Божественная богадельня

Глава 3, в которой сестра Инга пришла с проблемой, демон оккупировал шкаф, а я узнал, что у формы 3-С есть инструкция

После субботы наступает воскресенье.

В Шестом храме воскресенье – день официально выходной, но это не значит, что никто не приходит. Это значит, что приходящим приходится ждать, пока Гарик допьет чай и соизволит открыть дверь.

В это воскресенье чай допить не дали.

Я сидел в каморке, правил отчет за прошлый месяц (Аудирей все еще надеялся, что я смогу «скорректировать» запись о фонтане) и краем уха слушал, как Гарик во дворе ругается с голубями.

Голуби в Дракоярске – отдельная статья. Обычные городские голуби никого не интересуют. А вот жертвенные – это проблема. Их разводят при храмах, они привыкли к благословенной пище и святому зерну, и когда им перестают кидать крошки, они начинают мстить.

В прошлом месяце жертвенный голубь пробрался в алтарную и нагадил прямо в чашу для возлияний. Гарик потом полчаса читал лекцию о том, что «в его время голуби знали свое место и не путали священные сосуды с туалетом».

– Лени, – раздалось от двери.

Я поднял голову.

В проеме, заслоняя весь свет, стояла сестра Инга.

Это было само по себе событие. Инга никогда не приходила в храм по воскресеньям. Инга вообще редко приходила в храм – она появлялась всегда неожиданно, делала что-то крайне полезное и исчезала раньше, чем кто-либо успевал сказать «спасибо».

– Заходите, – сказал я.

Она вошла.

Села на табурет.

Табурет издал звук, похожий на предсмертный хрип мамонта.

– Надо бы смазать, – сказал я.

– Надо бы выкинуть, – сказала Инга.

Табурет обиженно замолчал.

Инга положила меч на колени. Посмотрела на мою кружку.

– Чай?

– Бергамот, – сказал я. – Гарик заваривает крепкий, я разбавляю. Хотите?

– Нет.

– Я не настаиваю.

– Я не пью чай на работе.

– У вас сегодня выходной.

– Именно. Поэтому я не пью чай на работе в выходной.

Логика была безупречна. Я отставил кружку.

– У меня проблема, – сказала Инга.

– С демонами?

– С демоном.

– Крупный?

– Маленький.

– Агрессивный?

– Нет.

– Одержимый?

– Нет. Он просто… живет.

Я моргнул.

– Где?

Инга посмотрела на меня с выражением, которое бывает у человека, который три дня решался на этот разговор, полдня добирался до храма и теперь очень хочет, чтобы я прочитал ее мысли, а не вытягивал клещами.

– В шкафу, – сказала она.

– В каком шкафу?

– В моем.

– В шкафу в вашей квартире?

– Да.

– Я надеялась, что он уйдет сам.

Я отложил перо. Это становилось серьезно.

Шкаф сестры Инги оказался отдельным миром.

Я, честно говоря, ожидал чего-то аскетичного. Койка, стул, вешалка для доспехов. Инга не производила впечатление человека, который коллекционирует фарфоровых слоников или разводит кактусы.

Но я недооценил понятие «жилплощадь боевого паладина».

Квартира находилась в центре Дракоярска, на третьем этаже старого купеческого дома. Высокие потолки, лепнина, паркет «елочкой». В прихожей висело зеркало в тяжелой дубовой раме, а под зеркалом стояла тумбочка, на которой аккуратно, стопочкой, лежали перчатки.

– Вы здесь живете? – спросил я.

– Да.

– Одна?

– Да.

– И давно?

– Пятнадцать лет.

Я оглядел идеально чистый коридор, идеально прямые картины на стенах и идеально закрытые двери.

– А демон, – сказал я, – он где?

Инга молча указала на шкаф.

Шкаф стоял в углу спальни.

Огромный, дубовый, под старину. Резные створки, бронзовые ручки, патина на углах. Такой шкаф мог бы стоять в музее или в доме коллекционера антиквариата. Или в спальне пенсионерки, которая до сих пор хранит приданое.

Изнутри доносилось тихое, размеренное сопение.

– Он спит, – сказала Инга шепотом.

