Плюшевые самураи (сборник)
- -
- 100%
- +
Судя по всему, я попал в чей-то желудок. Оливиусы сапиенсы сообщали, что подземный мир их планеты очень богат и многообразен. И категорически запрещали копать или бурить даже в ненаселенных, пустынных местах. Поэтому о том, кто меня проглотил, я не имел ни малейшего представления. А информация о пищеварительной системе твари, сведения о том, где у нее глотка, а где задний проход, и как туда попасть, могли бы оказаться весьма полезными!
Я зашагал вдоль стены. По искривлению пути моего движения, данные о котором приходили от инерционного датчика, компьютер рассчитал параметры «зала», в котором я очутился. Полусфера с практически ровным дном и диаметром в двести метров. Не так много. Но, если учесть, что это желудок живого существа – и немало.
Когда примерно половина периметра желудка неведомой твари была пройдена, я заметил возвышающийся посреди кислотной лужи валун. Большой, по высоте – с меня, в длину еще больше, продолговатой формы, весь в буграх, словно изъеденный.
– Вот что кислота с камнями делает. А жадность – с огромными земляными червями, – заметил я вслух. Что толку проводить последние минуты в молчании? – Можно подумать, тебе от этого булыжника какая-то польза… Только несварение желудка. Да и скафандр мой тебе, мерзкая тварь, явно еще отрыгнется…
Искусственный интеллект неожиданно оживился.
– Объект подает сигналы в длинноволновом радиодиапазоне, – сообщил он.
– Червь, что ли?
– Булыжник, как вы выразились. По получаемым характеристикам, это органический объект.
– Да ну? Может быть, остатки органического объекта?
– Объект пытается общаться.
– Что? Вот этот большой кусок… Ладно, не будем оскорблять представителей местной флоры или фауны…
– Он стремится к общению, – безразлично повторил компьютер.
– Каким образом?
– Передает сигналы кодом, который используют оливиусы сапиенсы.
– Так раскодируй!
– Перехожу к режиму декодировки.
Для моего удобства компьютер изменил тональные характеристики голоса и, озвучивая «булыжник», заговорил приятным баритоном:
– Вам запрещено проникать под землю, представитель вида хомо сапиенс с планеты, именующейся Земля!
– Ого! Я в желудке какой-то твари, по колено в азотной кислоте – а мне еще и что-то запрещено!
– Разве ваше положение меняет характер договоренностей двух народов?
– Не знаю… Я ведь попал сюда не по своей воле. А вы-то кто такое, уважаемое?
– Я – хомо оливиус вульгарис, – без запинки ответил булыжник.
Если бы это произошло где-то в другом месте и в другое время, я бы рассмеялся. Но сейчас было не до смеха.
– Ты выдаешь себя за прекрасное зеленое дерево тридцати метров высотой, с маслянистыми тяжелыми листьями, меняющими цвет в зависимости от погоды, с могучими подвижными ветвями и гладким, вибрирующим стволом? Считаешь, что можешь управлять погодой, общаться с помощью ультразвука и электромагнитных волн с себе подобными, изменять химический состав почвы и атмосферы вокруг себя, заниматься синтезом элементов? Слагать поэмы, помнить историю планеты за сотни тысяч лет?
– Я не выдаю себя за дерево. Я хомо оливиус. И поэмы слагаю лучше многих.
– Неужели червяк настолько обглодал тебя?
После некоторого раздумья «булыжник» ответил:
– Не думаю, что ты выберешься из пасти червя. Да и я, как проглоченный, теперь вне общества. Поэтому я открою тебе то, о чем мои сородичи предпочитают не распространяться. Деревья – наши придатки. С помощью деревьев мы многое делаем. Но как вы думаете мозгом, а работаете руками, так и мы – не ветки и не листья… Мы – корни. Точнее, луковицы. Утолщения под землей…
– Корнеплоды, – подсказал я.
