- -
- 100%
- +
– Ну вот и всё!.. А ты говоришь – «купаться». Чё, будем ещё доктору стучать?
****
Беспонотовый
Памяти Волошина Владимира.
…Кликуха* «Беспонтовый» прилипла к нему давно. Карикатурная внешность его настолько колоритна, что другого прозвища у него, пожалуй, быть и не могло. Костлявый. Огромные оттопыренные уши. Глаза мудрого бассета. Толстые, разбитые, все в шрамах, губы. Похож на больного гоблина, которого всё время бьют ни за что, ни про что.
Тем не менее, Беспонтовый лучше всех делал модели кораблей, нарды, резал иконы по дереву. Поэтому его кликуха воспринималась хоть и с иронией, но уважительно среди нас. Он был единственный, кто делал корабли на заказ для больших ментов, поэтому трезвого его не били, корабли забирать при обысках боялись. Не матерных слов в его лексиконе было меньше иных, повествовать будет трудно. Но не написать о нём не могу. Как-то за чифирем он расчувствовался:
– Два и восемь в Джамбуле отмотал*, приехал на 23-ю. Ещё три осталось. Нормально мужиковал*. Кустарки валом*. Мануфта* без проблем. Шмали-стекла-колёс* хватает, чиф с глюкозой*, все дела… Я ещё молодой был. Мечтал: выйду – первым делом бабу сниму и сникерс попробую. Рекламу по телеку крутят каждую минуту – марсы, сникерсы. Не пробовал, где ж взять? Тут ДПНК* подтягивает на свиданку*. Я не понял: ко мне вроде бы не кому ездить. Оказывается, сестра из Москвы прикатила, матушкину хату продать не может без моей подписи. Я там прописан до сих пор. Короче, то да сё, я её и не помню толком, трандец – корова ушлая стала! Подписал я ей всё, взял передачку и до хаты бегу. А перед этим три-четыре кубика жвачки заныкал* в носки. Не хотел, чтобы контролёры на шмоне отмели*. Сто лет жвачку не жевал. В слесарку один зашёл. Жвачку жую-жую-жую… Чё за хрень? Солёная, не лепится. Для пива, что ли? Чуть не обрыгался… Потом оказалось – кубики Магги…
Беспонтовый смеётся сам над собой так, что не возможно не смеяться.
– Потом, прикинь, по отряду* ходит один… Гусь. Понтуется, сотка в руке*. Я кричу*: дай позвонить кенту на волю, ни разу, говорю, в жизни по сотке не разговаривал. Он кричит: полдороги герыча* давай – пять минут побазаришь. Я кустарку толкнул, полдороги у барыги* взял. Он мне сотку даёт, время по секундам засекает, шакал. Я в душевой заныкался. Номер набираю, вроде цифры правильно высвечиваются… Слушаю – ни гудков, ни звонка. Пять минут мудохался-мудохался… Ни фига не позвонил. Отдал.
Беспонтовый выдерживает горькую паузу, закуривает «Полёт» без фильтра:
– Калькулятор это был, оказывается… Прикинь?..
…Беспонтовый освободился прямо перед Новым годом. С него, вусмерть пьяного, спящего на лавочке, ночью кто-то снял куртку и ботинки. Замёрз к утру насмерть. «Сникерс» початый под лавочкой лежал в снегу. А в кармане брюк штук десять презервативов было.
Кликуха – прозвище.
Отмотал – отсидел.
Мужиковал – (мужик) – осужденный, не отказывающийся от работы.
Кустарки валом – можно кустарить, сбывать кустарную продукцию, значит лафа, есть курево, чай и остальное
Мануфта – строй материалы, обычно старая мебель
Шмали-стекла-колёс – анаши, наркосодержащих медикоментов в ампулах, в таблетках
Глюкоза – сахар, конфеты
ДПНК – дежурный помощник начальника колонии, офицерская должность.
Подтягивает на свиданку – зовёт на краткосрочное свидание с родственниками. Установленное Законом право (в зоне строгого режима, например, 1 раз в полгода, при отсутствии нарушений режима)
Заныкал – спрятал.
