Водные ритуалы
- -
- 100%
- +
В моей голове уже вовсю работал психолог-криминалист, формулируя первые впечатления от профиля убийцы: сама сцена, преступный почерк, география. Виктимология[3] была, как известно, делом Эстибалис.
Наличие котла, веревки и необходимость наполнить котел водой говорили мне об организованном сценарии, свойственном психопату, а не импульсивному психотику. Убийца или убийцы – множественное число я не исключал с самого начала – спланировали ритуал до последней мелочи. Котел был фетишем, предметом, который сам по себе орудием убийства не являлся: в таковое его превратил сам убийца. Налицо тщательный контроль; связанные за спиной руки свидетельствовали об опасениях убийцы, что жертва начнет сопротивляться и сведет на нет всю сложную постановку.
Посмертно прикрытое лицо могло означать чувство вины: возможно, убийца лично знал Аннабель Ли. Могло случиться и так, что ему помешали свидетели и он не завершил свой странный обряд. Говорить об этом было еще рано. Однако из-за археологического характера атрибутики складывалось впечатление, что все это некий косплей. Дерево, историческое место, музейный объект в виде бронзового котла…
Но было очевидно, что перед нами работа законченного психопата. В этой преступной личности я видел смешанные черты; было в ней и что-то мессианское, словно убийца выполнял некую миссию, ритуально казнив Аннабель Ли. К моему немалому беспокойству, в характере убийцы присутствовали черты психотика, признаки больного, патологического мозга, утратившего связь с реальностью. Коротко говоря: все это отдавало делирием, бредом.
И это меня беспокоило: убийцы-психотики непредсказуемы, а мне нравится, когда мир упорядочен и каталогизирован. Коротко говоря, предсказуем и управляем.
– А что насчет жидкостей, доктор? – спросила Эстибалис, поворачиваясь к судмедэксперту.
– Я не вижу следов крови или спермы, – сказала доктор Гевара и еще раз посмотрела на небо. – Скоро стемнеет, а мы не успеваем все закончить. Но у меня будет возможность воспользоваться люминолом и ультрафиолетовой лампой Вуда. В первую очередь я сниму у трупа отпечатки пальцев – сделаю дактилограмму с правого указательного, хотя, похоже, личность убитой уже установлена. В любом случае должна быть полная уверенность.
– Что вы можете сказать о времени смерти?
– Труп окоченел, а значит, с момента смерти прошло более трех-четырех часов. Холод и другие факторы могут изменить температуру тела и повлиять на оценку, но я бы сказала, что девушка умерла ранним утром. В будние дни, к тому же зимой, это место совершенно пустынно; даже археологи из «Аранзади», которая исследует это урочище, копают только в летнее время. У того, кто это совершил, было время связать девушку, установить котел, увидеть, как она умирает, и убраться восвояси.
– Значит, если местные действительно пришли ближе к вечеру, они нашли ее мертвой, – вмешалась моя напарница.
– Если они не прибыли сюда раньше, то я уверена, что девушка уже была мертва.
– Большое спасибо, доктор. У меня все, – попрощалась Эстибалис и подошла к одному из техников, чтобы попросить у него протокол визуального осмотра.
Мы увидели эскиз близлежащих деревьев, вход в туннель, место обнаружения тела и положение котла. Были пронумерованы все физические признаки его перемещения. Техник сфотографировал салфетки и окурки сигарет вместе с цифровыми маркерами и метрическими знаками. Окрестности не были замусорены, однако злосчастный туннель так или иначе был местом, где проходило множество неосторожных и недостаточно сознательных людей, а значит, там можно было обнаружить все, что угодно: пластиковые пакеты из-под чипсов, алюминиевую фольгу из-под бутербродов, раздавленные жестянки…
Техники осторожно счистили остатки земли, застрявшей в подошве ботинок Аннабель, чтобы сравнить их с землей на стоянке в Алаве и с грунтом гипускуанской части сьерры, намереваясь узнать, откуда она явилась в туннель и где пролегали ее последние шаги. Предстояло обработать покрышки припаркованных внизу автомобилей.
Что касается следов от ботинок, это сущее безумие: вокруг было несколько десятков различных следов, почти наверняка принадлежавших туристам, которые приходили туда по выходным, чтобы подняться на Аизкорри. Добряк Андони Куэста был прав: будет чертовски утомительно сравнивать их с SoleMate, базой данных, где хранились отпечатки любых моделей обуви, которой пользовались в подразделении.