– Корнеплоды, – не стал роптать хомо оливиус. – И это очень интимно. Увидеть, ощутить чужой корнеплод нельзя. Если все же увидел – стал, как брат.
Инопланетные сантименты меня не интересовали. Я чувствовал, как азотная кислота подбирается к ногам.
– Значит, вылезти из желудка червя невозможно? Он странствует под землей и поедает твоих соплеменников?
Клубень, как мне показалось, слегка побагровел.
– Не поедает… Прореживает. Доставляет на новые поляны. Но некоторых глотает. И это хорошо. Полезно. Приятно. Червю нужно что-то есть. Не каждое семя дает всходы…
– Отлично. Тебе, стало быть, не повезло?
– В каком-то смысле не повезло, в каком-то – повезло. Что есть везение, что – неудача? Многие хотели бы оказаться на моем месте. А я бы, возможно, хотел стать отцом новой рощи… Закончить свое существование немного по-другому. Но, согласно нашим принципам, формировавшимся тысячелетиями, я не покину утробу червя. Выбор сделан.
– Согласно принципам? – заинтересовался я. – То есть фактически выход отсюда есть?
– Это не имеет значения, – отозвался корнеплод.
– Имеет! И еще какое! Надо мной ведь принципы не довлеют!
– Вряд ли ты сможешь выйти самостоятельно.
В недомолвках оливиуса сапиенса мне послышался некий намек. Хотя я и не специалист по общению, но мне показалось, что его информация многослойна.
– То есть ты можешь помочь мне выйти?
– Нет, конечно. Это противоречит моим принципам.
– Но физически это возможно?
– Каждый оливиус знает путь из пасти червя, – не стал возражать корнеплод. – Но редкий воспользуется этим путем.
– Ясно. Мне нужно всего лишь убедить тебя…
– Вряд ли это удастся.
Действительно. Убедить оливиуса… Это примерно то же самое, что заставить заплакать камень. Остановить реку. Сровнять с землей гору. Шансы на успех крайне малы. Слишком привержены оливиусы своим убеждениям. Общественным принципам поведения. Они всегда принимают решение сами.
А кислота так и сочилась из желудка червя. Интересно, как корнеплод до сих пор не растворился? Наверное, кожура у него плотная и кислотоустойчивая.
– Слушай, помоги мне, – предложил я. – Потом можешь вернуться обратно, к этому червю.
– Невозможно. Презрение рода падет на меня и мое потомство, – ответил корнеплод. – Попал к червю в пасть – не просись обратно.
– Но ты хоть понимаешь, что меня начнут искать? Рыть землю, нарушая ваши запреты? Может даже начаться война. Погибнут сотни твоих соплеменников. И моих тоже.
– Мне-то какое дело? Я вне закона.
– Осталось два часа, – «своим» голосом сообщил компьютер скафандра.
– Прошел час? – удивился я.
– Нет. Тридцать минут. Разрушение скафандра идет быстрее, чем предполагалось.
Захотелось подойти и что есть силы пнуть корнеплод ногой. Но вряд ли это будет способствовать успеху переговоров с существом, которое уже себя похоронило. Надеяться можно только на хитрость и на логику.
Что я знаю о нравах и обычаях оливиусов сапиенсов? На планете существует общественная цивилизация. Все подчинено интересам рощи. Никакой конкуренции, почти никаких личных интересов каждого дерева. Крайне редки случаи неприязненных отношений. Консерватизм во всех делах. Убедить в чем-то оливиуса почти невозможно. Разжалобить – тем более.
– Значит, тебе все равно, что будет с планетой? – спросил я.
– Конечно. Меня уже нет, – отозвался корнеплод.
– Тебе безразлична судьба рощи?
– Я исторгнут из рощи.
– Тебе не хочется отомстить этому червю?
Ответа не последовало. Оливиусы вообще не понимают понятия «месть». Чувство, на их взгляд, совершенно иррациональное.
