Зов Долины Безголовых

И вдруг он увидел её. Силуэт в тумане. Женщина в белом платье, с распущенными волосами, стоящая у старого дерева. Она протягивала к нему руку.

— Дэниел... я здесь...

Он подошёл ближе. Он почти дошёл до неё. Он протянул руку, чтобы коснуться её. И в этот момент он споткнулся о корень и упал лицом в мокрую землю.

Он лежал на земле, чувствуя, как грязь забивается в рот, как холод проникает сквозь куртку. Он поднял голову. Силуэт исчез. Туман стал реже. Впереди, в конце поляны, он увидел маленькую тёмную точку, которая не была деревом. Он протёр глаза. Это была хижина.

Дэниел встал, отряхнул грязь с лица и пошёл к ней. Хижина была старой, почти развалившейся. Её стены почернели от времени, крыша местами провалилась, дверь висела на одной петле. Но она была. Убежище в этом бесконечном лесу.

Он толкнул дверь и вошёл внутрь.

Хижина оказалась маленькой, но внутри было сухо, и это казалось чудом после влажного, пропитанного туманом леса. Дэниел остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Единственное окно было почти полностью затянуто паутиной и пылью, и сквозь него просачивался лишь слабый, призрачный свет. Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло старой древесиной, сухими травами и чем-то металлическим — возможно, ржавчиной, которая разъедала старую печку в углу. Он закрыл за собой дверь, и в хижине стало почти темно.

Он постоял так несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию. Тишина давила на уши. Снаружи не доносилось ни звука — ни ветра, ни треска веток, ни птиц. Только тягучая, липкая тишина, которая, казалось, имела вес. Дэниел почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он тряхнул головой, прогоняя навязчивое ощущение, что за ним наблюдают.

— Просто хижина, — пробормотал он. — Просто старая хижина. Здесь есть крыша. Здесь сухо. Это хорошо.

Он начал осматривать помещение. Вдоль стен тянулись полки, на которых лежали потёртые книги, покрытые слоем пыли. На одной из полок стояла керосиновая лампа — старая, с закопчённым стеклом, но, судя по виду, вполне рабочая. Рядом с ней лежала коробка спичек. Дэниел взял спички, чиркнул о шершавый бок коробки, и язык пламени рассеял тьму.

Он зажёг лампу. Жёлтый, дрожащий свет залил хижину, выхватывая из полумрака детали. На столе стояла кружка, в которой уже давно засохли остатки кофе. Рядом лежала ржавая ложка и потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте. На стене висела старая винтовка — явно антикварная, с длинным стволом и деревянным прикладом, потрескавшимся от времени. В углу стоял топор. Ржавый, но всё ещё острый.

Дэниел подошёл к столу и провёл пальцем по его поверхности. На дереве остался чёткий след. Пыль здесь была слишком толстой. Никто не заходил в эту хижину уже много лет. Может быть, десятилетий.

Он сел на стул, который жалобно скрипнул под его весом, и взял в руки тетрадь. Обложка была тёплой на ощупь — или ему просто показалось? Он провёл по ней пальцами, чувствуя шероховатость кожи и вдавленные буквы на корешке. Дневник, понял он. Это чей-то дневник. Он аккуратно раскрыл его. Страницы пожелтели, местами осыпались по краям, но почерк был разборчивым — аккуратным, старомодным, с завитушками, которые давно вышли из употребления.

«Дневник Томаса Уайта, — прочитал он. — 1905 год, апрель. Я заблудился. Я не знаю, как это случилось. Я шёл по старой тропе золотоискателей, но она исчезла. Лес — он дышит. Он меняется. Я сворачиваю налево — оказываюсь на том же месте. Сворачиваю направо — опять на том же месте. Я хожу по кругу. Или лес ходит вокруг меня. Я слышу голоса. Они приходят из-за деревьев. Это не птицы, не звери. Это люди. Я слышу, как они говорят. Они зовут меня по имени. Я не знаю, как они знают моё имя. Я никому здесь не говорил его».

Дэниел перечитал этот абзац дважды. Голоса. Томас Уайт слышал голоса. Те же голоса, которые только что слышал он сам. Те же, которые звали его по имени и манили в туман.

— Это совпадение, — сказал он себе вслух. — Просто совпадение. У него был нервный срыв. Он был один в лесу, голодный, напуганный, и его разум сыграл с ним злую шутку. Это логично. Это объяснимо.

Но он не верил своим собственным словам.

Он перевернул страницу и продолжил читать. Записи Томаса Уайта становились всё более тревожными. Он писал о том, как голоса усиливались, как он начал видеть тени между деревьями. Он описывал, как однажды ночью вышел из хижины и увидел в лесу свет — не огонь, не луну, а странный, холодный свет, который исходил из-под земли. Он пошёл на него, но потом остановился, потому что понял: этот свет не приглашал его. Он предупреждал его. Он говорил ему: «Не иди сюда. Это не для тебя».

