Волшебный камень Бризингамена

Легенда местечка Олдерли

Однажды тихим октябрьским рассветом, давным-давно, и даже еще давнее, через гребень Олдерли Эдж,[1] ехал верхом на лошади один фермер. Ехал он из Моберли на ярмарку в городок Макклесфилд.

Утро выглядело пасмурным, но погода была мягкая, легкие туманы то и дело перебегали дорогу, леса стояли безмолвны, похоже было, что день распогодится. Фермер пребывал в хорошем расположении духа, свою снежно-белую кобылу не понукал; ему хотелось, чтобы на ярмарку она пришла не уезженной. Назад-то он вернется пешком, но зато и богатым человеком!

Мысли его уже были в городе, пока сам он только еще находился на гребне холма, и как раз подъезжал к тому месту, которое носило неприятное название Воровское Логово. В этом самом месте лошадь вдруг остановилась и ни кнутом, ни шпорами не давала себя уговорить. Вообще-то она понимала, что такое шпоры и кнут, и строгие окрики хозяина тоже слышала, но глаза, которые на нее смотрели и не давали ей шелохнуться, были сильнее и шпор, и кнута.

Прямо на самой тропе, где, можно поклясться, только что никого не было, стоял старик, высокий ростом, длинноволосый и длиннобородый.

– Ты идешь, чтобы продать лошадь, – сказал он. – Я пришел ее купить. Сколько ты просишь за нее?

Но фермеру хотелось продать лошадь именно на ярмарке, там ведь будет много покупателей и можно будет поторговаться. Он довольно грубо велел старику посторониться, он, мол, не собирается из-за него опоздать на торжище.

– Что ж, ступай своей дорогой, – сказал старик. – Лошадь никто не купит. Я буду ждать тебя здесь на исходе дня.

В следующий миг его уже не было, и фермер не сумел бы объяснить, как он исчез и куда он девался.

Денек стоял теплый, а в таверне было прохладно, и все, кто глядел на кобылу, в один голос говорили, что это прекрасное животное, гордость Чешира, королева среди кобыл. И все сходились на том, что лучше лошади в тот день на ярмарке не видали, но никто почему-то даже не сделал попытки ее купить.

Когда небо разрумянило запад, изрядно уставший и в кислом настроении фермер покинул городок Макклесфилд.

У Воровского Логова лошадь застыла: старик их поджидал.

Решив, что любая цена лучше никакой, фермер согласился продать ему лошадь.

– Сколько ты дашь за нее? – спросил он.

– Достаточно. А теперь следуй за мной. И прошли они мимо Семи Елей и Золотого Камня в сторону Грозовой Вершины и Седловины Пней. И остановились они перед огромным камнем, как бы вставленным в склон холма. Старик поднял посох и легонько дотронулся до камня, и тот раскололся под звук громового раската. При этом фермер свалился с лошади и стал на коленях просить пощадить его и отпустить домой невредимым. Пусть лошадь останется, Бог с ней. Только бы ему сохранили жизнь, довольно с него и этого.

Чародей, а старик именно и был чародеем, велел фермеру встать.

– Я обещаю тебе, с тобой ничего не случится, – сказал он. – Не пугайся, тебе предстоит увидеть истинные чудеса.

За камнем находились железные ворота. Их как раз чародей и отворил и повел фермера с его лошадью по узкому туннелю в самую глубь холма. Свет, довольно слабый, но приятный для глаз, указывал путь. Проход кончился, и они вступили в пещеру, где взгляду фермера предстало удивительное зрелище – сто сорок рыцарей в серебристых доспехах, и рядом с каждым из них, кроме одного, – снежно-белый конь.

– Они все спят зачарованным сном, – сказал чародей, – пока не наступит день, а наступит он непременно – когда погибель будет грозить Англии, а английские матери будут в слезах. Тогда выйдут они все из глубин этого холма и в битве, трижды выигранной и трижды проигранной на равнине, сбросят врага в море.

Потом бедный фермер, онемевший, от священного ужаса, последовал за чародеем в соседнюю пещеру, где кучами были насыпаны золото, серебро и драгоценные камни.

– Бери сколько сможешь унести в уплату за лошадь. И когда фермер набил драгоценностями свои карманы (обширные, как и его земли), завернул в рубаху и еще зажал в кулаках, чародей спешно провел его к выходу и вышвырнул за железные ворота. Фермер споткнулся, прокатился раскат грома, он оглянулся, но увидел только голый камень. Фермер был один на холме, неподалеку от Грозовой Вершины. В небо поднялась круглая полная луна, наступила ночь.