– Но я хочу наверх! – заорал я. – Мне не улыбается растворяться в кислоте, которой наполнен желудок мерзкой инопланетной твари!
– Судьба, – равнодушно ответил инопланетянин.
– Ты, кажется, упоминал о том, что мы стали вроде братьев… Когда я увидел твой корнеплод. Ну, то есть, тебя.
– Так и есть. Ты стал практически оливиусом сапиенсом, – отозвался клубень. – И тебе нет пути наверх. Потому что каждый оливиус принимает судьбу. А на тех, кто не принимает, падает презрение.
– Но я не оливиус!
– До не оливиусов мне сейчас нет вообще никакого дела.
– Слушай, если тебя уже нет – что ты теряешь? Ты ведь говорил, что хочешь стать отцом рощи!
– Это так. Но мои желания не имеют значения.
– А желания брата?
– Нет, конечно. Он такой же индивидуум, как и я. Общее несоизмеримо важнее личного.
Я лег в лужу и поднял ноги кверху. Пусть кислота действует на скафандр более равномерно.
– Слушай, корнеплод, что для тебя превыше всего?
– Интересы общества, – ответил оливиус. – Впрочем, сейчас я вне закона. И общество меня тоже не интересует. Я медленно погружаюсь в небытие.
– В нирвану, – буркнул я.
– Да, – как это не удивительно, подтвердил оливиус. Не иначе, компьютеру удалось найти хороший вариант перевода такого сложного понятия.
Интересы общества… А что в их понимании общество? Самое важное, самое прекрасное, что может быть. Не даром же, обнаружив меня, корнеплод сразу попытался наладить контакт. Привычки оказались сильны.
– Значит, тебе все равно, что погибнешь ты сам? Погибнут твои нерожденные дети? Нерожденные дети твоего брата – а я еще не женат, и только собирался найти спутницу жизни и обзавестись потомством?
– Такова судьба.
– Но я не хочу в нирвану! – заорал я. – Мне рано в нирвану!
Корнеплод неожиданно посинел. Или мне только показалось из неудобной позы.
– Ты святой? – спросил он. – Отказываешься от нирваны?
– Я хочу выполнить свою миссию! Любой ценой! – заорал я, вскакивая на ноги.
– Работать на благо общества любой ценой… Даже ценой презрения этого общества. Делать все для своей рощи, когда члены ее отворачивают от тебя листья… Прежде я и не задумывался о такой высоте самопожертвования! Об этом можно сложить целую поэму!
– Так сложи ее!
– Незачем. Ее некому будет прочесть.
– А я действительно хочу заботиться о других! И пусть они отворачивают от меня свои листья! Мне еще нужно многое сделать! Встретиться с Крюковым, например!
– Какая трогательная забота о существе из своей рощи, относящемся к тебе неприязненно, – заметил оливиус. – Я почувствовал скрытые эманации ненависти, исходящие от него. Такую ненависть может испытывать лишь дерево к вредителю…
– Мы с тобой – тоже общество! – закричал я, словно на меня снизошло озарение. – Ведь два – не один! Ты и я! Братья! А мне нужно продолжать жить любой ценой!
– И помочь Крюкову в его делах.
– Да, помочь Крюкову обрести нирвану!
– Я чувствую, ты не лжешь. Твой ментальный фон просто кричит о желанности встречи с соплеменником.
– Ты мне поможешь?
– Не знаю… Помогая тебе, я не достигну нирваны сам. Растворюсь в детях… Изменю судьбу. Получу презрение породившей меня рощи!
– Но это твой долг перед нашим с тобой обществом!
– Это мой долг перед обществом, – эхом отозвался оливиус.
– И ты обязан его выполнить!
– И наши дети не будут расти рядом, – добавил корнеплод, позеленев. – Поэтому я помогу тебе выбраться на поверхность. Ведь ты ущербный оливиус, не можешь поступать согласно своим желаниям.