Дэниел читал дальше, и с каждым словом внутри него росло странное чувство. Он чувствовал, что этот человек — Томас Уайт — был похож на него. Он тоже был один в этом лесу. Он тоже слышал голоса. И он тоже пытался найти выход, но не мог. Лес держал его, как держал Дэниела.

«Я не знаю, сколько я здесь, — писал Томас Уайт. — Может быть, неделя. Может быть, месяц. Лес не отпускает меня. Я пытался уйти, но всё время возвращался к хижине. Я слышу голос каждую ночь. Он стал сильнее. Он стал настойчивее. Он хочет, чтобы я пришёл к нему. Я боюсь. Я не хочу умирать. Но я чувствую, что с каждым днём я становлюсь слабее. Я не знаю, что делать».

Дэниел закрыл тетрадь и положил её на стол. Руки дрожали. Он чувствовал, как холод, который он ощущал в лесу, теперь проник внутрь него, в грудь, в живот, в самую глубину души. Он знал, что должен уйти отсюда. Он должен найти дорогу, найти людей, найти помощь. Но он также знал, что лес не отпустит его. Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал боль в своей ноге.

Он встал и подошёл к печке. Внутри лежали сухие дрова, а рядом — старый заржавевший чайник. Дэниел достал из кармана зажигалку, которую носил с собой, и начал разводить огонь.

Это заняло больше времени, чем он думал. Дрова были сухими, но старыми, и он потратил несколько минут, пытаясь разжечь их с помощью сухой травы и коры. Когда пламя наконец занялось, он почувствовал, как тепло начало разливаться по телу. Он сел у печки, обхватив колени руками, и смотрел на огонь.

В хижине было тихо. Только дрова потрескивали, да ветер иногда завывал за стенами. Дэниел чувствовал, как усталость наваливается на него, как веки тяжелеют, как тело требует отдыха. Он хотел спать. Он хотел забыться, проснуться и понять, что всё это было просто страшным сном.

Но он боялся засыпать. Он боялся, что если он закроет глаза, то снова услышит голос. Он боялся, что если он уснёт, то не проснётся. Или проснётся в другом месте. В месте, из которого нет выхода.

Он взял тетрадь Томаса Уайта и снова открыл её. Он хотел найти что-то, что дало бы ему надежду. Какой-то совет, какую-то подсказку, какую-то информацию, которая помогла бы ему выбраться. Но всё, что он находил, было только страхом. Страхом, который въелся в каждую страницу, в каждое слово, в каждую букву.

«Я пошёл на зов. Я не мог больше сопротивляться. Я слышал голос моей дочери. Её не было в живых уже десять лет. Но я слышал её. Она плакала. Она звала меня. Я не мог остаться. Я вышел из хижины и пошёл в лес. Туман расступался передо мной. Я шёл, и я знал — я иду на смерть. Я видел тени между деревьями. У них не было лиц. Они смотрели на меня пустыми глазницами. Я дошёл до пещеры. Камни были старыми, покрытыми знаками. Не английскими. Не индейскими. Другими. Древними. Из пещеры исходил свет. Он был живым. Он дышал. Он звал меня. Я вошёл. Я не могу описать то, что я видел внутри. Я могу только сказать: правда страшнее, чем любой страх. Теперь я знаю, почему люди исчезают. Теперь я знаю, почему головы находят отдельно. Они не были убиты. Они были... взяты».

Дэниел закрыл тетрадь и положил её рядом. Он посмотрел на огонь и почувствовал, как внутри него поднимается тоска. Он думал о своих друзьях, о своей работе, о своей жизни, которая осталась там, в городе, в безопасности. Он думал о том, что всё это может остаться для него недостижимым. Что он может никогда не вернуться.

Он заснул прямо у печки, сидя на полу, прислонившись спиной к стене. Во сне ему снилось, что он идёт по лесу. Туман расступается перед ним, открывая тропу, которая ведёт к пещере. Он идёт и не может остановиться. И где-то вдалеке он слышит голос.

Но в этот раз голос был не его. Это был голос Томаса Уайта. И он говорил ему:

«Ты не уйдёшь. Ты никогда не уйдёшь. Ты — часть этого места. Ты — его голос. Ты — его страж».

Дэниел проснулся с криком. Он сидел на полу, дрожа от холода и страха. Печка почти погасла, и в хижине было темно. Он вскочил на ноги, зажёг лампу и огляделся. Никого. Только он, его страх и тетрадь Томаса Уайта, лежащая на столе, как свидетельство того, что он не сошёл с ума.

