Собранье благородных дам

Они ехали все дальше в монотонном темпе по живописным лесам и однообразным прямым дорогам. Расстояние, пройденное ими, могло составлять около пятнадцати миль, когда Тапкомб заметил, что сквайр начал уставать – настолько, насколько он устал бы, проехав в три раза большее расстояние лет десять назад. Однако они добрались до Бристоля без каких-либо происшествий и остановились на привычном для сквайра постоялом дворе. Дорнелл почти сразу же отправился пешком в гостиницу, которую Рейнард указал в качестве своего адреса; к тому моменту было около четырех часов.

Рейнард уже пообедал – в те времена люди обедали рано – и оставался дома. Он получил ответ миссис Дорнелл на свое письмо; но прежде чем последовать ее совету и отправиться в Кингс-Хинток, он решил подождать еще день, чтобы у отца Бетти, по крайней мере, было время написать ему свое мнение. Вернувшемуся путешественнику очень хотелось получить согласие сквайра, также как его жены на предполагаемый визит к своей новобрачной, чтобы ничто не показалось резким или навязчивым в его стремлении занять свое законное положение члена семьи. Хотя он и ожидал каких-то возражений со стороны тестя из-за предупреждения миссис Дорнелл, он был весьма удивлен самоличным появлением сквайра.

Стивен Рейнард являл собой самый полный из возможных контрастов Дорнеллу, когда они стояли друг против друга в лучшей гостиной бристольской таверны. Сквайр – вспыльчивый, подагрический, нервный, дородный, безрассудный; молодой человек – бледный, высокий, степенный, владеющий собой – светский человек, полностью соответствующий по крайней мере одному двустишию из своей эпитафии, до сих пор сохранившейся в Кингс-Хинтокской церкви, которая содержит опись его достоинств:

«Обворожительные манеры, развитый ум,

украшенный грамотностью и усовершенствованный при Дворе».

В то время ему было около тридцати пяти, хотя из-за бережливого образа жизни и ровного, неэмоционального характера он выглядел намного моложе своих лет.

Сквайр Дорнелл приступил непосредственно к цели своего визита без особых церемоний и предисловий.

– Ваш покорный слуга, сэр, – сказал он. – Я прочитал ваше письмо, адресованное моей жене и мне, и решил, что лучшим способом ответить на него будет сделать это лично.

– Ваш визит – большая честь для меня, сэр, – ответил мистер Стивен Рейнард, кланяясь.

– Что ж, сделанного не воротишь, – продолжал Дорнелл, – хотя это и произошло слишком рано и не моих рук дело. Она ваша жена, и на этом можно поставить точку. Но, если по существу, сэр, она еще слишком мала, чтобы вы могли забрать ее; мы не должны считать года; мы должны считаться с природой. Она все еще девочка; и с вашей стороны было бы непорядочно приезжать сейчас; следующий год будет достаточно долгим, чтобы вы смогли забрать ее к себе.

Однако, каким бы учтивым ни казался Рейнард, он был довольно упрям, когда его решение уже сформировалось. Жена была обещана ему самое позднее к ее восемнадцатилетию – а то и раньше, если она будет в добром здравии. Ее мать определила это время по своему собственному усмотрению, без единого слова вмешательства с его стороны. Он слонялся по иностранным дворам до изнеможения. Теперь Бетти стала взрослой, если это вообще возможно, и у него не было ни малейшего повода дальше откладывать дело. Поэтому, укрепленный поддержкой ее матери, он мягко, но решительно заявил сквайру, что готов был отказываться от своих прав на жену в разумных пределах и только из уважения к ее родителям, но теперь, по справедливости к себе и к ней, должен настаивать на их соблюдении. Следовательно, поскольку она не приехала встречать его, он должен через несколько дней сам отправиться за ней в Кингс-Хинток.

Это заявление, несмотря на всю любезность, с которой оно было сделано, привело Дорнелла в ярость.

– Черт возьми, сэр, вы говорите о правах, вы это делаете, после того как украли ее, совсем еще ребенка, против моей воли и ведома! Даже если бы мы сами умоляли вас забрать ее, вы бы лучше помалкивали.

– Клянусь честью, ваше обвинение совершенно беспочвенно, сэр, – отвечал зять. – Вы должны знать – а если не знаете, то это чудовищно жестокая несправедливость по отношению ко мне, что мне позволили оставаться в вашем представлении с таким пятном на моем облике, – вы должны знать, что я не прибегал ни к обольщению, ни к искушению какого бы то ни было рода. Мать вашей дочери дала согласие; ваша дочь дала согласие. Я поверил им на слово. О том, что на самом деле вы были против этого брака, я узнал только потом.

