Торкингем приходил днем, – сказала бабушка, – и он хочет, чтобы я разрешила ему встретиться здесь с кем-нибудь из здешнего хора сегодня вечером для репетиции. Те, кто живет в этом конце прихода, не пойдут к нему домой, чтобы перепробовать напевы, потому что, по их словам, это очень далеко, а ведь так оно и есть, бедняги. Так что он собирается посмотреть, что будет, если он придет к ним. Он спрашивает, не хочешь ли ты присоединиться?

– Я бы так и сделал, если бы у меня не было столько дел.

– Но сегодня облачно.

– Да, но у меня бесконечные расчеты, бабушка. Пожалуйста, не говори ему, что я в доме. Тогда он не будет меня звать.

– А если он спросит, должна ли я тогда солгать, прости меня Господи?

– Нет, вы можете сказать, что я наверху; пусть думает, что ему хочется. И никому из них ни слова об астрономии, что бы ни случилось. А то меня станут называть прорицателем и все в таком роде.

– Но ведь так и есть, дитя мое. Ах, почему ты не можешь делать что-нибудь полезное?

При звуке шагов Суитэн поспешно ретировался наверх, где зажег свет, и там обнаружился стол, заваленный книгами и бумагами, а по стенам висели звездные карты и другие схемы, иллюстрирующие небесные явления. В углу стояла огромная картонная труба, которая при ближайшем рассмотрении оказалась трубой для телескопа. Суитэн завесил окно толстой тканью в дополнение к шторам и сел за свои бумаги. На потолке виднелось черное пятно копоти, и как раз под ним он поместил свою лампу, что свидетельствовало о том, что полуночное масло очень часто расходовалось именно на этом месте.

Тем временем в комнату внизу вошла особа, которая, судя по ее голосу и быстрому притоптыванию ног, была молодой и жизнерадостной девушкой. Миссис Мартин приветствовала ее титулом мисс Табита Ларк и поинтересовалась, каким ветром ее занесло в эту сторону; на что посетительница ответила, что она пришла петь.

– Тогда садитесь, – сказала бабушка. – Вы все еще ходите в Уэлланд-Хаус, чтобы читать миледи?

– Да, хожу и читаю, миссис Мартин; но что касается того, чтобы заставить миледи слушать, то нужна не менее чем упряжка из шести лошадей, чтобы убедить ее в этом.

У девушки была удивительно умная и беглая речь, что, вероятно, было причиной или следствием ее призвания.

– Значит, все та же история? – спросила бабушка Мартин.

– Да. Ее съедает апатия. Она не больна и ничем не огорчена, но насколько она скучный и унылый человек, может сказать только она сама. Когда я прихожу туда утром, она сидит в постели, потому что миледи не хочет вставать; а потом она заставляет меня приносить то одну, то другую книгу, пока кровать не окажется завалена огромными томами, которые наполовину скрывают ее, заставляя выглядеть, когда она опирается на локоть, как побитый камнями Стефан. Миледи зевает; затем она смотрит в большое зеркало; затем она смотрит на погоду, поднимает свои большие черные глаза и устремляет их на небо, как будто они там застряли, в то время как мой язык быстро-быстро произносит сто пятьдесят слов в минуту; затем она смотрит на часы; затем она спрашивает меня, что я читала. 9

– Ах, бедняжка! – сказала бабушка. – Без сомнения, она говорит утром: «О Господи, если бы это был вечер», а вечером: «О Господи, если бы это было утро», как непокорные жены во Второзаконии. 10

Суитэн, находившийся в комнате наверху, приостановил свои вычисления, поскольку его заинтересовал этот диалог. Потом за дверью послышались более тяжелые шаги, и стало слышно, как его бабушка приветствует различных местных представителей басовых и теноровых голосов, которые придают веселую и хорошо известную индивидуальность именам Сэмми Блора, Нэта Чэпмена, Езекии Байлза и Хеймосса Фрая (с последним читатель уже отдаленно знаком); кроме них появились маленькие обладатели дискантов, еще не превратившиеся в столь отличительные единицы общества, чтобы требовалась конкретизация.