Пока Эстибалис изучала детали отчета, я подошел к загадочному бронзовому котлу, который покоился на траве в нескольких метрах от Аннабель. В самой широкой части его периметр составлял около шестидесяти сантиметров, единственными украшениями были заклепки и два кольца по бокам. Это явно была старинная штуковина, и я уже знал, кто мне поможет определить ее происхождение.
Я сделал пару фотографий, одну под углом и одну фронтальную, и отправил обе по «Ватсапу» одному моему старому знакомому.
«Мне позарез нужен археолог, вы уже приземлились в Лос-Анджелесе?» – написал я.
«Пока что на алавесской земле, – ответил Тасио. – А что это ты мне прислал? Расследуешь преступление против исторического наследия?»
Тасио Ортис де Сарате был тем, кому сильнее других не повезло при расследовании двойного убийства в дольмене: двадцать лет за решеткой, обвинение в восьми убийствах, которых он не совершал. Теперь он начинал новую жизнь в качестве сценариста американского сериала, основанного на тех печальных событиях. Мы поддерживали приятельство, или знакомство, или как еще это можно назвать.
«Я все тебе объясню в обмен на твое благоразумие и познания в вопросах древних штуковин, согласен?» – ответил я.
«Сомнение оскорбляет, хотя я слегка заржавел после двух десятилетий без практики. Однако то, что я вижу на твоих снимках, – задачка для первоклассника: это Кабарсенский котел».
«Кабарсен… Это где-то в Кантабрии?»
«Точно. Перед нами уникальное произведение, таких на северном полуострове было найдено не так много. Котел ирландского типа, типичный для кельтской культуры. Конкретно этот нашли в 1912 году в заповеднике Пенья-Кабарга, если я правильно помню. Датировка соответствует финалу бронзы, то есть твоему котлу от двух тысяч девятисот до двух тысяч шестисот лет».
«Где он находился раньше?»
«В музейной витрине. Возможно, Музея древней истории Кантабрии, но дай мне несколько минут, и я соображу…»
«Голова у тебя работает не хуже, чем раньше, – отозвался я. – А теперь посмотрим на штуковину с точки зрения того, кто изучал археологию и криминологию, и это уже более личная информация: с какой целью этот котел могли использовать в туннеле Сан-Адриан?»
«Хм, вот черт… Использовать каким образом?»
«Это я сказать не могу, извини, Тасио. Обдумай мой вопрос, а потом ответь на него, хорошо?»
«Игнасио передает тебе привет. Не слишком ли быстро ты вернулся к работе?»
«Я еще не вернулся».
«Ладно, дело твое. Оставляю тебя и пойду смахну пыль со своих познаний в кельтской культуре. Кракен, спасибо, что вспомнил обо мне. Ты же знаешь, мне нравится быть полезным обществу».
«Тебя трудно забыть, Тасио. Рад, что ты на светлой стороне».
«Я всегда на ней был».
«Знаю, я же сам тебя вытащил. Сообщи мне что-нибудь, как только получишь ответ».
Я закончил разговор, довольный тем, что способен действовать так же оперативно, как и раньше. Похоже, голос не играл в моей специальности решающей роли.
Я посмотрел на остатки воды на дне котла – и кое-кого увидел: отражение прежнего Кракена, человека, которого можно было ударить, но не сломать, существа, лишенного экзоскелета, гибкого и сильного, даже по-своему жуткого. Скорее упрямого, чем блестящего специалиста по характеристикам убийцы, который никогда не оставит дело, пока не закроет его, предъявив дежурному судье соответствующие материалы, а заодно и подозреваемого. Таким я был когда-то в той, другой жизни, которая закончилась 18 августа, когда Нанчо всадил мне в мозг яд в виде пули и заразил страхом каждый мой жизненный шаг.
Я ушел в затворничество, удалился от мира. В микровселенной Вильяверде мне было более чем комфортно: отныне я был простым парнем, который варит ежевичные джемы. Очень вкусные джемы, надо заметить, но все-таки это были всего лишь ежевичные джемы.