Я не вполне понял, что имел в виду мой названный сучковатый братец, и вдаваться не стал. Примерно десять процентов заявлений инопланетян не дешифруются логично в принципе. Мы разные. Этот экземпляр был еще на удивление адекватен. Главное – я добился своей цели.
А добиться цели на Оливии бывает возможно, хотя и не простыми убеждениями. Стоит только загружать оливиусов вопросами, давать им пищу для размышлений. Они сами исследуют свои доктрины, и находят выход. На основании каких принципов – никто не знает. Если бы не так, с этими строптивцами мы бы никогда не договорились. До сих пор болтались бы на орбите планеты.
Правда, я не специалист по информационному контакту, а простой химик, и не умею запудривать деревьям мозги. Но в случае нужды из шкуры выпрыгнешь. И разумную картошку убедишь в том, что ты – ее брат.
– Сейчас я произведу одно вещество, – заявил корнеплод. – Состав его известен оливиусам с древнейших времен. Собственно, благодаря этому веществу мы смогли не только выжить, но и расселиться по всей планете, используя червей. Пожалуй, если ты будешь держаться за меня крепче, будет лучше.
– Хорошо, – сразу согласился я. Удачу надо ловить за хвост. Жаль, у оливиусов нет хвоста. – А что это за вещество?
Профессиональный интерес все-таки взыграл и во мне. Я хотел знать формулу!
– Рвотное для червей, – ответил оливиус и вновь изменил цвет – на сероватый. Поверхность его засочилась прозрачной, слегка клейкой на вид жидкостью. Выглядело это отвратительно. Но мне было не до эстетики. Прильнув к корнеплоду, я вцепился в выступы на его шкуре, поставил ногу в углубление. И едва удержался, когда желудок-«батут» под нами содрогнулся, и волна, образованная из плоти червя, погнала нас куда-то вверх. Скорость все возрастала.
Земля с чавканьем расступилась перед нами, и вместе с оливиусом нас выбросило под мрачное серое небо – свет которого все равно на мгновение ослепил меня после долго пребывания в темноте.
Взлетели метров на сто. Искусственный интеллект скафандра опять начал верещать о том, что нужно принять меры по уменьшению скорости падения. Действительно, сейчас мы будем падать на жесткую землю, а не в мягкий желудок червя!
И тут корнеплод выбросил тысячи нитей, ярко заискрившихся даже в рассеянном свете облачной планеты. Нити словно бы сами собой соткались в подобие огромного парашюта. Я вцепился в оливиуса крепче. А тот передал через компьютер:
– Прощай, человек!
– Мы все-таки разобьемся? – спросил я. – Может быть, мне спрыгнуть, чтобы замедлить твое падение? Зачем погибать двоим?
– Держись крепче. Ты будешь жить. Я – нет! И это тоже счастье.
Взглянув вниз, я заметил Пашу Крюкова, глазеющего на невиданное явление местной природы и даже пытавшегося снять его с помощью любительской видеокамеры. Наверное, Паша надеялся на большую внеплановую премию за эту съемку. Интересно, он уже сообщил на базу о моем исчезновении, или продолжает придумывать версию покрасивее?
Удар о землю был сильным. Кости, вроде бы, остались целы, но рот наполнился кровью. Скафандр, к счастью, выдержал. А вот спасший меня корнеплод разлетелся на несколько кусков.
– Прощай, оливиус, – склонил голову я. – Жаль, что тебе не удалось спастись!
Кусочки корнеплода вдруг начали ввинчиваться в землю. Мне показалось, что при этом они пищали! Совсем как дети. Не иначе, через пару сотен лет здесь вырастет роща молодых оливиусов сапиенсов. Мой корнеплод погиб, дав жизнь неразумному потомству.
– Счастья вам, корнеплоды! – от всего сердца воскликнул я. И побрел в сторону мечтавшего о гонораре Крюкова. У меня было еще десять часов автономной работы скафандра и многофункциональный лазерный резак.