– А когда не спит?

– Смотрит.

– На что?

– На меня.

Она помолчала.

– Иногда на носки.

– На носки?

– У меня в шкафу лежат носки. Он их перебирает. Не ест, не портит, просто… перекладывает. Я перестала понимать систему на третий день.

Я подошел ближе.

Сопение усилилось.

– Он опасен? – спросил я.

– Нет.

– Вы пытались его выгнать?

– Да.

– И?

– Он обижается.

– Обижается?

Инга вздохнула. Это был самый тяжелый вздох в моей жизни. Я думал, Гарик умеет вздыхать – но Гарик отдыхает. У Гарика вздох – это философское принятие неизбежного. У Инги – констатация полного краха системы ценностей.

– Когда я пытаюсь его выгнать, – сказала она, – он начинает плакать. Не громко. Так, всхлипывает. И из углов шкафа начинает сочиться слизь.

– Слизь?

– Не вонючая, не липкая, не ядовитая. Просто… влажная. Прозрачная. Она стекает по стенкам и капает на пол. Приходится протирать.

– А если не выгонять?

– Тогда он успокаивается, перестает плакать, слизь исчезает, и он снова перебирает носки. Или перчатки. Вчера начал перебирать перчатки.

Я посмотрел на шкаф.

Шкаф смотрел на меня всей своей резной фактурой.

– Сестра Инга, – сказал я. – А вы не думали, что это… не совсем демон?

– А кто?

– Ну, может, это…

Я запнулся. Потому что то, что я собирался сказать, звучало глупо даже в моей голове.

– Может, это просто… шкафный?

– Шкафный кто?

– Дух. Хранитель шкафа. Такое бывает. Не у всех, но если вещь старая, долго живет на одном месте, в ней может поселиться эфемерная сущность. Они не опасны. Они просто… привязываются.

Инга смотрела на меня так, будто я предложил завести кота и назвать его «Демон Апокалипсиса Мурзик».

– Я боевой паладин, – сказала она. – Я убиваю демонов, а не развожу шкафных духов.

– Тогда убейте его.

– Я же говорю – он плачет.

– Ну, так убейте и не слушайте.

Инга посмотрела на шкаф.

Шкаф вздохнул во сне.

– Не могу, – сказала она тихо. – Я когда в детстве хотела завести щенка, мама сказала: «Заведи, но если он будет плакать ночью – выкинешь на улицу». Я завела. Он плакал. Я не выкинула.

Она помолчала.

– Щенка потом съел демон.

– …

– Но это уже другая история.

Я решил не спрашивать.

Мы вернулись в храм через час.

Инга несла шкаф.

Не на плече, не волоком, не на тележке – она просто взяла его за бронзовые ручки, оторвала от пола и понесла перед собой, как огромный, неудобный, но очень ценный поднос.

Я шел рядом и чувствовал себя официантом в ресторане, где подают дубовые гарнитуры.

Прохожие оборачивались.

– Боевой паладин, – объяснял я тем, кто смотрел слишком долго. – У нее меч на поясе, видите?

– Видим, – сказал какой-то дед с авоськой. – А шкаф зачем?

– Демон внутри.

Дед кивнул, как будто каждый день видел женщин с мечами, таскающих по улице шкафы с демонами.

– А, ну тогда ладно.

И пошел дальше по своим дедовским делам.

В храме нас встретил Гарик.

Он как раз менял воду в чайнике, глянул на дверь, увидел шкаф, поставил чайник обратно на плитку.

– О, – сказал он. – Шкаф.

– Шкаф, – подтвердил я.

– Чей?

– Ингин.

– А чего он тут?

– В нем демон.

Гарик посмотрел на шкаф. Шкаф стоял посреди главного зала, рядом с фонтаном, и выглядел так, будто всегда здесь был.

– Приличный демон? – спросил Гарик.

– Не знаю, – честно сказал я. – Мы его еще не видели.

– А чего хотите?

– Чтобы он вышел.

– А он не хочет?

– Он хочет сидеть в шкафу и перебирать носки.

Гарик крякнул.

– Ну, – сказал он. – Бывает.

Он подошел к шкафу, постучал костяшками по створке.