И хотя много лет спустя он старался отыскать это место, ни он и никто после него не мог снова увидеть железные ворота. Нелл Бек говорила, что она их однажды видела, но всем было известно, что Нелл Бек сумасшедшая, и когда она умерла, ее похоронили под размытым берегом на краю поля, которое до сих пор носит ее имя.

Хаймост Рэдмэнхей

Проходя мимо купе, проводник постучал в дверь.

– Уилмслоу через пятнадцать минут!

– Спасибо! – отозвался Колин.

Сьюзен стала убирать сотворенный за дорогу разкардаш: прочитанные журналы, яблочные огрызки, шкурки от апельсинов, пустые пакеты. Колин в это время стягивал поклажу с вещевой полки. И вот уже через три минуты они сидели на кончике вагонных кресел, пальто – через руку, чемоданы в другой руке, как всякий пассажир во веки веков до них, а также и после, впавшие в то паршивое состояние, которое называется «конец путешествия», когда и делать ничего не делаешь, и расслабиться – никакой возможности. Эти последние мили показались им самыми длинными.

Платформа в Уилмслоу была густо уставлена встречающими, да еще из вагонов выплеснулась куча народу. Тем не менее, Колин и Сьюзен без труда узнали среди толпы Гаутера Моссока. Обтекая его, толпа редела. Люди всасывались в ворота, где был обозначен выход в город. Колин и Сьюзен стояли одиноко на дальнем конце платформы. Гаутер, издали помахав ребятам, уже приближался к ним широкими шагами.

Он напоминал дуб: не слишком высокий, крепко-костный, с тугими мышцами. Лицо у него было круглое, хорошо вылепленное, голубые глаза откликались веселыми морщинками на то, что произносил рот. Его спину плотно обтягивал твидовый пиджак, а на ноги, чуть кривоватые, как бревна старинного дома, были натянуты бриджи, засунутые в шерстяные носки чуть выше раздувшихся лодыжек. На голове его сидела слегка потерявшая форму фетровая шляпа, а подбитые гвоздиками ботинки высекали искры, пока он шагал по платформе.

– Привет! Я думаю, вы и есть – Сьюзен и Колин, а? Голос у него был высокий и напоминал порывы осеннего ветра.

– Да, это мы, – сказал Колин. – А вы – мистер Моссок?

– Я. Только, пожалуйста, давай без этих твоих «мистеров». Меня зовут Гаутер. Ну, пошли. У Бесс ужин готов, а мы совсем еще и не дома.

Он подхватил чемоданы, и они спустились по лесенке на привокзальную площадь, где стояла фермерская тележка на высоких красных колесах, а в оглоблях ждала белая мохноногая лошадь с косматой гривой.

– А ну-ка, Скэмп! – сказал Гаутер, забрасывая чемоданы в тележку.

Пестрый лэрчер,[2] спавший на подстилке, поднялся и с опаской поглядел на усаживающихся ребят. Гаутер поместился между ними, и вся компания, проехав под железнодорожным мостом, двинулась по последнему перегону в этом путешествии.

Вскоре городок остался позади, а тележка покатилась по проселку, бегущему между широкими полями, слева и справа обсаженному высокими деревьями.

Ребята вели с Гаутером неторопливую беседу о том о сем, и Скэмп понемножечку признал их – он подошел и положил голову на сиденье между Гаутером и Сьюзен.

– А это-то что такое? – вдруг сказал Колин. Они как раз повернули за угол. Впереди, приблизительно на расстоянии мили[3] от них, точно из земли, вырос огромный холм. Был он высок, и темен, и мрачен. А на правом склоне его, почти у самого подножья контуром на горизонте вырисовывались островерхие крыши домов и колокольни церквей, высившиеся над макушками деревьев, которые плотным одеялом покрывали склоны холма.

– Этот, что ли? Это Эдж. Шестьсот футов[4] высоты, а в ширину – три мили. Вам тут здорово будет, уж поверьте. Люди-то думают, что Чешир плоский как блин, да так оно почти что и есть. Но только не в этом месте, где я проживаю!

Они приближались к холму, и он вздымался перед ними, как крепость. Затем дорога взяла вправо, огибая подножье холма. С одной стороны простирались поля, а с другой высились крутые уступы. Деревья спускались прямо к самой дороге, это были высокие буки, которые, казалось, о чем-то перешептывались на легком ветру.