Дорнелл заявил, что не верит ни единому сказанному им слову.

– Вы не получите ее, пока ей не исполнится трижды по шесть лет – ни одна горничная не должна выходить замуж, пока ей не исполнится трижды по шесть лет! – и с моей дочерью нельзя обращаться неподобающим образом!

Так он бушевал до тех пор, пока внезапно не вошел Тапкомб, с тревогой прислушивавшийся к происходящему из соседней комнаты, и не заявил Рейнарду, что жизнь его хозяина в опасности, если беседа затянется, поскольку в такие моменты он подвержен апоплексическим ударам. Рейнард тут же сказал, что он последний из всех, кто желает зла сквайру Дорнеллу, и вышел из комнаты; а сквайр, как только восстановил дыхание и самообладание, покинул заведение, опираясь на руку Тапкомба.

Тапкомб был за то, чтобы переночевать в Бристоле, но Дорнелл, чья энергия казалась столь же несокрушимой, сколь и внезапной, настоял на том, чтобы сесть в седло и добраться обратно до Фоллс-Парка, чтобы продолжить путь в Кингс-Хинток на следующий день. В пять они тронулись в путь и поехали по южной дороге в сторону Мендипских холмов. Вечер был сухой и ветреный и, за исключением того, что не светило солнце, сильно напоминал Тапкомбу вечер того мартовского дня, почти пять лет назад, когда в Кингс-Хинток-Корт пришло известие о замужестве малышки Бетти в Лондоне – известие, которое произвело на Дорнелла столь разящее впечатление и косвенно повлияло на хозяйство, главой которого он был. До этого события зи́мы в Фоллс-Парке, как и в Кингс-Хинтоке, были оживленными, хотя сквайр уже перестал считать его своим постоянным местом жительства. Гости-охотники и гости-стрелки приезжали и уезжали, дом был открыт для всех. Тапкомбу явно не нравился ловкий придворный вельможа, который положил этому конец, отняв у сквайра единственное дорогое ему сокровище. 6

По мере их продвижения вперед, становилось все темнее, и Тапкомб по манере езды мистера Дорнелла понял, что силы покидают его; пришпорив свою лошадь, он спросил, как тот себя чувствует.

– О, плохо, адски плохо, Тапкомб! Я едва держусь в седле. Боюсь, мне никогда не будет лучше! Мы уже проехали Тройную Виселицу?

– До нее еще немного, сэр.

– Надеюсь, что это так. Я едва держусь, – сквайр то и дело не мог сдержать стон, и Тапкомб знал, что ему очень больно. – Хотел бы я оказаться под землей – вот место для таких дураков, как я! Я бы с радостью был там, если бы не госпожа Бетти. Завтра он едет в Кингс-Хинток – он больше не будет тянуть; он доберется туда завтра к вечеру, не заезжая в Фоллс; и он застанет ее врасплох, а я хочу быть там раньше него.

– Я надеюсь, что вы достаточно здоровы, чтобы сделать это, сэр. Но на самом деле…

– Я , Тапкомб! Ты не знаешь, что меня терзает; дело не столько в том, что она вышла замуж за этого человека без моего согласия – ведь, в конце концов, насколько я знаю, мне нечего сказать против него; но в том, что он ей совсем не нравится, кажется, она его даже боится – в сущности, ей нет до него никакого дела; и если он придет в дом насильно забрать ее, то это будет откровенная жестокость. Молю Господа, чтобы случилось что-нибудь, что помешало бы ему! должен

Как они добрались домой в ту ночь, Тапкомб едва ли помнил. Сквайру было так больно, что он был вынужден откинуться на спину лошади, и Тапкомб ежеминутно боялся, что он свалится на дорогу. Но в конце концов они добрались до дома, и мистеру Дорнеллу немедленно помогли лечь в постель.

* * *

На следующее утро стало ясно, что Дорнелл никак не сможет поехать в Кингс-Хинток, по крайней мере еще в течение нескольких дней, и он лежал на кровати и проклинал свою неспособность исполнить задуманное, причем дело было настолько личным и деликатным, что его нельзя было доверить ни одному порученцу. Ему хотелось узнать из уст самой Бетти, было ли ее отвращение к Рейнарду настолько сильным, что его присутствие ей неприятно по определению. Будь это так, он бы увез ее в седле позади себя.

