Акулина

Увели Акулину в баню рожать и, пока с ней там возились, Иван богу душу отдал.

Одна душа ушла к богу, а две новых на землю явились на смену ушедшей: двойню принесла Акулина.

– Мамка, – встретил входившую мать Никитка, – тятька помер… Этак пригнулся, глядит на сундук-от и бат: «Ты, что, бат, все за сундук держишься, ходь сядь тут». А тут опять: «Алешка… Алешка… иди… и-ди!», а тут брякнулся этак навзничь и заколокотал, заколоко-тал… Мы глядим с печки – страшно.

Год тяжелый пришел. То весна, то зима брали верх.

– Ничего не будет, – говорили тоскливо одни.

– Не даст ли господь тепла да дождичка… Оно, ежели бы тепло…

– Вон у Гницянских на назме терпит: тепло в ем, слышь, и земля не клекнет…

– Так ведь, братец ты мой, у них вот с ихней стороны еще это заведение идет. Опять же земля земле рознь.

– Этак…

Пришли и тепло и дождь, но дело уж погибло.

Акулина еще весной продала телку: надо было кормиться. Хлеб, еще как весна открылась, вздорожал. С 32 копеек сразу выскочил на 90 копеек.

Того, что с осени продано было на недоимку, хватило бы по теперешней весенней цене на три недоимки: эх, удержать бы до весны! Близок локоть, да не укусишь. Да и ждать кто ж станет?

Иван Васильевич тысячи две пудов собрал: теперь его рукой не достанешь. Смеется:

– Я, бат, подожду: до двух рублей дойдет – ты гляди в поле-то чего? А в амбарах? только мыши бегают.

Нет запаса; у людей нет, у ней-то чего? господи, господи, что ж это будет? Восемь душ, один меньше другого…

Хоть бы этих-то двух господь убрал… Просто моченьки нет…

Пожалел господь Акулину: близнецы, оба в Ивана, с креста снятые, недолго ее помучили.

Закладывая торопливо последнего в гробик, Акулина точно боялась, что вот оживет этот задумавшийся вечною думою трехнедельный сморщенный и сухой старичок.

Но когда принесли на могилку его и стали зарывать, всхлипнула Акулина и в землю поклонилась своим крошкам.

– Спасибо вам, ангелы божьи мои, что пожалели меня, грешную, и не маяли долго… К господу богу идите, радость жизни вкусите там, здесь где уж? Сподобил вас господь хоть без греха от земли отойти…

Вытерла слезы Акулина, высморкалась, поклонилась дяде Василью за могилку и пошла домой с легким сердцем: развязал господь руки, – и год голодный как-то словно не страшен стал.

Скоро кончилась уборка в этом году. Собрали мало, больше взяли лишь те, у кого земля поновее была.

Голы поля, голо на душе.

Снег раньше времени лег.

Пошли подати.

За Иваном всего числилось тридцать восемь рублей тринадцать копеек.

Худо было то, что Иван собственно не был коренным жителем села. Его, верстах в двадцати, деревня сперва вышла на малый надел, затем переписалась в мещане и в конце концов мало-помалу разбрелась вся до последнего человека кто куда. Жена Ивана, хотя и была из того села, где приютился он, но по мужу тоже теряла свои права. Пока Иван жил, все смотрели на него, как на своего. Но теперь, когда он умер, вопрос стал иначе. Вдова с пятью детьми какая работница? По этакому году, очевидно, ей не миновать прожить все, а раз прожить, где уж ей на ноги встать?

Акулине, как гром на голову, свалился приказ старосты Родивона:

– Ты слышь, Акулина, мир порешил землю от тебя отнять, а за недоимку Бурка и хлеб смотать.

– Это по какому такому закону? Нешто можно последнюю лошадь…

– А по такому, что ты мещанка… не то что лошадь, не хватит, и избу смотаешь.

– Что уж это? Земля бессудная!

– Этак… А ты перва узнай… Баба умная, не дурочка, можно, кажется, и у людей спросить, если так думаешь, что вру…

– Батюшки, чего ж я делать стану?

– Худо-то худо… чего станешь делать?

Бросилась Акулина во все стороны: побежала было и к управителю, но три года не прошли даром.

Спина у Акулины стала широкая, как у мужика, румянец на щеке, точно старая краска, приклеен, а у глаз и на лбу много мелких, мелких морщинок набежало. Кому этакая нужна?

Пробовала было сходу кланяться, просила стариков.

Но старики неприветливо отнеслись к Акулине: закон более суровый, чем сострадание к другим, выступал властно и неумолимо: закон своей рубашки. Знала Акулина, что мир строг и безжалостен к вдовам, а все-таки – не ждала такого отпора.