На шмоне отмели – забрали во время обыска
Отряд – жилое помещение
Сотка – сотовый телефон, в МЛС входит в перечень запрещённых предметов
Барыга – продавец
Кричу – говорю
Полдороги герыча – половина «дорожки» героина (примерно 0,2 – 0,4 грамма, средняя доза для одного)
****
Счастливый билетик
В своём привычном мрачном расположении духа Виталий Иваныч Козлов влез в троллейбус №-46. Мерзкий летний дождь успел наплевать за шиворот, пока старый зонт, неминуемо порезав палец, складывался как всегда только с пятого раза. Естессственно, Виталий Иваныч – единственный пассажир, который теперь будет ехать стоя! Гремя вёдрами и клюшками противные старушенции стремглав заняли все сидячие места и раскудахтались на весь троллейбус. Не сидится им дома!
Водитель лихо рванул с места и Виталий Иваныч чуть не разбил очки о поручень. Гадко. Боже мой, до чего же всё гадко…
…Отработав верой и правдой тридцать лет, нормировщик Козлов заработал подагру и язву желудка. Старшая дочь Зина вернулась из замужества с двухлетней дочкой и в Козловском доме началась вакханалия.
Мадам Козлова круглосуточно стонала о своей мигрени, Зинаида сетовала на козла-мужа, внучка Лерочка скакала козой на диване. Всё это доводило Виталия Иваныча до исступления.
Вот и теперь он абсолютно бесцельно едет куда-то в другой конец города, чтобы там посидеть в парке, скушать булочку с кефиром и поплестись обратно…
Толстая кондукторша в засаленном свитере с отвращением оторвала билет и сунула полкило сдачи на липкой ладони.
…А ведь когда-то всё было по другому. Он любил свою беременную Людочку. И обожал малышку Зиночку. И по выходным они срывались к родителям на дачу, или в лес. В палатке даже как-то было хорошо… А сейчас?
Виталий Иваныч нахмурился и машинально уставился на цифры билета.
Девятьсот один, пятьсот двадцать три. Хм… Виталий Иваныч ещё раз пересчитал и убедился: всё правильно. Счастливый! Эта мысль почему-то взволновала и даже напугала. Надо что-то сделать. Как же там?… А!.. Надо съесть билет и загадать желание, вроди? Только успеть надо это всё до следующей остановки, иначе… Виталий Иваныч глянул сквозь водительское окно и ахнул: подъезжаем!
Скомкав бумажку шариком, он торопливо разжевал её и неприятно проглотил. «Хочу, чтобы!… Чтобы… Чтобы очень повезло хочу!.. Что бы…»
В это время троллейбус остановился и зашипев, открыл грязные двери. «Следующая остановка Кунеевский рынок…". Козлов усмехнулся и убедившись, что на него никто не смотрит, задремал.
Смешно всё. Смешно и глупо.
… – Билеты предъявляем, я говорю!
Виталий Иваныч вздрогнул и с трудом разогнул шею.
– Билеты, я говорю, предъявляем, гражданин!, – кондукторша смотрит так, как-будто собирается плюнуть.
– Да-да, – засуетился по карманам Виталий Иваныч.
И тут-же всё вспомнил, ужаснувшись.
– Вы что, не оплачивали?
– Девушка… Я его… Того…
– Я вам не девушка. Вы что, я говорю, не оплачивали!?
Козлов поднял брови, опять заёрзал по карманам и, глупо улыбаясь, зашептал:
– Билет, говорю, попался счастливый… Я его того… Съел, говорю…
Кондукторша уставилась на Козлова ледяным взглядом и грозно отчеканила:
– Штраф плОтим и выходим.
В троллейбусе больше ни кого нет. Остановка конечная. Следующая – депо. Последний рейс. Темно.
– Девушка…
– Штраф, говорю, плОтим и выходим. Не наглейте тут.
…Через пять минут Виталий Иваныч был унизительно обыскан, оштрафован и выволочен за шиворот водителем на остановку, где встречная фура с диким рёвом окатила его с ног до головы водой из грязной лужи.