– Эй, мелкий! Слышь!

Шкаф молчал.

– Нормальный? Агрессии нет? В Бездну не тянет?

Тишина.

– Ладно, – сказал Гарик. – Потом разберемся.

И пошел обратно к чайнику.

Аудирей появился через пятнадцать минут.

Его позвали. Я позвал. Потому что если уж в храме демон – даже маленький, даже плачущий, даже сидящий в шкафу и перебирающий носки – пусть Верховный Жрец занимается своим делом.

Аудирей вошел в зал, увидел шкаф, увидел Ингу, увидел меня, увидел Гарика, который уже принес из подсобки старый стул и уселся смотреть представление.

– Демон, – сказал Аудирей таким тоном, будто констатировал факт конца света. – В храме.

– В шкафу, – уточнил Гарик.

– В Ингином шкафу, – добавил я. – Она принесла.

– Зачем?!

– Чтобы вы изгнали, – сказал я. – Вы же Верховный Жрец.

Аудирей замер.

Я смотрел на него. Инга смотрела на него. Гарик смотрел на него. Даже шкаф, кажется, смотрел на него.

– Изгнать, – повторил Аудирей. – Демона.

– Да.

– Из шкафа.

– Да.

Он медленно обвел взглядом зал, шкаф, Ингу, меня, Гарика, снова шкаф.

– У меня, – сказал он, – для этого есть специальный обряд.

– Отлично, – сказал я.

– Я учил его в семинарии.

– Замечательно.

– Тридцать лет назад.

– …

– И ни разу не применял.

Гарик хмыкнул.

– Я и посох этот специальный купил, – добавил Аудирей жалобно. – Для экзорцизма. Дорогой, между прочим. Из южного тиса. С серебряным навершием.

– Где он? – спросил я.

– В подсобке стоит. Я им дверь подпираю.

Гарик крякнул громче.

– Ладно, – сказал Аудирей, набирая воздух в грудь. – Давайте сюда вашего демона. Разберемся.

Он подошел к шкафу, обошел его кругом, заглянул в замочную скважину, постучал по крышке.

– Спит? – спросил он шепотом.

– Спит, – сказала Инга. – Но когда проснется – будет плакать.

– Плакать?

– И из углов пойдет слизь.

Аудирей выпрямился.

– Я должен подготовиться, – сказал он. – Молитвы. Свечи. Ладан. Посох. Тот, с серебряным навершием. Где ключ от подсобки?

– У Гарика, – сказал я.

– У Гарика нет, – сказал Гарик. – У Гарика ключ потерялся. Я дверь ломиком открываю.

– А ломик где?

– В подсобке.

Аудирей закрыл глаза.

Я налил ему чаю.

Обряд изгнания начался в четыре часа дня.

К этому моменту в храме собрались все, кому было нечем заняться в воскресенье: Тибон, двое послушников, Гарик с новым чайником, я с формой 3-С (на всякий случай) и, конечно, Инга.

Инга сидела на скамье у колонны и смотрела на шкаф с выражением, которое я никак не мог расшифровать.

Аудирей облачился в ритуальное облачение. Не парадную мантию – ту, что после фонтана так и не отстиралась, – а специальную, для экзорцизма. Черную, с красной каймой, расшитую символами изгнания.

Символы были вышиты кривовато. Аудирей, кажется, делал это сам. Или заказывал у мастерицы, у которой тряслись руки.

– Именем Света! – провозгласил он, воздевая посох (серебряное навершие, кстати, выглядело внушительно). – Именем Равновесия! Именем Первого Храма и Второго Храма и всех последующих, включая Шестой!

– Включая, – шепнул Гарик. – А то вдруг обидятся.

– Именем Творца, изгонявшего тьму на заре времен! – продолжал Аудирей, входя в раж. – Именем святых мучеников, чьи мощи покоятся в наших стенах!

– У нас нет мощей, – сказал Тибон.

– Теперь есть, – сказал я. – В подсобке, на полке «Неопознанные».

Аудирей сбился, но быстро нашелся:

– Именем всех известных и неизвестных святых, чьи мощи находятся в нашем храме или будут находиться в будущем!