– Пришел святой отец? – спросил Нэт Чэпмен. – Нет, я вижу, мы здесь раньше него. А как обстоят дела с пожилыми дамами сегодня вечером, миссис Мартин?

– Довольно утомительно возиться с этим, Нэт. Присаживайся. Ну, малыш Фредди, ты же не хочешь утром, чтобы был вечер, а вечером, чтобы снова было утро, а?

– Хм, кто же мог пожелать такое, миссис Мартин? Кто-то в нашем приходе? – с любопытством спросил Сэмми Блор.

– Миледи всегда желает этого, – вмешалась мисс Табита Ларк.

– О, миледи! Никто не может отвечать за желания этого противоестественного племени человеческого. Это не что иное, как то, что струны женского сердца подвержены многим тяжелым испытаниям.

– Ах, бедная женщина! – сказала бабушка. – Состояние, в котором она находится – ни девушка, ни жена, ни вдова, – так сказать, не лучший образ жизни для поддержания хорошего настроения. Сколько времени прошло с тех пор, как она получила весточку от сэра Блаунта, Табита?

– Больше двух лет, – промолвила молодая женщина. – Как он отправился в Африку, уже прошло, должно быть, три дня Святого Мартина. Я могу утверждать это, потому что это мой день рождения. И он намеревался выйти с другой стороны Африки. Но он этого не сделал. Он вообще никуда не вышел. 11

– Это все равно, что потерять крысу на ячменном поле, – сказал Езекия. – Он потерялся, хотя мы знаем, где он.

Его товарищи кивнули.

– Да, миледи – ходячая скука. Я заметил, как она зевнула как раз в тот момент, когда лиса с криком выбежала из Лорнтон-рощи, а гончие пробежали мимо колес ее кареты. На ее месте я бы пожил; хотя до Пасхальной недели, что говорить, не будет ни ярмарок, ни гуляний, ни праздников – это правда.

– Она не смеет. Она дала торжественную клятву не делать ничего подобного.

– Будь я проклят, если сдержал бы подобную клятву! Но вот и пастор, если уши меня не обманывают.

Снаружи послышался стук лошадиных копыт, кто-то споткнулся о скребок для ног, привязал коня к оконному ставню, дверь заскрипела на петлях, и Суитэн узнал голос мистера Торкингема. Он приветствовал каждого из предыдущих прибывших по имени и заявил, что рад видеть их всех столь пунктуально собравшимися. 12

– Да, сэр, – сказал Хеймосс Фрай. – Только мои недостатки мешали мне давным-давно собраться с силами. Я бы поднялся на вершину колокольни Уэлланда, если бы не мои недостатки. Уверяю вас, пастор Таркинхем, что мои колени как будто грызут крысы, с тех самых пор, как я под дождем подстригал кусты для нового газона, в пору старой миледи. К несчастью, когда парень молод, у него слишком мало мозгов, чтобы понять, как быстро можно растратить здоровье!

– Верно, – сказал Байлз, чтобы занять время, пока священник занимался поиском Псалмов. – Мужчина – дурак до сорока лет. Часто я думал, когда собирал сено, и поясница у меня казалась не крепче чем у змеи: «Черт бы побрал меня, если я целый год только и буду делать, что трудиться!» Я бы дал каждому простому парню по два добрых хребта, даже если переделка была бы просто липой.

– Четыре… четыре хребта! – решительно прибавил Хеймосс.

– Именно, четыре, – вставил Сэмми Блор, обладавший внушительным опытом. – Ибо вам нужен один спереди для вспашки и тому подобного, один с правой стороны для подкормки почвы и один с левой стороны для перемешивания смесей.

– Что ж, а потом я бы отодвинул дыхалку каждого мужчины на добрую пядь от его глотки, чтобы во время сбора урожая он мог дышать во время питья, не задыхаясь, как сейчас. Мне кажется, когда я чувствую, что еда проходит…

– Итак, мы начинаем, – перебил мистер Торкингем, когда он завершил поиски гимна, и его мысли снова вернулись в этот мир.

Последовавший грохот ножек стульев по полу означал, что все рассаживаются по своим местам, – этим шумом воспользовался Суитэн, пройдя на цыпочках этажом выше и прикрыв листами бумаги дыры от сучков в доске у входа, места, где не хватало ковра, чтобы его лампа не светила вниз. Отсутствие обшивки потолка внизу делало его положение почти таким же, как у подвешенного в той же комнате.