Так что я пошел искать Эстибалис, а когда понял, что ее уже нет на месте преступления, спустился по склону, выходящему в устье туннеля, и обнаружил ее внутри пещеры, едва различимую за стенами небольшой внутренней крипты. Подошел ближе, стараясь не шуметь и не прерывать ее телефонный разговор.
– Я хочу, чтобы он был нашим психологом-криминалистом, – шептала она кому-то в мобильный телефон. – Да, я знаю о его состоянии и нехватке подвижности из-за травмы, но у инспектора Айялы есть ресурсы, чтобы справиться со своей работой и без языка. То есть, – поправила она себя, – без разговоров. Даже если наше подразделение получит подкрепление, без него мы не справимся, ты же сама понимаешь. Это лучший способ подтолкнуть его к возвращению в строй. Прошу тебя, согласись хотя бы на то, чтобы он был нашим внештатным консультантом, пока не восстановится на сто процентов и не выпишется официально.
Ответ Эстибалис выслушала молча. Со своего расстояния я не мог слышать, что говорит наш начальник, но готов был отдать котел из чистого золота, чтобы это узнать.
– Альба, – продолжала Эсти гораздо более уверенным тоном, – ты же сама говоришь, что, по мнению Дианы Альдекоа, его невролога, Унаи нужно поместить в атмосферу, где он постоянно получает вызов. И что чем большего он добьется в ближайшее время, тем выше его шансы в долгосрочной перспективе. Унаи в отличной форме, уверяю тебя. Он справится со своей работой.
Меня удивило, что Эстибалис и Альба общаются на «ты». Я знал о восхищении, которое Эсти испытывала по отношению к нашему начальству, и о взаимной симпатии, которая вспыхивала между ними всякий раз, когда они оказывались вместе, но только теперь понял, что за время моего отсутствия они сблизились и их отношения вышли за рамки профессиональной сферы, – и был этому рад. Рад за них обеих. Они подходили друг другу. Альбе нужна была Эсти, чтобы заново обжиться в Витории, а Эсти нуждалась в Альбе, чтобы сосредоточиться на работе и забыть о своих пристрастиях. А может, их объединяла пережитая боль: одна потеряла мужа, другая – брата…
А еще я был тронут тем, что мой шеф и моя напарница вступили в сговор, чтобы помочь мне вернуться к нормальной жизни. Обе они, моя лучшая подруга и женщина-которая-не-знает-от-кого-ее-ребенок, потихоньку заботятся обо мне и выманивают из зоны комфорта, чтобы я получил возможность поскорее снова стать самим собой.
Вот почему именно там, в горах сьерры Аизкорри, которую древние называли Границей Злодеев, я принял твердое решение – ради себя, ради Аннабель Ли, Альбы и нерожденного ребенка – сделать все возможное, чтобы снова стать Кракеном.
Несколько минут я ждал на благоразумном расстоянии, пока Эстибалис закончит свой разговор, и от меня не ускользнула торжествующая улыбка, с которой она нажала на отбой.
Я подошел к Эсти и показал ей экран мобильного телефона.
«Ты уверена в том, о чем только что попросила?» – было написано на экране.
Она посмотрела на меня лукаво, не удивившись тому, что я оказался рядом, – не знаю, учуяла ли она мое приближение спиной или научилась распознавать мои шаги среди множества чужих. Насчет меня у Эстибалис выработалось особое чутье, почти сверхъестественное. Постепенно я привык к ее проницательности, но это не означало, что перестал поражаться, – скорее, делал вид, что перестал.
– Давай вернемся на место преступления. Надеюсь, они поторопятся – этот гром мне совсем не нравится, а ветер тем более, – сказала она, и мы снова поднялись в южное устье туннеля. – Знаю, ты не хочешь возвращаться к работе, тебе неохота усложнять свою жизнь, но ты отличный профайлер, а я неплохо разбираюсь в виктимологии. Не знаю, что перед нами – начало ли серии преступлений, или убийца уже делал такое раньше; на этот вопрос ответишь ты сам. Но ясно, что подобный способ убийства выходит за рамки обычного, и только ты поможешь нам выяснить, какой придурок сделал это с Аной Белен Лианьо. Меня очень беспокоит, что она была беременна; надеюсь, что это не серийное убийство, и в дальнейшем у нас не будет других жертв, соответствующих этому профилю. Потому что у меня руки дрожат от одной мысли об этом.