– Пожалейте, старики…

– Мы тебя пожалеем, а нас кто?

– Вас много…

– Много, да каждый для себя…

– Отсрочку дайте.

– Какую тебе отсрочку? пока съешь все? какой ты работник теперь? Ты прикинь-ка, что у тебя есть, а сколько ртов, а хлеб-то уж вон он все полтора?

– Чего толковать? И так, и этак, а уж не миновать все едино тебе Христовым именем… Мир хоть ослобони…

– Батюшки, пожалейте, будьте отцы родные… Я не пьющая какая, дело за мужика все справлю как есть… Как-нибудь перебьюсь зиму, – на весну все-таки как ни есть… Дети, куда ж я с ними?!

– Их-то, детей, не было бы, кто стал говорить бы?

– Господи, боже мой, что ж мне делать?! Батюшки, кормильцы, пожалейте!!

Акулина повалилась в ноги. Старики терпеливо молчали.

– Мучишь ты себя без толку, Акулина, – проговорил Василий. – Ты видишь, чать, сама… мир.

– Дядя Василий, чего ж я делать стану?

Пошел с торгов Бурко.

Акулина совсем ошалела и на коленях ползала за крестьянином чужой деревни, купившим Бурко.

Богатый крестьянин, с мягкой каштановой бородой, робкий и тихий, ничего не отвечая, осторожно обходил Акулину и торопился, привязав Бурко, уехать.

– Батюшка, батюшка! – вопила Акулина, – пожалей ты меня, несчастную… шесть душ сирот… охо… хо!..

Тихо, едва слышно, бормотал крестьянин свои оправдания, подбирал незаметно вожжи и вдруг, вскочив на облучок саней, погнал лошадь.

– Ox-xo-xo! – неслось Акулинино причитание. – Батюшка… батюшка… Бурко, батюшка, на кого ты меня покидаешь… Бурко, батюшка… Охо-хо-хо!!

– О-ооо! о! о! – переливами неслось по селу.

Снесли несчастную в избу. Половина баб сбежалась во двор к Акулине и вместе с ней выли: это все, чем они могли ей помочь.

Точно смерть наступила в душе Акулины, и она сама, и весь мир – все стало одним большим безнадежным пустым гробом.

Мертвым легко лежать в гробу, но если у живого жизнь превращается в гроб без смерти, то это положение можно сравнить разве с ощущениями заживо погребенного.

Акулина была таким, миром погребенным существом. И не одна, а со всеми своими пятью детьми.

Все мысли ее расползлись из головы, все нити своих соображений растеряла она, и теперь, как в каком-то тумане, в какой-то бесконечной пустыне сидела и ничего не могла сообразить.

На дворе давно уже была ночь, давно все бабы, унимавшие ее, разбрелись, ветер завывал в трубе, хлопал отвязавшейся ставней и, наконец, вывел Акулину из забытья.

«Ставню-то припереть», – подумала она тоскливо и заглянула в окно. Заглянула и обмерла: чья-то длинная тень у ворот. Лошадь?!

Акулина порывисто, как была, шарахнулась во двор. В приотворенных воротах стоял действительно Бурко и пытался пробраться во двор.

Не веря своим глазам, Акулина отставила подпорку, и Бурко поспешно, с каким-то точно озабоченным видом, ворвался во двор и начал быстро тереться головой об ее плечо, то низко, низко наклоняя голову, то быстро опять подымая ее. Это было, очевидно, выражение удовольствия, радости свидания, об этом говорила какая-то торопливая нервность движений Бурка, его слегка всхрапывающие ноздри.

– Бурко… Бурко… – шептала машинально ошеломленная Акулина. – Бурко, кормилец… Вернулся… вспомнил… не оставил?! Ба-а-тюшка ж ты мой!!!

Измученная Акулина, зарыдав, повалилась к ногам своего верного друга Бурко.

Возвратившийся Бурко вернул Акулине сразу всю бодрость и энергию духа: она решила больше не расставаться с ним. Она видела во всем этом явное указание перста божьего. Но хотя и перст божий и добрая воля самого Бурка для нее и были вполне достаточным и убедительным доводом, но тем не менее Акулина ясно понимала, что и то и другое надо было как-нибудь оформить, так, чтобы и люди признали ее права.

Как на самом подходящем, Акулина остановилась на дяде Василье. По этаким делам он знал хорошо, да и язык умел держать за зубами, да к тому же и не чужой – свой, родной. Родня – родней, а деньги – деньгами, и три рубля понадобились на дело.

Наутро явился хозяин Бурка, но Бурка – след пропал. Никто не видал, конечно, Бурка, и поэтому предварительный опрос не дал ничего утешительного.