Он подошёл к столу, открыл тетрадь на последней странице, которую он прочитал, и увидел, что там появилась новая запись. Её не было раньше. Он был в этом уверен. Но теперь она была там, написанная аккуратным, старомодным почерком:

«Я знаю, что ты читаешь это. Я знаю, что ты слышал голос. Я знаю, что ты боишься. Не бойся. Страх — это только начало. Ты должен идти. Ты должен найти пещеру. Только там ты узнаешь правду. Только там ты сможешь уйти. Или остаться навсегда. Выбор за тобой. Я жду тебя. Томас Уайт».

Дэниел смотрел на эту запись и не мог поверить своим глазам. Это было невозможно. Это не могло быть реальным. Он был один в хижине. Никто не мог войти и написать это. Но запись была здесь.

Он снова закрыл тетрадь, положил её в рюкзак и вышел из хижины. Туман рассеивался. Лес становился светлее. Он видел дорогу впереди — или ему казалось, что видел. Он пошёл на свет.

И он не оглядывался.

Глава 2. Голос в тумане

Из дневника Томаса Уайта, 1905 год:

«Я шёл три дня. Лес не кончался. Каждое дерево было похоже на другое. Каждая тропа вела в тупик. Потом я услышал плач. Я пошёл на него. Это был ребёнок. Я вышел на поляну и увидел его — он сидел на пне и плакал. Он был один. Я подошёл ближе, и он поднял голову. У него не было лица. Только гладкая кожа, как у куклы. Я побежал. И я не оглядывался».

Дэниел шёл по лесу уже несколько часов. Или, может быть, дней. Он потерял счёт времени почти сразу после того, как покинул хижину. Солнце, которое он видел сквозь туман, не двигалось по небу так, как ему полагалось. Оно висело на одном месте — бледное, белое, лишённое тепла, как глаз мёртвой рыбы. Стрелки его наручных часов, которые он проверил на всякий случай, застыли на цифре 8:47. Он постучал по стеклу — ничего. Он попытался завести их — стрелки остались неподвижными. Он снял часы и посмотрел на них вблизи. Стрелки не двигались. Просто стояли на месте, как будто время в этом лесу остановилось.

— Чёрт, — прошептал он, пряча часы в карман.

Лес вокруг него был живым и мёртвым одновременно. Живым — потому что он дышал. Дэниел чувствовал это каждой клеткой своего тела. Деревья не просто стояли — они дышали, они двигались, они менялись. Он мог поклясться, что когда он отворачивался, ветки тянулись к нему, пытаясь коснуться его спины. Когда он оборачивался, они застывали на месте, делая вид, что ничего не произошло. Но Дэниел знал, что это не его воображение. Лес был живым. И он наблюдал за ним.

И мёртвым — потому что в нём не было звуков. Ни птиц, ни зверей, ни насекомых. Только иногда ветер проходил сквозь кроны, и тогда лес наполнялся тихим, протяжным стоном. Это был звук, который он никогда не слышал раньше. Он не походил ни на ветер, ни на скрип деревьев. Он походил на голос — глубокий, низкий, почти нечеловеческий. И каждый раз, когда Дэниел слышал его, он останавливался и прислушивался. Но голос не повторялся. Он просто плыл по лесу, как призрак, и исчезал.

Дэниел шёл, стараясь держаться одного направления. Он ориентировался по солнцу, которое, как он надеялся, находилось на юге. Но чем дальше он шёл, тем больше сомневался, что правильно определяет стороны света. Туман не рассеивался — он сгущался, становясь плотным и влажным, как пар в бане. Дышать становилось всё труднее. Каждый вдох оставлял на губах влагу, каждый выдох превращался в облачко пара.

Он остановился, чтобы перевести дух. Вокруг стояла тишина, но она не была пустой. Она была наполнена чем-то — каким-то едва уловимым звуком, который он не мог распознать. Сначала он подумал, что это гул. Низкий, непрерывный гул, который шёл из-под земли. Он прижался ухом к мокрой земле — гул стал громче. Он проникал в его тело через уши, через кожу, через кости. Он вибрировал в груди, в голове, в кончиках пальцев.

Дэниел встал и отряхнул колени. Гул исчез, как только он поднялся. Или ему показалось? Он посмотрел на деревья — они стояли неподвижно. Но ему казалось, что они смотрят на него. Все. Каждое дерево. Каждая ветка. Каждая тень. Они смотрели на него и ждали.

— Ты просто устал, — сказал он себе, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты не спал, не ел, ты ранен. У тебя галлюцинации. Это пройдёт. Ты найдёшь дорогу, выйдешь к людям, и всё будет хорошо.

Он повторил эти слова несколько раз, как мантру, и двинулся дальше.

Лес менялся. Деревья становились всё выше и толще, их кроны смыкались над головой, образуя плотный зелёный шатёр, сквозь который почти не пробивался свет. Вокруг стало темно, как в сумерках. Дэниел достал фонарик из рюкзака. Узкий луч света прорезал темноту, выхватывая из мрака корни, камни, упавшие ветки. Он шёл по этому узкому коридору света, чувствуя, как тьма сжимается вокруг него.