«Нет, Эстибалис. Никто не тронет беременных жительниц Алавы. Ни за что. Даже не думай об этом, – подумал я. – Нет – и точка».
Тут я посмотрел на черное небо и зловещие облака, грохотавшие над нашими головами, и у меня создалось впечатление, что силы природы действуют своим чередом, не обращая на меня ни малейшего внимания.
4. Часовня Сан-Адриан
17 ноября 2016 года, четверг
– Сделай это ради нее и ребенка, – сказала она, и мы оба уставились на вершину. С неба упали первые холодные капли, не предвещавшие ничего хорошего.
«Ради нее и ребенка», – мысленно повторил я, глядя, как техники осматривают труп Аннабель Ли. Но думал я не об Аннабель и ее нерожденном ребенке; я думал о той, с кем только что закончила разговор моя напарница.
– Вернемся на место преступления, – сказала Эстибалис. – Если начнется дождь, это будет катастрофа. Посмотрим, не нужно ли помочь им со сбором улик. Думаю, все материалы придется спрятать в туннеле. Вряд ли мы сможем доставить их в машины, не промокнув.
Я кивнул и последовал за Эсти.
«Честно говоря, после того, что я увидел, трудно будет спокойно отсиживаться в Вильяверде, выкинув расследование из головы. Я бы целыми днями только и делал, что названивал тебе и ныл, чтобы ты рассказала, что и как». Все это я изложил в письменной форме, пока мы шагали к месту преступления.
Дождь больше не моросил робкой чередой ледяных капель – он хлынул нам на головы по всем дождевым законам. Но больше всего меня беспокоил ветер, который все крепчал, срываясь с обнаженного гребня перевала.
– Да, и в конечном итоге, если расследование не пойдет по тому руслу, которое ты предполагал, рванул бы в участок как оглашенный… Мы уже настрадались от тебя, Кракен. – Она рассмеялась почти счастливо, и в глазах у нее блеснула искорка надежды. – Давай, возвращайся домой; мы – твой дом.
«Я выгляжу ужасно, – написал я. – Сегодня утром я нервничал, поскольку предстояло столкнуться с толпой виторианцев и властями, желающими воздать мне дань уважения. Больше всего пугало то, что все увидят шрам от пули». Я оторвался от экрана телефона, машинально прикрывая его прядью волос.
«Лучше тебе не рассказывать о моей встрече с Альбой», – решил я, сжав зубы, чтобы подавить ярость.
«Стремное убийство, Эсти. Вам действительно понадобится психолог-криминалист».
Она улыбнулась, я тоже улыбнулся. Это было молчаливое «да», и мы оба это знали.
Но я не сказал ей всей правды.
Правда заключалась в том, что во время визуального осмотра мне удалось выкинуть из головы реальность, с которой я понятия не имел, как справиться: материнство Альбы и мое возможное отцовство. Мне нужно было по уши погрузиться в это расследование, которое с самого начала казалось сложным и путанным. И потом, ежевичные джемы и жареные каштаны не помешали бы мне сойти в Вильяверде с ума, обдумывая все обстоятельства этой беременности.
– Знаешь что? – сказала мне моя напарница. – Мой брат Энеко рассказывал мне истории об этих краях, когда мы поднимались сюда с нашей компанией. Этих историй сотни. Например, здесь на протяжении тысячелетий проходила Камино-де-Сантьяго, проезжали всадники, экипажи, благородные дамы и купцы. Но одна мне особенно запомнилась: история об отшельнике, который жил недалеко от больницы для паломников, построенной в Средние века чуть ниже; там теперь часовня Санкти-Спириту. Рассказывают, этот человек помогал детям, которые никак не могли заговорить.
Я заметил, что, рассказывая мне эту историю, она машинально прикоснулась к серебряному эгускилору[4], который носила на кожаном шнурке. Он все еще был при ней – память об Энеко, ее Эгускилоре.
Эсти тоже еще не оправилась после недавних событий.
В этот момент нас прервал Куэста. Судебный секретарь столкнулся с нами в туннеле, пытаясь где-нибудь укрыться от дождя. Двое других техников, эксперт и инспектор Мугуруса, поспешно засовывали тело Аннабель в черный мешок. Куэста достал бумажник в полиэтиленовом пакете и протянул нам.
– Думаю, вы должны это увидеть, – сказал он. По его белому пластиковому комбинезону стекала вода.