Для очистки совести крестьянин все-таки заглянул и к Акулине, заглянул с ней под навес и, конечно, ничего не нашел. Везде лежал ровный снег, которого за ночь нанесло довольно.

– Незадачная покупь, – огорченно сказал, выходя, крестьянин, – знал бы, уж лучше тебе бы подарил его… пра-а… все одно, волки съедят… Эх…

– Спасибо, батюшка, и на добром слове, – глубоко вздохнула Акулина, – божья воля на все… чего станешь делать?

– Ну до свиданья!

– Счастливый путь, батюшка!

– Може, и найдется еще…

– На все воля божья, батюшка.

Акулина стала быстро сбираться в дорогу: она со всеми своими ребятишками, кроме младшего двухлетнего, надумала отправиться на кормленье в сытую сторону. Младшего сдала на зиму Драчене за три пуда муки. На селе и ахали и радовались: шесть лишних ртов со счета, но зато что ждет ее-то, несчастную? Акулина не робела теперь. Она была опять бодра и весела.

«Ну, и баба», – хвалили на селе Акулину.

Обула ребятишек тепло и хорошо. С вечера обошла всех и простилась:

– До свету выйду… дядя Василий проводит.

– Ох, Акулинушка, потрудись для детушек – велика тебе награда будет от господа бога, – говорила Драчена, – а об своем-то малыше не заботься, – что об себе, то и об нем.

Жарко поплакали обе, помолились и распрощались.

Сбилось в кучу и спит село. Нахохлились избы, и снегом занесло пустую улицу. Темные, как черная сталь, тучи ползут в небо. Точно где-то высоко, высоко гул какой-то стоит, но еще тихо внизу. Только лес голый сожмется вдруг и вздрогнет будто от холода, а в лесу под деревьями видно далеко. Хрустит под ногами тропинка: идет сам-пять Акулина: – гуськом так и тянутся с торбами, – меньше да меньше – последний Петрушка четырехлетний, в ширину и высоту одинаковый – пыхтит, поспевая.

– Мамка, ты что убежала?

– Цыц ты?! – возбужденно шепчет Акулина.

– Дядя?! – тихо кличет она, и Никитка со страхом каким-то вскидывает на нее свою, обмотанную ее платком, голову. Слабо откликнулся Василий и выехал из лесу.

Что за диво! стоят дети: Бурко не Бурко?

Если не Бурко, то зачем он так похож, если Бурко – почему он такой смешной – и стриженый, и без хвоста, и с выщипанной по волоску большой, как ладонь, лысиной на лбу?

Но напрасно дети ждут ответа.

Бурко таинственно задумчивый, но спокойный, молчит.

Акулина на все вопросы детей только твердит:

– Божий Бурко… айдате, айдате; не рано…

– Божий?

Божий так божий – умостился в сани и ждет Петька.

– Квитанец взяла? – пытает Василий.

Квитанец – новый паспорт на Бурка.

– Взяла, дядя…

– Этак и там же: хвост коровы сжевали… лысина на лбу… гляди… Ну, с богом… счастливый путь…

– Спасибо тебе…

– Не на чем… с богом.

– Куда?! – только теперь спохватился, испуганно поняв, что было, четырехлетний, весь в мать, великан.

– К добрым людям, к добрым людям… в гости… гостинца дадут… Но-о! Господи, пресвятая богородица, благослови, – угрюмо озабоченно тронула Акулина.

– Этак прямо, все прямо… а тут вправо: бо-о-оль-шая дорога… там уж одна, – замирает голос дяди Василия в лесу.

Замирает и сердце Акулины.

Гуще валит снег.

Из-за лесу неприветливо глянула потемневшая в белом саване степь.

Там далеко, далеко за черным покровом в той стороне хлеб уродило…

Что-то могучее завыло вверху, как в трубе, и подвернуло книзу. Завертелся снег хлопьями и сверху и снизу в каком-то непрерывном движении; кажется, что всё те же хлопья кружат колесом пред глазами. Шире и шире растет колесо и словно растирает все встречное в снег: кажется, и лес, и даль, и небо само, и весь мир, и все провалилось и растерлось в эти пустые, легкие, без толку снующие перед глазами хлопья. Где-то тоскливо завыл зимний хозяин степи. Точно искры сверкнули глаза и скрылись в непроглядной метели. Заносит слабый след проселочной дороги. Скорее бы добраться до тракта.

Так и лепит глаза: отвернулась взад Акулина и смотрит, вся надежда теперь на Бурка, чтоб не сбился.

Озабочен и он: прядет ушами и словно думает какую-то одному ему известную думу. Тихо, мерно, осторожно ступает и тянет всей грудью тяжелый товар. Тяжелый и ценный, – самый ценный на земле и на небе: полные сани Христовых детей!