Священник объявил мелодию, и его голос разразился «Вперед, христианские солдаты!» с нотами непреклонной жизнерадостности.

К нему, однако, присоединились только девочки и мальчики, мужчины же вступили лишь ахами и охами. Мистер Торкингем остановился, и Сэмми Блор заговорил:

– Прошу прощения, сэр, будьте с нами помягче сегодня. Из-за ветра и ходьбы мое горло шершавое, как терка; и, не зная, что вы собираетесь начать в эту минуту, я не откашлялся, и я думаю, что Хиззи и Нэт тоже, не так ли, ребята?

– Это правда, я не подготовился как следует, – сказал Езекия.

– Тогда вы совершенно правы, что заговорили, – сказал мистер Торкингем. – Не трудитесь объяснять; мы здесь для практики. А теперь откашляйтесь, и начнем снова.

Раздался шум, как от атмосферных мотыг и скребков, и басовая группа наконец-то начала действовать в нужном темпе:

– Перед, Христенские содаты!

– Ах, вот в чем у нас главный недостаток – в произношении, – перебил священник. – Теперь повторяйте за мной: «Впе-ред, Христи-анские, сол-даты».

Хор повторил, как преувеличенное эхо: «Впе-ред, Христи-анские, сол-даты».

– Лучше! – сказал священник подчеркнуто оптимистичным тоном человека, который зарабатывал себе на жизнь, обнаруживая светлую сторону вещей, не очень заметную другим людям. – Но это не должно произноситься с таким резким ударением, иначе в других приходах нас могут назвать пораженцами. И, Натаниэль Чэпмен, в вашей манере пения есть какая-то веселость, которая вам не совсем идет. Почему бы не спеть более серьезно?

– Совесть не позволяет мне, сэр. Говорят, каждый сам за себя: но, слава Богу, я не настолько подл, чтобы воровать хлеб у стариков, будучи серьезным в свои годы, а они гораздо больше в этом нуждаются.

– Боюсь, это плохие рассуждения, Нэт. А теперь, пожалуй, нам лучше спеть мелодию соль-фа. Смотрите в ноты, пожалуйста. Соль-соль! фа-фа! ми…

– Я не могу так петь, только не я! – воскликнул Сэмми Блор с осуждающим недоумением. – Я могу петь настоящую музыку, например, фа и соль; но не что-то настолько необычное, как это.

– Может быть, вы принесли не ту книгу, сэр? – любезно вмешался Хеймосс. – Я познал музыку в раннем возрасте и уже довольно давно, короче говоря, с тех пор, как Люк Снип сломал свой новый смычок для скрипки в свадебном псалме, когда преподобный Уилтон привел домой свою невесту (ты помнишь то время, Сэмми? – когда мы пели «Его жена, как прекрасная плодородная лоза, принесет свои прекрасные плоды», после чего молодая девушка покраснела, как роза, не понимая, что это точно случится). Говорю вам, сэр, с тех пор я разбираюсь в музыке и никогда не слыхал ничего подобного. В то время каждый пройдоха знал ноты: ля, си, до.

– Да, да, уважаемые; но это более современная система!

– Тем не менее, вы не можете изменить старую устоявшуюся ноту, которая является ля или си по своей природе, – возразил Хеймосс с еще более глубоким убеждением, что мистер Торкингем сошел с ума. – А теперь дай ля, сосед Сэмми, и давайте-ка еще раз вдарим христенских содат и покажем мистеру настоящее пение!

Сэмми достал собственный камертон, черный и грязный, которому было около семидесяти лет, и который был изготовлен до того, как производители фортепиано увеличили высоту звука, чтобы сделать свои инструменты более блистательными; он был почти на тон ниже, чем у священника. Пока шел спор об истинной высоте звука, снаружи раздался стук.

– Кто-то стучит! – сказала маленькая девочка-дискант.

– Кажется, мы тоже слышали стук! – выдохнул хор с облегчением.

Щеколда была поднята, и мужской голос спросил из темноты:

– Мистер Торкингем здесь?

– Да, Миллс. Что тебе нужно?