Но сейчас все это было затруднительно, и он сотни раз повторил в присутствии Тапкомба, сиделки и других слуг: «Молю Бога, чтобы с ним что-нибудь случилось!»

Эта мысль, повторяемая сквайром, когда он метался в агонии, вызванной принятыми накануне сильнодействующими лекарствами, остро запала в душу Тапкомбу и всем, кто был связан с домом Дорнелла, и не относились к дому его жены в Кингс-Хинтоке. Тапкомб, человек впечатлительный, был встревожен мыслью о возвращении Рейнарда едва ли меньше, чем сам сквайр. По мере того как тянулась неделя и приближался день, когда Рейнард, по всей вероятности, должен будет проезжать мимо Фоллса по пути в имение миссис Дорнелл, переживания сквайра усилились, и отзывчивый Тапкомб с трудом стал выносить нахождение возле него. Оставив сквайра на попечение врача, верный слуга вышел на лужайку, так как едва мог дышать от заразительного возбуждения, подхваченного им от своего хозяина, который фактически сделал его своим доверенным лицом. Он жил с Дорнеллами с детства, родился под сенью их стен; вся его жизнь была связана с жизнью этой семьи в такой степени, что это не имеет аналогов в наши дни.

Его позвали в дом, и Тапкомб узнал, что было решено послать за миссис Дорнелл: ее муж в большой опасности. Было двое или трое, кто мог бы выступить в роли посыльного, но Дорнелл хотел, чтобы поехал Тапкомб, и причина этого открылась, когда Тапкомб уже был готов отправиться в путь, и сквайр Дорнелл вызвал его в свои покои и склонившись, прошептал ему на ухо:

– Веди Пегги половчее, Тапкомб, и доберись туда раньше него, понимаешь – раньше него. Это именно тот день, что он назначил. Он еще не проехал перекресток Фоллс. Если у тебя получится, ты сможешь уговорить Бетти приехать – понимаешь? – после того, как ее мать уедет; у жены будет причина не ждать его. Вези Бетти по нижней дороге – он поедет по верхней. Твое дело устроить все так, чтобы они разминулись, – понимаешь? – это все то, что я не мог написать.

Пять минут спустя Тапкомб уже сидел верхом на лошади и отправлялся в путь – тем путем, каким он следовал столько раз с тех пор, как его хозяин, цветущий молодой помещик, впервые отправился свататься в Кингс-Хинток-Корт. Как только он пересек холмы в непосредственной близости от имения, дорога пошла по равнине, где и тянулась длинными прямыми отрезками еще несколько миль. В лучшие времена, когда в объединившихся домах царило веселье, эта часть пути казалась скучной. Теперь же, когда он следовал этим путем поздно вечером и в одиночку, да с таким поручением, все казалось до крайности мрачным.

Он ехал и размышлял. Если сквайр умрет, он, Тапкомб, останется один на свете и без друзей, поскольку миссис Дорнелл его недолюбливала; ведь если ему все-таки не удастся осуществить задуманное, это, пожалуй, убьет сквайра. Размышляя подобным образом, Тапкомб время от времени останавливал лошадь и прислушивался: не скачет ли муж. Время близилось к тому моменту, когда Рейнард как раз должен был проезжать этим маршрутом. В течение дня верный слуга внимательно следил за дорогой и расспрашивал трактирщиков, подходя к каждому, и вскоре убедился, что по этой дороге преждевременное объявление мужа-чужака перед своей молодой супругой еще не произошло.

Помимо матери девушки, Тапкомб был единственным домочадцем, кто подозревал о нежных чувствах Бетти к юному Фелипсону, к несчастью возникшие у нее по возвращении из школы; и поэтому он даже лучше, чем ее любящий отец, мог себе представить каковы будут ее эмоции при внезапном известии о появлении Рейнарда в тот вечер в Кингс-Хинток-Корте.

Так он ехал и ехал, попеременно то впадая в уныние, то надеясь на лучшее. Он чувствовал уверенность лишь в одном: миссис Дорнелл не сможет помешать отъезду Бетти к постели отца, только если не произойдет несчастного случая, когда ее зять почти сразу же приедет за ним по пятам.