На круги своя
– И она к тебе подошла? – недоверчиво спросил Максим. – Там же вокруг столько парней, и ты, по-моему, не самый симпатичный.
– Про то, что я несимпатичный, можешь не язвить – на себя посмотри, – обидчиво ответил Игорь. – А подошла ко мне. Ну, я не знаю, может, она и не имела в виду чего-то серьезного, но мы танцевали с ней в тот вечер два раза.
Юноши обсуждали вчерашний лицейский вечер. Максим не смог на нем побывать, и ему было очень интересно, что там происходило. Но для Игоря главным событием было то, что на него обратила внимание Лена, и рассказывать товарищу о чем-то другом он не мог.
– Понимаешь, я так разволновался, что больше никуда не смотрел, только на Леночку. Маша и Алеша, как всегда, зажимались в углу, но в этом ничего нового и интересного нет. А Лена… Она такая красивая. Да и вообще, по-моему, самая лучшая девчонка в нашем лицее. Умная, вежливая, деловая.
– Может быть, и так, – со вздохом проговорил Максим. Видимо, к Лене он тоже был неравнодушен. Во всяком случае, Игорю он завидовал, хоть и скрывал это. – Но я бы все-таки на твоем месте не обольщался. Не потому так говорю, что тебе завидую, а как друг. Взгляни на себя объективно. Стрижка короткая, вихры в разные стороны торчат. Краситься нормально не умеешь. Что это за цвет для волос – рыжий? Лучше бы ты свои настоящие русые оставил. А на серьгу свою глянь! Это же вообще недоразумение. Купил бы или модную, или дорогую. Ну кто сейчас ходит с крестиком в ухе? Но главное, конечно – цвет волос. Тебе нужно срочно перекраситься.
– Можно подумать твои светло-зеленые волосы – прекрасная находка, – огрызнулся Игорь.
– Я себя в пример не ставлю, – не обиделся Максим. – Мы про тебя сейчас говорим. Ненакачанный совершенно – только что брюшка нет, но и мускулатуры никакой. Учишься на тройки и четверки. Тьфу, да и только.
– А может, ее во мне и привлекает то, что я на других не похож. Может, у нее накачанные отличники с дорогими серьгами и сияющими шевелюрами отвращение вызывают.
– Ну, что-то не думаю я, что Леночка – с извращениями. Она бы себе могла такого парня найти… И не обязательно в нашем лицее. Нет, ты пойми, я желаю тебе всяческих успехов. Но не хочется, чтобы ты потом месяцами кислым ходил.
– Да уж как-нибудь переживем, – сказал Игорь.
– Ты в лицей что собираешься завтра надеть?
– Джинсовый костюм, пожалуй, как всегда. Что, и костюм тебе мой не нравится?
– Костюм неплохой, но затасканный. Все тебя в нем уже видели. Я бы на твоем месте надел шелковую рубашечку, ту, голубенькую, и темные брючки. Одежда, она, конечно, ничего сама по себе не значит, но подчеркнуть достоинства человека может.
– Ладно уж, разберусь. Что-то ты меня сегодня достал. Как думаешь, может, мне самому активность проявить?
– В каком смысле?
– Ну, в кино там ее пригласить, или в гости.
– Пригласи, пригласи. Она подумает, что ты всех приглашаешь. Думаешь, ей юноша легкого поведения нужен? Тут ты, опять же, не профессионал, поэтому советую вести себя скромнее.
– Ладно, поеду я домой, пока фуникулер нет отключили. Последнее время что-то часто ломается. А в метро толкаться удовольствия нет.
– Красиво жить не запретишь, – заметил Максим. – Я бы лучше два рубля на какие-нибудь фенечки потратил, а доехал за тридцать копеек. Три месяца на метро поездишь – и серьгу золотую купить можно. Но не буду тебя жизни учить. Счастливо.