– Прозапас, – одобрил Гарик. – Молодец.

– Приказываю тебе, нечистая сущность, – Аудирей ткнул посохом в сторону шкафа, – покинуть сие вместилище и вернуться в Бездну, откуда ты явилась!

Шкаф молчал.

Аудирей подождал.

– Изыди! – повторил он громче.

Шкаф молчал.

– ИЗЫДИ!

И тут шкаф проснулся.

Сначала из-за створок донеслось тихое, жалобное поскуливание. Потом – всхлип. Потом – серия коротких, прерывистых вздохов, как у ребенка, который вот-вот разрыдается.

– Ой, – сказал Тибон.

– Началось, – сказал Гарик и отставил чайник.

А потом из щелей шкафа начала сочиться слизь.

Не вонючая, не липкая, не ядовитая. Просто… влажная. Прозрачная. Она стекала по дубовым панелям тонкими ручейками и капала на пол, оставляя на мозаике Творца мокрые пятна.

Мозаика, кстати, изображала момент изгнания тьмы. Очень символично.

– Он плачет, – сказала Инга.

– Я вижу, – сказал Аудирей.

– Он плачет, потому что вы на него кричите.

– Я не кричу, я изгоняю!

– Он не понимает разницы.

– А какая разница? – искренне удивился Аудирей. – Изгнание – оно по определению громкое. В учебнике было написано: «Глас изгоняющего должен быть тверд и громок, дабы устрашить нечистую силу».

– Вы его не устрашили, – сказала Инга. – Вы его расстроили.

Шкаф всхлипнул громче.

Аудирей растерянно опустил посох.

– А как его тогда изгонять? – спросил он. – Шепотом?

– Может, его не изгонять, – осторожно предложил Тибон, – а… переселить?

– Куда? – спросил я.

– Ну, у нас в подсобке есть свободные полки. Секция «Неопознанные артефакты». Там тихо, темно, никто не ходит. Только святой без имени, но он молчаливый.

– Он хочет жить в шкафу, – сказала Инга. – В моем шкафу. С моими носками.

– А в храме есть носки? – спросил Тибон.

– Нет, – сказал Гарик. – Но я могу принести из дома.

Все посмотрели на Гарика.

– Что? – сказал он. – У меня есть старые, штопаные. Я все собирался выкинуть, да рука не поднималась. Двадцать лет лежат, уже сроднился. А тут – глядишь, доброе дело сделаю.

– Гарик, – сказал я. – Ты хочешь отдать свои носки демону?

– А чего носкам пропадать? – резонно заметил Гарик. – Они свое отслужили. А ему – радость. И никакой слизи.

Шкаф перестал плакать.

Слизь замедлилась.

– Кажется, – сказал я, – ему понравилась идея.

Через час вопрос был решен.

Гарик сходил домой и принес пакет с носками. Я не стал уточнять, сколько именно десятилетий они ждали этого часа. Тибон освободил нижнюю полку в секции «Неопознанные артефакты» и застелил ее чистой тряпкой.

Аудирей, все еще бледный, но уже не такой растерянный, прочитал короткую молитву «О даровании крова бездомной сущности».

– Никогда не думал, что буду применять эту молитву, – признался он. – Ее в семинарии давали для общего развития. Как «Этикет при встрече с высшими ангелами» или «Поведение на божественных приемах».

– Пригодилось, – сказал Гарик.

– Да уж, – вздохнул Аудирей. – Век живи – век учись. Вчера демоны в шкафах, завтра, наверное, сами боги будут проситься на постой.

– Не каркайте, ваше святейшество, – сказал Гарик.

Инга собственноручно перенесла шкаф в подсобку.

– Поставьте его к стене, – сказал Гарик. – Чтобы он видел окно.

– Он любит смотреть в окно? – спросил Тибон.

– Понятия не имею, – сказал Гарик. – Но все любят смотреть в окно. Даже демоны.

Шкаф поставили к стене.

Гарик положил на полку носки. Три пары, аккуратно сложенные, штопка к штопке.

– Пусть привыкает, – сказал он. – Остальные потом принесу.

Шкаф вздохнул – на этот раз не жалобно, а удовлетворенно – и затих.