Было около девяти часов, когда, отмахав двадцать миль по проселочной дороге, Тапкомб свернул в ворота поместья, ближайшие к городу Айвеллу и деревне Кингс-Хинток, и продолжил путь по длинной северной дороге – скорее, похожей на большак – что вела через парк к усадьбе. Хотя в парке Кингс-Хинтока было очень много деревьев, лишь немногие примыкали к проезжей части, и он мог видеть, как в бледном вечернем свете дорога тянулась впереди, словно развернутая стружка. Вскоре показался неправильной формы фасад дома, довольно масштабный, но низкий, за исключением тех мест, где он возвышался над очертаниями широкой квадратной башни.

Когда Тапкомб приблизился к дому, он проехал в сторону по траве, чтобы убедиться, по возможности, что он приехал первым, прежде чем дать знать о своем прибытии. Усадьба была темной и сонной – совсем не похоже на то, что вот-вот должен прибыть новобрачный.

Остановившись, он отчетливо услышал стук копыт на тропинке позади себя и на мгновение разуверился, что прибыл вовремя: это, несомненно, был Рейнард! Подъехав ближе к росшему неподалеку самому густому дереву, он стал ждать и убедился, что не зря отступил в сторону, поскольку второй всадник тоже сошел с гравия и проследовал совсем близко от него. В его профиле он узнал молодого Фелипсона.

Прежде чем Тапкомб успел сообразить, что делать, Фелипсон прошел дальше, но не к двери дома. Свернув налево, он обогнул восточный угол, где, как знал Тапкомб, находились апартаменты Бетти. Спешившись, верный слуга оставил лошадь привязанной к свисающему суку и зашагал к дому.

Вдруг взгляд Тапкомба зацепился за объект, который сразу же прояснил ситуацию. Это была лестница, тянувшаяся из-под деревьев, которые здесь подходили довольно близко к дому, вверх к окну второго этажа – тому самому, что было освещено в помещениях мисс Бетти. Да, это была комната Бетти; он хорошо знал все комнаты в этом доме.

Юный всадник, прошедший мимо него и, очевидно, также оставивший своего скакуна где-то под деревьями, был виден на вершине лестницы, прямо возле окна Бетти. Пока Тапкомб наблюдал, закутанная в плащ женская фигурка боязливо перешагнула через подоконник, и они вдвоем стали осторожно спускаться, один перед другим, причем молодой человек обхватил девушку руками, чтобы она не могла упасть. Как только они оказались на земле, молодой Фелипсон быстро убрал лестницу и спрятал ее под кустами. Пара исчезла; и через несколько минут Тапкомб смог различить лошадь, показавшуюся вдали под сенью деревьев. Лошадь несла двоих, девушка сидела в дамском седле позади своего возлюбленного.

Тапкомб едва ли знал, что делать или думать; и все же, хотя это было не совсем то бегство, которое планировалось, она определенно сбежала. Он вернулся к своей лошади и подъехал к двери для прислуги, где передал письмо для миссис Дорнелл. Оставить устное послание для Бетти теперь было невозможно.

Домашние слуги хотели, чтобы он остался на ночь, но он отказался, желая как можно скорее вернуться к сквайру и рассказать о том, что он видел. Не следовало ли ему перехватить молодых людей и самому отвезти Бетти к ее отцу? Однако теперь было слишком поздно думать об этом, и, не омочив губ и не проглотив ни крошки, Тапкомб покинул Кингс-Хинток-Корт.

Только когда он проехал значительное расстояние по пути домой и остановился под фонарем придорожной гостиницы, чтобы напоить лошадь, с противоположной стороны подъехал некий путешественник в наемной карете; когда тот проходил мимо, лицо незнакомца на мгновение осветилось фонарем и тут же скрылось в тени. Тапкомб ликовал, хотя вряд ли мог оправдать свое ликование. Припозднившимся путником был Рейнард, его опередил другой.

Теперь вы, пожалуй, захотите узнать о том, что предшествовало счастливому побегу мисс Бетти. Будучи предоставленной самой себе в течение нескольких дней, у нее было достаточно времени, чтобы поразмыслить над своей отчаянной попыткой заразиться опасной инфекцией – сорванной, похоже, лишь благодаря оперативности ее матери. Другого способа выиграть время она придумать не смогла. Так приближался день и тот вечерний час, когда должен был объявиться ее муж.

В какой-то момент после наступления темноты (когда именно, она не могла сказать точно) послышался стук в окно, повторенный дважды, а потом и трижды. Это заставило девушку вздрогнуть, так как в ее мыслях был лишь единственный гость, тот, чьих домогательств она настолько боялась, что рисковала здоровьем и жизнью, только бы отразить их. Она подкралась к окну и услышала шепот снаружи.