Это был человек священника.

– О, если позволите, – сказал Миллс, показываясь из-за двери, – леди Константин очень хочет вас видеть, сэр, и спрашивает, не могли бы вы зайти к ней после ужина, если не очень заняты? Она только что получила письмо, – так говорят, – и, думаю, речь будет идти о нем.

Взглянув на часы и обнаружив, что нужно немедленно отправляться в путь, если он хочет увидеть ее до наступления ночи, пастор прервал репетицию и, назначив другой вечер для встречи, удалился. Певцы помогли ему взобраться на лошадь и долго смотрели ему вслед, пока он не скрылся за краем долины.

III

Мистер Торкингем бодрой рысцой направился к своему дому, находившемуся на расстоянии около мили; каждый дом, обнаруживая в темноте свое местонахождение единственным фонарем, казался одноглазым ночным существом, наблюдающим за ним из засады. Оставив лошадь у пасторского дома, он проделал остаток пути пешком: пересек парк по направлению к Уэлланд-Хаусу и свернул на подъездную аллею у северной двери особняка.

Следует отметить, что эта дорога также была обычной дорогой в нижележащую деревню, и, следовательно, резиденция и парк леди Константин, как это иногда бывает со старыми добрыми поместьями, не обладали той изолированностью, которая присуща некоторым дворянским гнездам. Прихожане рассматривали парковую аллею как свой естественный проезд, особенно для крестин, свадеб и похорон, проходивших мимо особняка сквайра с соответствующим театральным эффектом, производимым на окна особняка. Следовательно, последние двести лет выходящие с завтрака на крыльцо дома Константина постоянно сталкивались на пороге с жильцами домов Ходжа и Джайлса, которых во весь голос звали к обеду. В настоящее время эти столкновения были довольно редки, потому что, хотя жители деревни проходили около северной парадной двери так же регулярно, как и раньше, теперь они редко встречали Константина. Там можно было встретить только одного человека, но у нее не было никакого желания выходить на улицу до полудня.

Длинный, низкий фасад Большого Дома, как его называли в приходе, тянувшийся от края до края террасы, был погружен во тьму, когда викарий замедлил шаг перед ним, и только отдаленный плеск воды нарушал тишину поместья.

Войдя внутрь, он обнаружил леди Константин, ожидавшую его прихода. На ней было тяжелое платье из бархата и кружев, и, будучи единственным человеком в просторном помещении, она выглядела маленькой и одинокой. В левой руке она держала письмо и пару домашних открыток. Мягкие темные глаза, которые она подняла на него, когда он вошел, – большие и меланхоличные скорее ввиду обстоятельств, чем по своему качеству, – были естественными показателями теплого и любящего, возможно, слегка сладострастного темперамента, томившегося из-за желания чего-то, что можно было бы сделать, взлелеять или о чем можно было бы страдать.

Мистер Торкингем сел. Его сапоги, казавшиеся элегантными в фермерском доме, здесь выглядели довольно неуклюже, а его пальто, которое было образцом покроя, когда он стоял посреди хора, теперь демонстрировало явно напряженные отношения с его конечностями. Прошло три года с тех пор, как его ввели в жизнь Уэлланда, но он так и не нашел способа установить с леди Константин то взаимопонимание, которое обычно возникает с течением времени между домом священника и поместьем, – если, конечно, ни одна из сторон не удивит другую, проявив, соответственно, слабость к неуклюжим современным идеям о землевладении или о церковных доктринах, чего здесь никогда не было. Нынешняя встреча, однако, казалась вероятной для того, чтобы инициировать такую взаимность.

На лице леди Константин появилось выражение уверенности; она сказала, что очень рада, что он пришел, и, взглянув на письмо в своей руке, чуть было не вытащила его из конверта; но она этого не сделала. Через мгновение она продолжала более быстро: «Мне нужен ваш совет или, скорее, ваше мнение по серьезному вопросу – по вопросу совести». Сказав это, она отложила письмо и посмотрела на открытки.