Инга стояла в дверях подсобки и смотрела на него.

– Я могу навещать его, – сказала она. Это был не вопрос.

– В приемные часы, – сказал Гарик. – Среда, пятница, до обеда.

– Я работаю в среду и пятницу.

– Тогда по воскресеньям. Но не позже шести, я закрываю храм.

– У вас воскресенье – выходной.

– Значит, буду работать воскресенье. Не впервой.

Инга кивнула.

Она постояла еще минуту, глядя на шкаф, который теперь стал храмовым имуществом, развернулась и пошла к выходу.

В дверях она остановилась.

– Лени, – сказала она, не оборачиваясь.

– Да?

– Тот щенок… его правда съел демон.

– Я помню.

– Но я все равно рада, что завела.

Она вышла.

В храме стало тихо.

Вечером я сидел в каморке и заполнял форму.

Форма 3-С, графа 1: «Наименование сущности».

«Не установлено. Предположительно – шкафный дух.».

Графа 2: «Цель визита».

«Постоянное проживание. В связи с утратой прежнего места жительства (шкаф сестры Инги)».

Графа 3: «Нанесенный ущерб».

«Отсутствует. Имеются следы слизи (устранены Гариком)».

Графа 4: «Принятые меры».

«Сущность перемещена в подсобное помещение Шестого храма, обеспечена коробкой с носками (предоставлены Гариком). Верховным Жрецом проведен обряд адаптации. Сестра Инга уведомлена о порядке посещений».

Я отложил перо.

За стеной Гарик гремел чайником.

В подсобке, на нижней полке секции «Неопознанные артефакты», спал маленький демон, который больше не плакал, потому что у него теперь был свой шкаф и чужие штопаные носки. Рядом, на соседней полке, лежали мощи святого без имени – они пока не проявляли активности, но Гарик на всякий случай задвинул их подальше.

– Чтоб не смущали друг друга, – объяснил он.

Где-то в городе сестра Инга сидела в своей идеально чистой квартире, смотрела на пустой угол, где раньше стоял шкаф, и, наверное, впервые за пятнадцать лет думала о том, чтобы завести кота.

Или еще один шкаф.

Аудирей, судя по звукам из его кельи, пытался отстирать ритуальную мантию от слизи. Судя по ритмичному бормотанию – безуспешно.

Я посмотрел на кружку.

Чай остыл.

– Завтра понедельник, – сказал я вслух.

Кружка молчала.

Кружка знала, что в понедельник в храме обычно тихо. Ни богов, ни демонов, ни внезапных инспекций. Только отчеты, чай и Гарик, который будет полдня рассказывать, как в его время демоны умели вести себя в гостях.

Но «обычно» – это не про нас.

Глава 4, в которой Порядок требовал компенсацию за ущерб восьмисотлетней давности, Хаос просил субсидию на беспорядки, а Верховный Жрец Аудирей в очередной раз доказал, что диплом семинарии – это всего лишь бумага

Понедельник в Шестом храме – день приемный.

Теоретически.

Практически – в понедельник обычно либо никого, либо Гарик с утра забывает открыть дверь, и первые посетители час стучат, потом уходят в храм напротив, а оттуда уже не возвращаются, потому что там хоть ладан свежий.

В этот понедельник Гарик дверь открыл.

И, кажется, сам об этом пожалел.

В 8:15 я сидел в каморке, допивал первую кружку и правил отчет за прошлую среду (в графе «принятые меры» Аудирей собственноручно дописал «проявлено мужество», пришлось зачеркивать).

В коридоре было тихо.

Потом раздался стук.

Не в дверь. По полу. Ритмичный. Четкий. Так стучит трость человека, который никогда никуда не опаздывает, потому что все расписано по минутам с учетом поправки на вращение планеты.

Я отложил перо.

– Гарик, – крикнул я в коридор, – у нас кто-то пришел?

– А я знаю? – донеслось из подсобки. – Я чайник только поставил.

– Так посмотри.

– Успеется.

Стук приблизился.

В проеме главного зала возникла фигура.