– Это я, Чарли, – сказал голос.

Лицо Бетти запылало от волнения. В последнее время она начала сомневаться в решительности своего поклонника, полагая, что его любовь сводится лишь к простым знакам внимания, не обязывающим ни его, ни ее к глубоким чувствам. Она открыла окно и сказала радостным шепотом: «О Чарли, я думала, вы совсем меня покинули!»

Фелипсон заверил ее, что и не думал этого делать, и что у него наготове лошадь, если она согласится поехать с ним. «Вы должны спешить, – сказал он, – потому что Рейнард уже в пути!»

Накинуть на себя плащ было делом одной минуты, и, убедившись, что ее дверь заперта на случай нежданного вторжения, она перелезла через подоконник и спустилась вниз вместе с ним, как мы уже видели.

Тем временем ее мать, получив записку Тапкомба, сочла известие о болезни мужа настолько серьезным, что это вытеснило все ее мысли о предстоящем приезде зятя, и она поспешила сообщить дочери об опасном состоянии сквайра, подумав, что, пожалуй, было бы желательно отвезти ее к постели отца. Попробовав открыть дверь комнаты девушки, она обнаружила, что она все так же заперта. Миссис Дорнелл позвала, но ответа не последовало. Охваченная дурными предчувствиями, она втайне от всех слуг позвала старого мажордома и велела ему взломать дверь – приказ, который было отнюдь не легко исполнить, поскольку все столярные изделия в усадьбе были весьма массивными. Однако замок наконец поддался, и хозяйка вошла в комнату Бетти, но лишь для того, чтобы обнаружить, что окно открыто, а пташка упорхнула.

На миг миссис Дорнелл впала в ступор. Затем ей пришло в голову, что Бетти, возможно, тайком узнала от Тапкомба о серьезной болезни своего отца и, опасаясь, что ее могут задержать для встречи с мужем, сбежала с этим упрямым и предвзятым слугой в Фоллс-Парк. Чем больше она размышляла об этом, тем более вероятным ей казалось это предположение; и, обязав своего управляющего хранить в секрете побег Бетти, независимо от того, были ли ее предположения верны или нет, миссис Дорнелл сама приготовилась к отъезду.

Она и не подозревала, насколько серьезно обострилась болезнь ее мужа из-за его поездки в Бристоль, и больше думала о делах Бетти, чем о своих собственных. Например о том, что муж Бетти приедет этой ночью какой-нибудь другой дорогой и не найдет ни жены, ни тещи, которые бы его встретили, и не было никакого объяснения их отсутствию; но, никогда не забывая о силе случая, миссис Дорнелл всю дорогу не сводила глаз с шоссе, и не успела она добраться до города Айвелл, как в свете фонаря ее экипажа мелькнула наемная карета со Стивеном Рейнардом внутри.

Кучер миссис Дорнелл натянул поводья, повинуясь указанию, что госпожа дала ему при выезде; окликнул другую карету, перекинулся несколькими словами, и Рейнард вышел и подошел к окну экипажа миссис Дорнелл.

– Залезайте внутрь, – сказала она. – Я хочу переговорить с вами наедине. Почему вы так опаздываете?

– То одна помеха, то другая, – отвечал он. – Я собирался быть у вас самое позднее к восьми. Благодарю за ваше письмо. Я надеюсь…

– Вам пока не следует пытаться увидеться с Бетти, – перебила зятя супруга сквайра. – Сейчас есть другие и совершенно новые причины против того, чтобы вы виделись с ней, чем то было, когда я писала.

Обстоятельства были таковы, что миссис Дорнелл, пожалуй, не могла полностью скрыть их; ничто, кроме знания отдельных фактов, не могло помешать ему действовать вслепую, что, вероятно, оказалось бы губительным для будущего. Кроме того, бывают ситуации, когда и более серьезные интриганы, чем миссис Дорнелл, чувствуют, что должны открыть несколько истин, хотя бы для самооправдания. Поэтому она рассказала довольно много о недавних сюрпризах, например, о том, что сердце Бетти привлек другой мужской образ, и что его настойчивое желание посетить ее сейчас может довести девушку до отчаяния.

– На самом деле Бетти умчалась к своему отцу, чтобы избежать встречи с вами, – сказала она. – Но если вы подождете, она скоро забудет того молодого человека, и вам нечего будет бояться.