– А тут жутковато, – заметила Сьюзен.

– Ага, некоторые и впрямь так говорят, да мало ли чего болтают, была нужда всех слушать! Мы уже подъезжаем к деревне. Мы с вами обходной дорогой ехали. Терпеть я не могу ее, главную-то дорогу, стукотня да вонища, и Принц тоже не больно-то ее жалует. Мы сейчас через деревню не поедем, поглядите все, когда мы в пятницу за покупками наладимся. А сейчас нам вот сюда, в горку.

Они подъехали к перекрестку. Гаутер круто развернул тележку влево, и начался подъем. По обеим сторонам дороги высились живые изгороди, разделяющие сады при больших домах, располагавшихся на западном склоне холма. Подъем был крут, но коняшка неуклонно тащила тележку в гору, потом дорога неожиданно выровнялась. Принц всхрапнул и пошел ходче.

– Знает, что его ждет дома ужин. Так, что ли, парень? Теперь они были на самой вершине холма, сквозь прогалы в деревьях помаргивали огни, где-то там далеко, внизу.

Затем они свернули в переулочек, весь изрытый и ухабистый, и с последним закатным лучом остановились перед фермерским домом, расположенным в небольшом уступе холма. Остов дома был построен из темного дуба, а между сучковатыми древесными лучами виднелась белая штукатурка. Желтели освещенные изнутри окна, построенные в форме ромба, а крыша у дома была крыта слюдяной черепицей. Вся эта постройка казалась частью пейзажа, точно дом здесь вырос сам по себе.

Тут как раз и заканчивалось путешествие, это и была ферма Хаймост Рэдмэнхей, где Моссоки вели свое хозяйство вот уже три столетия, а может быть, и больше.

– Ну, бегите в дом. Сейчас Бесс накроет нам ужин, а я только задам Принцу овса.

Бесс Моссок (невысокая, пухленькая, щекастая и с такой же широкой улыбкой, как у ее мужа) до своего замужества была нянькой матери Сьюзен и Колина, и хотя мама ребят и Бесс не виделись целых двенадцать лет, они время от времени переписывались и обменивались подарочками на Рождество. Вот почему их мама обратилась с просьбой к Бесс, когда ей надо было вместе с папой уехать по работе на полгода за границу. И Бесс, по сути своей настоящая няня, с радостью согласилась помочь чем только сможет.

– И сам дом-то повеселеет, – сказала она, – оттого, что в нем на несколько месяцев поселится парочка ребятишек!

Бесс радостно с ними поздоровалась, первым делом расспросила о родителях, а потом повела наверх, показать им их комнату.

Когда Гаутер зашел в дом, они уже сидели за круглым столом в обширной, с низким потолком кухне, а на столе красовался непомерных размеров чеширский пирог.

От тяжелой, хоть и очень вкусной еды, от длинного путешествия ребят очень скоро так разморило, что они стали клевать носами тут же, сидя за столом.

И наконец, пожелав спокойной ночи хозяевам, Колин и Сьюзен отправились к себе наверх. Каждый в руке держал по свечке, потому что в Хаймост Рэдмэнхей не было электричества.

– Ух, я и устал!

– И я!

– Ну, вроде все нормально, а?

– Ага…

– Хорошо, что приехали, да?

– Угу.

Ребята плюхнулись в постели, задули свечки и заснули, не успев коснуться головой каждый своей подушки.

Олдерли Эдж

– Если хотите, – сказал Гаутер за завтраком, – можем маленько пройтись, до того, как приедет Сэм. Нам с ним последний стожок сена надо настожить, пока погода еще держится, а то к вечеру может нанести грозу.

Сэм Харлбат, тощий молодой человек лет двадцати четырех, был работником Гаутера, большой, кстати, специалист управляться с вилами. Этим утром он поддевал на вилы раза в три больше, чем Колин и Сьюзен вместе взятые, и тратил на это раза в четыре меньше усилий.

Часам к одиннадцати стог был готов, и они прохлаждались в его тени, и все с удовольствием пили из глиняного кувшина еще незабродивший яблочный сидр и радовались жизни.

Попозже за обедом Гаутер спросил у ребят, какие у них планы на остаток дня.

– Если можно, мы бы побродили по лесочку, – сказал Колин.