– Что именно? – спросила Эстибалис, думая о том, что еще предстояло спасти от дождя.
Но тут пошел град, и несколько ледышек размером с орех яростно обрушились на наши головы.
– Котел! И куртка! – крикнул инспектор Мугуруса. – Помогите нам!
Мы все трое выбежали наружу, не успев продолжить разговор.
– Они справятся с телом? – спросила Эстибалис у судмедэксперта.
– Да, давайте спрячемся в туннеле, хотя не знаю, будем ли мы там в безопасности. Если после града хлынет ливень, мы застрянем, как в мышеловке, нас всех попросту смоет. Несите котел и куртку.
На руках у нас все еще были перчатки, поэтому я поднял куртку с земли, которая еще не промокла полностью, а Куэста и Эстибалис бросились за котлом.
Тут я заметил, что судмедэксперт и Мугуруса не справятся с тяжестью тела, сунул куртку под мышку и побежал к ним, чтобы отнести мешок с Аннабель в укрытие.
Моя напарница и Андони тоже сообразили, что втроем нам не справиться, поэтому оставили котел на земле, и мы впятером спустились по каменному склону, побелевшему от яростно молотящего града.
– Мы не успеем добраться ни до машин, ни до укрытия, – крикнул инспектор Мугуруса, задыхаясь. – Нас подхватит поток и унесет. Надо укрыться в часовне.
– Она заперта! – крикнул судебный секретарь, как будто это и так не было очевидно.
– Что ж, придется взломать замок – не вижу других вариантов, – откликнулась судмедэксперт.
Мы растерянно смотрели друг на друга. У нас было слишком мало времени. Поскольку ничего похожего на таран под рукой не оказалось, Эстибалис, Куэста и я по очереди молотили ногами деревянную дверь. У меня мелькнула мысль, что осквернять таким образом часовню, защищенную образом Сантьяго, – настоящее кощунство; тем не менее я испытал большое облегчение, увидев, что дверь поддается. Наконец она открылась, и трое техников, судмедэксперт, судебный секретарь, инспектор Мугуруса, Эсти и я поднялись по двум входным ступеням, держа на руках тело Аннабель.
Куртку покойной я протянул инспектору, чтобы она, по крайней мере, не испачкалась на полу часовни – небольшого помещения с едва различимым алтарем, изображением святого, защищенным черными железными прутьями, и зарешеченным окном.
Снаружи грохотал град, страдающий аритмией: иногда грохот сливался в сплошной гул, иногда стихал. Снаружи остались чемоданчики техников и Кабарсенский котел. К счастью, фототехнику успели спасти.
Но вскоре Куэста, воспользовавшись кратковременным затишьем, выбрался из часовни.
– Куда это вы? – удивился Мугуруса.
– Сбегаю за котлом. Мы не можем оставить такую ценную вещь там, наверху! – крикнул он.
И прежде чем кто-либо успел возразить, к нему присоединилась Эстибалис.
– Пойду с ним! – сказала она и, как ласка, юркнула мимо меня, готовая присоединиться к самоубийственной экспедиции Андони.
Я хотел было крикнуть, чтобы она осталась в часовне, со мной, с нами, – и не в силах произнести ни звука, побежал за ней. Но инспектор и судмедэксперт преградили мне путь, не выпуская в ревущий белый ад.
– Вдвоем они справятся, Айяла, – решительно остановил меня Мугуруса. – Мы не можем подвергать себя опасности.
– Если помните какие-нибудь молитвы, молитесь. Вон алтарь, – прошептала мне доктор Гевара.
Я беспомощно стоял в дверном проеме, ожидая Эстибалис. К шуму града, бьющегося о скалы туннеля, добавился треск молний.
А вскоре пошла и первая лавина.
И тут я действительно испугался.
Впервые испугался.
Я и раньше бывал во время грозы в горах, но наш туннель больше не был убежищем – мирная дорога, по которой прошло столько паломников, превратилась в смертельную ловушку, на которую белой стеной обрушился град.
И тут произошло невообразимое.
Перед моими испуганными глазами пронесся Кабарсенский котел. Я завыл. Остальные столпились у входа в часовню. Котел ударился о стену туннеля, скрылся в стрельчатой арке северного входа, и мы потеряли его из виду.