Как женщина и мать, она не могла пойти дальше, и отчаянная попытка Бетти заразить себя неделей ранее, чтобы оттолкнуть его, а также вызывающая тревогу возможность того, что, в конце концов, она поехала не к своему отцу, а к своему возлюбленному, не были раскрыты.

– Что ж, – вздохнул дипломат неожиданно спокойным тоном, – это все было известно и раньше. В конечном итоге, однажды она может предпочесть меня ему, когда осознает, насколько иначе я мог бы поступить с ней, чем поступаю. Но сейчас больше не будем говорить об этом. Я могу переночевать у вас дома?

– Сегодняшнюю ночь, конечно. И вы уедете завтра рано утром? – миссис Дорнелл говорила с тревогой, потому что ни в коем случае не хотела, чтобы он делал новые открытия. – Мой муж так серьезно болен, – продолжала она, – что мое отсутствие и отсутствие Бетти во время вашего приезда вполне объяснимо.

Рейнард пообещал уехать пораньше и вскоре написать жене.

– И когда я решу, что время пришло, – сказал он, – я напишу ей. Возможно, я смогу сказать ей что-то такое, что заставит ее проявить снисходительность.

Было около часа ночи, когда миссис Дорнелл добралась до Фоллс-Парка. Там ее ждал двойной удар. Бетти здесь не было; она упорхнула куда-то в другое место; и пораженная мать догадывалась, с кем. Она поднялась к постели мужа и, к своему ужасу, обнаружила, что врач уже оставил всякую надежду. Дорнелл слабел, и его крайняя немощь почти изменила его характер, за исключением того, что прежнее упрямство поддерживало сквайра в отказе встречаться со священником. Он лил слезы при малейшем слове и зарыдал при виде жены. Он спросил о Бетти, и миссис Дорнелл с тяжелым сердцем сообщила ему, что девушка не сопровождала ее.

– Он не забрал ее?

– Нет, нет. Он возвращается – и не приедет за ней какое-то время.

– Тогда что же ей помешало – жестокая, нерадивая девчонка!

– Нет, нет, Томас, она… она не смогла приехать.

– Почему это?

Каким-то образом торжественность этих его последних мгновений придала ему инквизиторскую власть, и слишком хладнокровная жена не смогла скрыть от него бегства, совершенного из Кингс-Хинтока той ночью.

К ее изумлению, эффект был ошеломляющим – его словно ударило электрическим током.

– Что – Бетти – все-таки козырнула? Ура! Она дочка своего отца! Она в игре! Она знала, что он – выбор ее отца! Она поклялась, что мой кандидат должен победить! Молодчина, Бет! Ха-ха! Ура!

Говоря это, он рывком приподнялся в постели и теперь в изнеможении откинулся назад. Больше он не произнес ни слова и умер еще до рассвета. Люди говорили, что такой неблагородной смерти в хороших семьях графства не было уже много лет.

* * *

Теперь я вернусь к тому времени, когда Бетти уезжала верхом, сидя на дамском сиденье позади своего возлюбленного. Они покинули парк через неприметные ворота на востоке и вскоре оказались на пустынном отрезке старой римской дороги, которая теперь называется Лонг-Эш-Лэйн.

К тому времени они были весьма встревожены своим собственным поведением, поскольку оба были молоды и неопытны. Поэтому они ехали почти молча, пока не добрались до захудалого придорожного трактира, который еще не был закрыт; тут Бетти, все это время державшаяся за него с большой опаской, почувствовала себя ужасно дурно и сказала, что, пожалуй, хотела бы сойти за землю.

В соответствии с этим пожеланием, они слезли с измученного животного, привезшего их сюда, и их провели в маленькую темную гостиную, где они неловко стояли бок о бок, как беглецы, которыми на самом деле и являлись. Принесли свет, и, когда они остались одни, Бетти сбросила с себя плащ, в который была закутана. Как только юный Фелипсон увидел ее лицо, он встревоженно ахнул.

– Господи Боже, вам так плохо от оспы! – воскликнул он.

– О, я совсем забыла! – запинаясь, пробормотала Бетти. И затем поведала, как, узнав неделю назад о прибытии своего мужа, в отчаянной попытке удержать его подальше от себя, пыталась подхватить инфекцию – и этот поступок до настоящего момента она считала безрезультатным, воображая, что ее лихорадка – результат волнения.