– Отлично, – согласился Гаутер. – Мы с Сэмом поросячий загон будем чинить, там порядком работенки. Ступайте, побродите. Только поглядывайте под ноги, не свалитесь с яму. Там прежде медь добывали, так изрешетили всю гору шахтами да туннелями. Коли в туннель попадете, так уж точно заблудитесь, если даже и в яму не угодите, все равно дороги не найдете. Тут и крышка! Уразумели?

– Да, хорошо, что предупредили. Мы – острожно.

– Возвращайтесь к пяти. Будем чай пить, – сказала Бесс.

– Осторожнее, помните про ямы! – крикнул Гаутер им вслед, когда они уже выходили из ворот.

Странно было обнаружить одиноко стоящую гостиницу на совершенно пустынной дороге. Ее белые стены и черепичная крыша выглядели так, точно простояли здесь века. Несуразное строение угнездилось среди окружавших его лесов: деревенская гостиница без деревни!

Колин и Сьюзен дошли до нее после того, как отшагали мили полторы по пыли и во влажной жаре. Гостиница называлась «Чародей». Над дверью красовалась вывеска. На ней был изображен мужчина, одетый вроде бы как монах, с длинной белой бородой и длинными волосами, а позади него – крестьянин в старинной одежде, который держал под уздцы вставшую на дыбы белую лошадь. А на фоне были нарисованы высокие деревья.

– Интересно, что все это обозначает? – сказала Сьюзен. – Напомни спросить Гаутера. Он, наверняка, знает.

Они свернули в лес. «Чародей» остался позади. Ребята шли между дубов, елей, сосен и серебристых березок, шагали вдоль папоротниковых зарослей по густой траве. Было тихо, как-то очень мирно и красиво. И вдруг Колин и Сьюзен вышли к совершенно голой скале, от которой струился жар, как от раскаленной печки. Внизу перед их взорами расстилалась чеширская равнина, напоминавшая желто-зеленое лоскутное одеяло, а фермы и дома казались отсюда игрушечными. В этом месте холм резко обрывался вниз на несколько сот футов, а справа от них местность поднималась каменными грядами и уступами до тех пор, пока не сливалась с громадой Пеннинских гор, которые маячили в легкой дымке где-то милях в восьми отсюда.

Дети постояли несколько минут молча, очарованные красотой открывшегося зрелища. Потом Сьюзен, заметив нечто поблизости от них, сказала:

– Гляди-ка! Это, должно быть, и есть шахта. Прямо от самых ног в глубь холма уходила какая-то траншея.

– Пошли, – сказал Колин. – Ничего страшного, если мы пройдем по ней, докуда будет светло.

С замиранием духа они ступили в траншею, но очень скоро их постигло разочарование. Траншея быстро закончилась круглой пещерой. В ней было холодно и сыро. Никаких туннелей или проходов. Единственно, что могло привлечь внимание, это дыра в потолке пещеры, прикрытая продолговатым камнем, длиною примерно в ярд.[5]

– Ну и что? Ничего здесь опасного нет, – заметил Колин.

Все отпущенное им до чая время Колин и Сьюзен бродили по долинам Эджа, карабкались вверх и вниз по лесистому холму, где посредине высился всего один единственный бук. Иногда они углублялись в буковую рощу. И в таких местах было тихо-тихо. Там землю толстым слоем устилали только прошлогодние листья, там не было папоротников, не росла трава. Точно зима медлила уйти из этих мест и затаивалась под серо-зелеными буковыми деревьями. Когда они выбрались из такой рощи на свет, казалось, что попали в сад из темного подвала.

В своих странствиях они иногда натыкались на заброшенные шахты, но ни разу не зашли дальше, чем хватало дневного света.

Когда после довольно продолжительного подъема ребята уже собрались повернуть назад, они вдруг наткнулись на камень, над которым нависала скала. Со скалы через равные промежутки времени падали капли воды. Высоко на скале было выбито лицо человека с длинной бородой, а под изображением выгравированы слова:

Напейся воды,

Утоли свою жажду.

Капли падают

По повелению чародея.

– Опять чародей! – воскликнула Сьюзен. – Непременно надо обо всем этом разузнать у Гаутера. Пошли домой, спросим! Все равно, уже наверно, пора идти пить чай.

Ребятам оставалось пройти до фермы всего сотню-другую ярдов, как большая легковушка обогнала их и резко затормозила.