– Будь здоров.
Утро понедельника выдалось хмурым, хотя и не холодным. Молодые люди потихоньку стягивались в лицей. Некоторые, что жили поближе, приезжали на своих мобиках. Из дальних концов города на мобике было не успеть. Хотя заторов на улице сейчас почти не случалось, тридцать километров в час – не та скорость, которая нужна для того, чтобы попасть из одного конца города в другой даже за час. А кому хочется трястись час на мобике, если даже на подземке ехать двадцать минут?
Лена жила неподалеку от лицея и каждый день приезжала на большом, ярко раскрашенном двухместном мобике. Это была последняя модель, выпускаемая заводом «Боярыня». Основного аккумулятора хватало на сто пятьдесят километров, скорость он развивал до сорока километров в час. Мобику завидовали почти все девчонки лицея. А на пассажирское место с вожделением поглядывали многие ребята.
Припарковавшись на своем стояночном месте, Лена легко взлетела по ступенькам. Она, как всегда, была в атласном брючном костюме, на этот раз светло-песочного цвета. Длинные вьющиеся волосы красиво рассыпались по плечам. Высоко подняв голову, она прошла мимо охранника, стоявшего в дверях.
Игорь в голубой шелковой рубашке топтался около раздевалки. Поскольку на дворе стояла поздняя весна, движения его были необъяснимы. Каждому было ясно, что он кого-то ждет, и каждый понимал, что для этого он выбрал не лучшее место. Завидев Лену, Игорь поспешно отвернулся. Однако от девушки не укрылся его смущенный вид и странное поведение. Она подошла к Игорю.
– Привет, Нестерушкин!
– Здравствуй, Лена.
– Что ты тусуешься возле раздевалки? Спереть чего-то хочешь?
– Ну, не знаю, – замялся Игорь.
– Странный ты какой-то. У тебя, я смотрю, прикид новый?
– Да нет, не новый, я просто в лицей никогда так не одевался.
– Зря. Тебе идет.
– Спасибо.
– Ты после уроков что делать собираешься?
– Домой поеду.
– А где ты живешь?
– В Советском районе.
– Далековато, конечно. Но, если хочешь, я бы могла тебя отвезти.
Игорь лихорадочно соображал. Отказаться – второго предложения может и не быть. Согласиться – не будет ли это слишком нескромным?
– Если тебя это не затруднит, я бы с радостью.
– Договорились. У вас шесть уроков? И у нас тоже. Подходи к моему мобику.
На перемене Игорь подошел к горячо обсуждающей что-то группе парней.
– О чем базар, братцы? – спросил он.
– Ты не слышал последние новости? – закричал Алеша. – Ты Нестерушкину еще ничего не рассказывал, Макс?
– Да когда бы я успел? – удивился Максим. – Ты и мне рассказал это только на прошлой перемене.
– Ой, Игорек, просто тихий ужас. Жуть берет, как представишь. Саню Коновалова в субботу изнасиловали.
– Да ты что? – удивился Игорь. – И как же?
– А так. Нечего шляться по ночам. После танцев все нормальные люди разошлись по домам, а Саню с Колей Зайцевым черти понесли в бар. Сидели до полуночи. Ну, Коля, понятное дело, свалил на своем мобике домой, это все рядом с его хатой происходило, а мобик у него одноместный – Саня в пролете. И вот идет одинокий Саня через парк к метро, поскольку никакой транспорт больше уже не работает. Топает он через парк, расфуфыренный и поддатый, а ему навстречу – три девки. Схватили. Изорвали всю одежду. Понятное дело, как он не отбивался, сделали с ним все, что хотели. Он бы, может, и скрыл все это, да тут патруль. Девицы убежали, Саню в патрульный автомобиль – и в участок. Ему делать нечего, пишет заявление. Соответственно, сообщают родителям, проверка на СПИД, все дела. И в сводку он попадает, и уже не рад, что милиция там оказалась, хотя, конечно, неизвестно еще, какие девицы на него дальнейшие виды имели – нынче ведь всякое бывает.