Высокая. Сухая. Мантия – ни складки. Посох – не посох, а линейка. Металлическая, с гравировкой шкалы от нуля до бесконечности. Вместо нимба – табель учета рабочего времени. Прозрачный, парящий над головой, каждая минута подсвечена зеленым.

– Шестой храм Равновесия, – произнес он. Не спросил. Утвердил.

Я узнал его по картинке в «Кодексе Божественных Сущностей», том 1, страница 3.

Порядок.

– Доброе утро, – сказал я, на всякий случай поправив стопку бумаг на столе. – Чем обязаны?

Он не ответил. Он стоял в дверях и медленно обводил взглядом зал.

Криво висящую икону Творца.

След от кружки на подоконнике.

Фонтан, в котором уже третью неделю плавал одинокий лавровый лист (Гарик сказал, что «это дизайн»).

– Запрос, – сказал Порядок. – Заявление. Иск. Требование. Выберите формулировку, соответствующую вашему уровню бюрократической компетенции.

– Я… – начал я.

– Компенсация, – перебил он. – За ущерб, нанесенный в ходе Войны Трех Стихий. Период: 812–817 годы Эпохи Порядка. Объект ущерба: личная библиотека. Подтверждающие документы: акт оценки, три свидетельских показания, справка из архива Первого храма, выписка из реестра божественного имущества.

Он положил на стол папку.

Папка была толщиной с череп дракона. На обложке золотым тиснением: «ДЕЛО № 812/817-П. НЕ ПЕРЕСТАВЛЯТЬ. НЕ ПОДКЛАДЫВАТЬ ПОД НОЖКУ СТОЛА. НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ КАК ПРЕСС-ПАПЬЕ».

– Война… – я моргнул. – Восемьсот лет назад?

– Восемьсот четырнадцать лет, три месяца и семь дней, – поправил Порядок. – С учетом поправки на високосные годы божественного календаря.

– И вы только сейчас…

– Процедура подачи заявлений в военное время была заблокирована. После войны открылось окно приема претензий. Окно длилось триста лет. Я не успел.

– Почему?

– Я был занят систематизацией постконфликтного хаоса.

Он сказал это таким тоном, будто «постконфликтный хаос» был личным оскорблением.

– Сейчас, – продолжил он, – открылось повторное окно. Я здесь.

Я открыл папку.

Там были бумаги. Бумаги, которые пахли тысячелетием. Бумаги, которые, кажется, помнили еще ту войну лично. Края желтые, чернила выцвели до коричневого, но каждая буква стояла на своем месте, как солдат в строю.

– Какую сумму вы хотите… – начал я.

– Не сумму, – перебил Порядок. – Восстановление. Двести сорок три фолианта. Шестьдесят семь свитков. Двенадцать гримуаров в кожаном переплете с серебряными застежками. Три экземпляра «Основ метафизической статистики» с автографом автора. Я составил опись.

Он протянул еще одну папку.

Я не успел ее взять.

Потому что в этот момент в храме закончился порядок.

Сначала я подумал, что упала люстра.

Потом – что прорвало трубу с эфиром.

Потом – что Тибон снова пытался подружить мощи с демоном, и на этот раз они все-таки открыли портал в Бездну.

Но это был не Тибон.

Это был Хаос.

Он не вошел.

Он протек.

Сначала – дверная щель. Потом – замочная скважина. Потом – трещина в косяке, которой еще утром не было, а теперь она была, и из нее сочилось что-то разноцветное, искристое и пахнущее одновременно озоном, жженым сахаром и чьей-то несбывшейся мечтой.

– У вас тут дверь, – сказал Хаос, обретая форму прямо посередине зала, – она закрывается. Это неудобно. Я люблю, когда двери открыты. Или закрыты, но не до конца. Или вообще нет двери, а просто проем. Или несколько проемов. Или ни одного, но тогда непонятно, где вход.

Он осмотрелся.

– А, – сказал он, заметив Порядка. – Ты здесь.

– Я здесь, – сказал Порядок, не оборачиваясь. – По расписанию.

– А я без расписания, – радостно сообщил Хаос. – Я вообще без ничего. Я спонтанный. Как гроза. Как выигрыш в лотерею. Как вдохновение в три часа ночи, когда завтра сдавать отчет.