Какая-то дамочка вышла из машины и остановилась, поджидая Колина и Сьюзен. На вид ей было лет сорок пять, полная («толстая», как потом выразилась Сьюзен), голова ее прямо-таки лежала на плечах, точно никакой шеи у нее и в помине не было. Две глубокие складки пролегали от крыльев носа к уголкам ее тонкогубого рта, а глазки казались слишком маленькими на широком лице. Странное впечатление производили ее тоненькие, кривенькие ножки. Силуэт дамочки напоминал откормленного воробья, именно так описывала ее впоследствии Сьюзен.

Все это ребята разглядели, приближаясь к машине, в то время как водитель, то есть та самая дама, в свою очередь, пристально их разглядывала.

– Скажите, эта дорога ведет в Макклесфилд? – спросила она, когда ребята подошли к машине.

– К сожалению, мы не знаем, – сказал Колин. – Мы только что сюда приехали.

– Да? Давайте я вас подвезу. Залезайте в машину.

– Спасибо, – сказал Колин. – Мы уже почти дошли.

– Садитесь на заднее сиденье.

– Нет, что вы. Нам пройти-то всего ничего.

– Садитесь!!!

– Но мы…

Глазки толстой дамы вспыхнули злобой, краска бросилась в лицо.

– Вы… сейчас же… сядете… в машину!

– Да не беспокойтесь! Мы вас только задержим. Дама втянула в себя воздух сквозь сжатые зубы. Глаза ее закатились куда-то под лоб, веки спустились так, что на виду осталась только полосочка белка. Она начала что-то про себя нашептывать. Колину сделалось не по себе.

Было не совсем вежливо просто повернуться и уйти, но она так странно себя вела, что ему очень захотелось уйти прочь, чтобы не видеть этих странностей.

– Омптатор, – сказала женщина.

– Что, простите?

– Лампидатор.

– Что вы сказали?

– Сомниатор.

– Как?

– Ква либергар опера фацитис…

– Я не очень-то силен в латыни…

Теперь Колину захотелось просто поскорее убежать. Она, должно быть, ненормальная. Ничего нельзя было понять из ее речей. У Колина взмок лоб. Ему сделалось нехорошо.

Затем где-то поблизости и весьма кстати залаяла собака. Дама издала яростный вопль и резко повернулась. Напряжение спало. Колин с удивлением увидел, что он держится за ручку задней дверцы машины, которая уже наполовину распахнута.

– Заткнись-ка, Скэмп, – послышался сердитый голос Гаутера. Он переходил дорогу, направляясь к своим воротам. Тем временем Скэмп отбежал от него и, ощерившись, рычал на машину.

– А ну, ко мне! – скомандовал Гаутер. Скэмп нехотя повернулся, а Гаутер помахал ребятам и показал рукой на дом, давая понять, что чай уже на стопе.

– Это мистер Моссок. Он сможет указать вам дорогу на Макклесфилд.

– Не сомневаюсь, – огрызнулась дамочка и, не говоря больше ни слова, плюхнулась в машину и дала газ. При этом лицо ее выглядело точно грозовая туча.

– Ну, – сказал Колин, – что бы это все значило? У нее явно не все дома. Я ждал, что она вот-вот закатит нам истерику. Как ты думаешь, что это с ней?

Сьюзен не ответила. Она улыбнулась вымученной улыбкой и пожала плечами. И только когда они подошли к своим воротам, проговорила:

– Не знаю. То ли это от жары, или потому что мы перегуляли, но все время, пока ты разговаривал с этой теткой, мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок. Но страннее всего то, что моя слезка замутилась.

Сьюзен очень любила свою слезку – кусочек горного хрусталя, отшлифованный в виде капли. Хрусталь был оправлен в серебро и прикреплен к серебряному браслету-цепочке. Мамин подарок. Сьюзен его никогда не снимала. В общем-то обычный камешек, но Сьюзен заметила давно, еще когда была поменьше, если камешек повернешь особым образом, ну так, чтобы на него прямо падал луч света, тогда… тогда удавалось разглядеть в самой глубине, в самой сердцевине хрусталика столб колеблющегося голубого пламени, оно подрагивало, шевелилось, двигалось, было живым и очень красивым.

Бесс Моссок захлопала в ладоши, когда увидела Слезку на запястье у Сьюзен.

– О, да это же Брайдстоун! Подумать только, что он сохранился в целости столько времени!

Сьюзен ничего не поняла, но Бесс продолжала говорить.