Испуганные, мы боялись худшего, и худшее произошло: мы увидели, как мимо пронеслось тело Андони Куэсты; белый комбинезон едва различался в потоке белых ледышек, увлекавшем его вниз по склону, подобно конвейерной ленте.
Это было похоже на страшный сон: прошло всего несколько секунд, и Куэста исчез.
Выбраться из укрытия было невозможно: ветер, дождь и бешеный град убили бы нас в одну секунду.
И все же я рискнул.
Там оставалась Эстибалис.
Я должен был ее перехватить. Не прошло и десяти секунд, как ее тело тоже мелькнуло в белом потоке.
Этого видения – ее рук, туловища и ног во власти разбушевавшейся стихии – было достаточно, чтобы прорвать дамбу, которую мой мозг воздвиг несколько месяцев назад.
– Только не ты! – закричал я, и впервые с августа из меня вылетели слова, которые можно было разобрать.
Только не ты…
Звучание собственного голоса потрясло меня не меньше, чем значение произнесенных слов.
Я бросился вперед, как камикадзе, отлично понимая при этом, что и меня подхватит и потащит адский ледяной поток. Но чья-то твердая рука в последний момент вцепилась мне в плечо.
Человеческая цепь – все крепко держались друг за друга.
На этот раз у нас получилось. У меня в голове мигом пронеслось все то, что произошло двадцать четыре года назад.
Руки, которые так и не помогли, руки тех, кто решил не рисковать жизнью, кто не… И наконец-то я понял, что так и не простил их. Никого из них четверых – и в первую очередь Аннабель Ли.
Я вспомнил неподвижное тело девушки, которую держал на руках на бискайском берегу в те мгновения, которые показались мне вечностью.
5. Кантабрийская деревня
29 июня 1992 года, понедельник
Четверо парней из нашей тусовки и незнакомая брюнетка выпрыгнули из поезда – и рассыпались со своими рюкзаками, груженными смутными надеждами, по пустынному перрону Кабесон-де-ла-Саль, древнего городка в Кантабрии, некогда славившегося добычей соли.
Там их уже поджидал начальник летнего лагеря Сауль Товар, моложавый профессор в неформальной клетчатой рубашке, окруженный самыми верными студентами, которые проводили здесь уже не первое лето.
Группа поддержки была невелика: несколько второкурсниц и третьекурсниц исторического факультета, вечно роящихся вокруг Сауля, да какой-то старшекурсник, который рассеянно беседовал с крупной студенткой, доставившей сюда всю компанию из Сантандера на своем подержанном «Форде Фиеста». Мариан Мартинес знала, что единственная причина, по которой ее позвали, – поработать таксистом и навестить Сауля, всемогущего Сауля. Мариан не разделяла восторженную любовь всего Университета Кантабрии к профессору культурной антропологии. Она слышала про него много историй…
Чуть в отдалении от кучки молодых людей, на скамейке, куда ее посадил отец, сидела смуглая девочка, выжидающе за ними наблюдая. Они были первыми людьми из внешнего мира, которых она увидела после своего заточения.
С ней были только тетя и отец, державшийся с ней ласково и предупредительно, словно раскаиваясь в содеянном.
Девочка понимала, что мозг ее пока не работает на сто процентов, что ей предстоит очистить организм от лекарств, которыми ее так долго пичкали, и убеждала себя, что вода размоет остатки химии. Так что выход один: пить воду, все время пить воду из маленькой пластиковой бутылки. А потом – бегом в уборную и пописать.
Стыдобища какая…
Но иначе никак, убеждала она себя. Нельзя же оставаться дурочкой. Возможно, этот лагерь – ее единственный шанс, чтобы вернуться в сентябре в школу… Уф, нет, об этом страшно было даже подумать. В школе все знали ее отца – Сауль был богом. Этого всеобщего обожания, а не только того, что ее оставили на второй год, простить ему она не могла. Но какой же кошмар – еще год в восьмом классе…
Нельзя было упускать такую возможность. Оставалось только наблюдать и прикидывать, кто из ребят может ей помочь.
Она поплелась вместе со всеми. Отец повел их по улицам городка во дворец графа Сан-Диего – внушительный особняк с островерхими черными крышами, который семья владельца пожертвовала мэрии. Дворец нуждался в реставрации, но для нетребовательного вкуса и этого было более чем достаточно.