Более проницательному взгляду, чем у викария, могло быть очевидно, что леди Константин либо из-за робости, дурных предчувствий, либо из-за возможного обвинения отклонилась от намеченного сообщения, или, возможно, решила подойти к нему с другой стороны. Священник, ожидавший вопроса о каком-нибудь здешнем деле или размышлении, услышав тон ее слов, изменил выражение лица в сторону большей значительности, присущей его профессии.

– Надеюсь, что смогу оказаться полезным по этому или любому другому вопросу, – мягко сказал он.

– Я рассчитываю на это. Возможно, вам известно, мистер Торкингем, что мой муж, сэр Блаунт Константин, был, если не вдаваться в подробности, заблуждающимся… несколько ревнивым человеком. Впрочем, вы едва ли могли разглядеть это за то короткое время, что знали его.

– В этом отношении я мало знал характер сэра Блаунта.

– Что ж, из-за этого моя супружеская жизнь с ним была не самой комфортной, – голос леди Константин понизился до более патетической ноты. – Я уверена, что не дала ему повода для подозрений; хотя, если бы я знала его характер раньше, то вряд ли осмелилась выйти за него замуж. Но его ревность и сомнения по отношению ко мне оказались не настолько сильны, чтобы отвлечь его от своей цели – мании охоты на африканских львов, которую он с достоинством назвал планом географических открытий; ибо он был чрезвычайно озабочен тем, чтобы сделать себе имя на этом поприще. Это была единственная страсть, которая была сильнее его недоверия ко мне. Перед уходом он сел со мной в этой комнате и прочитал мне лекцию, результатом которой стало очень опрометчивое предложение с моей стороны. Когда я расскажу вам об этом, вы обнаружите, что это дает ключ ко всему необычному в моей здешней жизни. Он велел мне подумать о том, каково будет мое положение, когда его не станет; надеялся, что я буду помнить, что ему причитается, – что я не буду вести себя с другими мужчинами так, чтобы навлечь подозрение на имя Константина; и поручил мне избегать легкомысленного поведения при посещении любого бала, раута, или ужина, на который меня могли бы пригласить. Я, находясь в некотором презрении к его низкому мнению обо мне, тут же вызвалась во время его отсутствия жить как монахиня в заточении; не появляться ни в каком обществе – редко даже на званых обедах у соседей; и с горечью спросила, удовлетворит ли это его. Он сказал «да», тем самым привязал меня к моему слову и не дал мне никакой лазейки, чтобы отказаться от него. И вот необдуманная поспешность дала свои неизбежные плоды: моя жизнь стала обузой. Я получаю приглашения, вот они (показывает открытки), но я так неизменно отказываюсь от них, что они становятся очень редкими… Я спрашиваю вас, вправе ли я нарушить это обещание моему мужу?

Мистер Торкингем выглядел смущенным.

– Если вы пообещали сэру Блаунту Константину жить уединенно, пока он не вернется, мне кажется, вы связаны этим обещанием. Боюсь, что желание освободиться от обязательства в какой-то степени является причиной, по которой его следует выполнять. Но ваша собственная совесть, несомненно, будет лучшим руководством, не так ли, леди Константин?

– Моя совесть совсем запуталась в своих обязанностях, – продолжала она со вздохом. – И все же она иногда говорит мне, что я должна держать свое слово. Очень хорошо; полагаю, я должна продолжать в том же духе.

– Если вы уважаете обет вообще, я думаю, вы должны уважать и свой собственный, – сказал священник, обретая еще большую твердость. – Если бы ваше слово было вырвано у вас принуждением, моральным или физическим, вы могли бы его нарушить. Но поскольку вы сами предложили клятву, когда вашему мужу требовались только благие намерения, я думаю, вы обязаны следовать ей; иначе что стоит гордость, которая побудила вас дать ее?

– Очень хорошо, – сказала она с покорностью. – Но с моей стороны это потребует огромной самоотверженности.

– То, что вы это предложили с чувством превосходства, не умаляет ваших обязательств, поскольку вы однажды взяли на себя их. Святой Павел в Послании к Евреям говорит: «Клятва во удостоверение оканчивает всякий спор их». И вы легко вспомните слова из Экклезиаста: «Заплати то, что ты обещал. Лучше не давать обета, чем давать обет и не платить». Почему бы не написать сэру Блаунту, рассказать ему о неудобствах такого положения и попросить его освободить вас?