Выяснилось, что эта капелька, как она сказала, досталась ей от матери, а той – от ее матери, и так дальше, и почему камень назывался Брайдстоун, все позабыли, но он всегда, всегда переходил от матери к дочери, и происхождение камня потерялось где-то в отдаленные времена. И Бесс подарила его их маме, потому что этот камешек всегда нравился детям, и «твоя мама не была исключением», добавила Бесс.

Лицо у Сьюзен вытянулось.

– Но тогда я должна вернуть его тебе, раз это фамильная драгоценность…

– Да ничего подобного! Пусть он будет у тебя. У меня же нет своих детей, а мама твоя была мне все равно что дочь. Я вижу, камешек попал в хорошие руки.

Обычно слезка всегда поблескивала на руке у Сьюзен, но в минуты, проведенные возле машины, камень вдруг затуманился и сделался цвета молочной сыворотки.

– Пошли, Сью! Попьешь чаю, может, тебе и полегчает. Где Гаутер?

– Но Колин! – воскликнула она, протягивая руку с браслетом. Она уже приготовилась сказать «посмотри же», но слова замерли у нее на губах, потому что хрусталь подмигнул ей, прозрачный и чистый, как всегда.

Паршивое племя из Имира

– А что эта баба, Селина Плейс, к вам вязалась? – спросил Гаутер за чаем.

– Селина Плейс? – переспросил Колин. – Кто это?

– Но вы же разговаривали с ней, когда шли домой. Ее, между прочим, не часто застанешь, чтоб она с кем говорила.

– Откуда ты ее знаешь? Она же нездешняя. Она ведь и остановилась, чтобы спросить дорогу на Макклесфилд.

– Что-что? Обалдеть можно! Селина Плейс живет в Олдерли столько, сколько я себя помню.

– Да?!

– Точно говорю. Она живет в одном из больших домов. Такой дурацкий, как сарай, домище. Торчит с другой стороны холма. Она ТАМ одна. Говорят, у нее три собаки. Если бы меня спросили – не собаки это, а волки. Я, правда, их не видал, она их никогда не выводит. Только я сам слыхал, как они зимними ночами так завывают, что не враз забудешь. И больше она ни про что не говорила? Только спросила дорогу на Макклесфилд?

– Только, – сказала Сьюзен. – И еще она подумала, раз мы здесь недавно появились, надо нас подвезти на машине. Но как тебя увидела – прыг в машину и рванула от нас. По-моему, у нее не все дома.

– Ты бы с ней поговорил, – сказала Бесс Гаутеру. – Что-то это все как-то подозрительно. Чего-то она затевает.

– Да брось ты! Дик Торникрофт всегда говорит, что она маленечко того. Видать, так оно и есть. Но все равно, от таких, как она, надо держаться подальше. И я бы на вашем месте ни в какие чужие машины не садился. Ну, а теперь, как я понял, вы порядком походили по местности, давайте я вам расскажу, что тут и где, чтобы вы не плутали. То местечко, откуда, вы говорите, вид такой красивый, называется Грозовая Вершина, а пещера с дырой наверху – это Чертова Могила. Если обежать ее три раза против часовой стрелки, говорят, сам нечистый может из нее выскочить.

И все время, пока пили чай, Гаутер развлекал ребят рассказами о том, что они сегодня видели. Точно поддразнивая их, он не касался самого главного. Но, наконец, настал черед рассказа о чародее.

– Я нарочно приберег разговор о нем на самый конец. Это длинная история. Но теперь чай допит, и я могу поведать вам все без помех.

И Гаутер рассказал Колину и Сьюзен легенду Олдерли Эдж.

– Говорят, жил на свете фермер в Моберли, и был у него белый как молоко конь…

– …и с тех пор больше никто никогда не видел ни чародея, ни железных ворот.

– И это все правда? – спросил Колин.

– Некоторые думают, что так. Но если даже это и случилось, то так давно, что никто не может вспомнить, где же искать эти железные ворота. Я думаю, это просто легенда. Но ее приятно рассказать, напившись чайку.

– Верно, – согласилась Сьюзен. – Но наш папа всегда говорит, что дыма без огня не бывает.

– Да, в этом что-то есть, – засмеялся Гаутер. После чая Колин и Сьюзен пошли вместе с Гаутером отнести яичек бедной вдове, которая жила в маленьком домике чуть повыше, сразу же за межой. Когда они возвращались домой через Риддингс – так называлось поле, круто спускающееся с холма, – Гаутер заметил огромную черную птицу, кружившую в воздухе как раз над их двором.