– А зачем Саня отбивался так, что на нем одежду рвать пришлось? Мог бы с ними ласково договориться, чтобы ни СПИДа, ни других проблем. Девицы больно уродливые были? – спросил Вася, известный своими веселыми похождениями.
– И это тоже. Но, видно, просто чувствовал он дальнейшее развитие событий. Потому что уже в воскресенье все стало известно Клаве, которая с ним гуляет. Клава – девушка с характером. В тот же день приезжает, видит его исцарапанную рожу, и сразу по морде ему, по морде – не шляйся по ночам, подонок!
– Да, ей, конечно, обидно, – заметил Максим.
– Еще бы не обидно. Он, по-моему, с ней не спит, а тут какие-то бандитки из парка добиваются того, чего она уже три месяца достичь не может.
Апогеем рассказа стало появление в дверях Саши Коновалова. Лицо у него действительно было довольно сильно изодрано, вид он имел печальный, поскольку получил сильное нервное потрясение и к тому же разругался с Клавой вдрызг. Под гогот сестер Девяткиных, известных хулиганок, он прошел на свое место. Ребята сочувственно промолчали. Только Вася как-то странно хмыкнул.
На уроках Игорь был невнимателен. Квантовая механика ему никогда не давалась, а ожидая свидания, он вообще был не в своей тарелке. Поэтому задачу решить не смог, получил нулевой балл, но даже не расстроился. На китайской литературе, его, к счастью, к доске не вызывали, а по истории преподаватель читал лекцию.
В расслабленном состоянии Игорь ждал конца шестого урока, совершенно не слушая лектора. Его терзали сомнения. Бежать к мобику Лены сразу? Но тогда не оберешься насмешек. Заставлять ее ждать? Некрасиво, да и вдруг не дождется? А если у нее вообще изменились планы? Вот это будет облом!
– Удачи тебе, Нестерушкин, – напутствовал товарища Максим после уроков.
– Сплюнь, – ответил Игорь.
Он неспеша вышел на школьный двор. Лена уже сидела в мобике и поглядывала на двери. Увидев Нестерушкина, она помахала ему рукой. Игорь торопливо сбежал по ступенькам и сел рядом с девушкой. Она лихо рванула с места.
– Нас на десять минут раньше отпустили, – сообщила она.
– Была тебе охота меня ждать… А заряда у тебя хватит до Советского района доехать? – спросил Игорь.
– Аккумулятор заряжен полностью, я перед лицеем заезжала на станцию. Так что можешь не беспокоиться – толкать не придется.
Сидеть в мобике, на первый взгляд большом, было не очень удобно – на двоих все же места не хватало, приходилось тесно прижиматься друг к другу. Игорь, вообще-то, был не против.
«Только бы не начала сразу меня лапать, – подумалось ему. – Мне кажется, что она хорошая, скромная девчонка, а она сейчас возьмет, да и покажет свое настоящее лицо».
Под эти размышления Игоря мобик шустро выскочил на Большую Садовую.
– Хочешь послушать радио? – спросила Лена.
– Для фона можно включить. Что-нибудь местное, с музыкой.
– У меня приемник обычно настроен на “Европу”. Там такие милые ди-джеи.
– Ничего не имею против.
По “Европе” шел выпуск новостей.
– Движение за лишение мужчин избирательных прав набирает силу в Соединенных Штатах Америки, – вещал бодрый женский голос. – Как известно, активистки движения требуют запретить мужчинам участвовать во всех выборах, кроме выборов в органы местного самоуправления. Хотя всерьез эти требования пока никто не воспринимает, митинг участниц движения в Нью-Йорке собрал больше полумиллиона участниц. Они приехали со всех концов страны.