Постояв в темноте с полчаса, Виталий Иваныч вдруг обнаружил, что забыл в троллейбусе зонт. Чертыхаясь по лужам, побрёл он в сторону города, дрожа от холода, как осиновый лист и бормоча:
– Во счастья привалило-то… т-твою мать…
****
Узбекский чай
…Сначала я немного растерялся даже. Было непривычно и странно. И на коврах я уже давно не сидел, и вообще…
…Хамрат, случайный мой знакомый, прицепился недавно ко мне со своей благодарностью. К этому я уже привык. Как правило, все меня почему-то стараются притянуть к себе поближе, сразу же называют «другом» и всё время кормят. А я по природе своей псих-одиночка и общение это меня неминуемо тяготит, и склонность мою к погружению в себя другие рассматривают как уныние или недовольство чем-то, и вот уже ваш собеседник начинает вас развлекать изо всех сил, тормошить, и я вежливо вздыхаю и стараюсь убраться в свою берлогу под каким-нибудь предлогом…
Вот и Хамрат – отличный мужик, бригадир строительной компании, нормальный и порядочный дядька, в который раз зовёт меня в гости, что-бы «отблагодарить» за что-то… За что?…
…А в этот раз он просто коварно подловил меня. Я думал, что мы зашли к нему на минутку, а он аккуратно выведал у меня, что я не тороплюсь, и что у меня несколько часов свободных, и вот я сижу теперь у него дома и вокруг меня суета и беготня… Большой гость дома, ёлки-моталки!..
Как замечательно попасть иногда в такой вот маленький Узбекистан посреди Тольятти… Всегда уважал это трепетное и бережное старание не местных инородцев, которые создают в своих квартирах пусть малюсенькую, но всё же свою родину. Комната полностью устелена коврами, пузатые яркие подушки, небольшой прямоугольник клеёнки – дастархан. Жена у Хамрата улыбается молча, бесшумно бегает туда-сюда, чайник, лепёшки, изюм в пиалке, здоровенное блюдо с пловом дымится посередине… В плове вперемешку с мясом – изюм!.. Хамрат тоже суетится в коридоре, с женой шепчется, уже за водкой сбегал вниз. «На всякий случай».
Наконец-то уселись, руки вымыли прямо тут, сынок его лет десяти из кувшинчика поливает над тазиком, полотенце на плече… С ума сойти…
Хамрат довольно улыбнулся, когда я отказался от водки, и бутылку открывать не стал, положил за подушку. «На всякий случай.»
Сидим три мужика – я, Хамрат и сын его, как падишахи на коврах, плов жуём, чаем запиваем… Даже смешно чуть-чуть. Вкуснятина-а-а… Одуреть можно.
…Тут в комнату заходит девочка лет пятнадцати.
Поздоровалась тихо.
– Юлдуз*… Дочка.., – коротко поясняет мне Хамрат набитым пловом ртом.
Девочка стройная, в тюбетейке и прямом ярком узбекском халатике. Штанишки до пяток на резиночках, в руке бубен… Я обалдел. Неужели она…
Выйдя на середину комнаты, девочка улыбнулась нам и подняла руки, наклонила прелестное личико, легонько качнув сотней тонких чёрных косичек. «… Неужели она..,» – я аж покраснел, не веря ещё своим глазам. Это чего?.. Это я сейчас буду лежать на ковре, облизывая жирные пальцы, а ребёнок будет плясать передо мной, что ли?.. Ну, Хамра-а-а-ат…
…Юлдуз зашелестела негромко бубном, повела его по кругу над головой, пальчиком выстукивая негромкий ритм, потом начала не спеша кружить на месте, улыбаясь и подыгрывая себе нехитрым танцем. Я обалдел.
Хамрат жевал в такт, кидал иногда сбоку на меня быстрые гордые взгляды, обожающе смотря на дочь. А девочка танцевала с удовольствием, чуть краснея от наших взглядов. Точёными пальчиками она рисовала в воздухе то изящную веточку, то струйку дыма, то летящую птицу. Неслышно выбивая босыми ножками такт на ковре, она легко кружилась иногда, и её косички летали по кругу и обвивались вокруг стройной фигурки.
Совершенно заворожённый, я неотрывно смотрел на неё, впервые наблюдая такое зрелище. Боже мой, до чего же это прекрасно – женская фигура в танце, причём танцует она красиво, хорошо танцует и с удовольствием…
…Закончив, Юлдуз чуть поклонилась и, низко опуская улыбающееся лицо, легонько убежала от моего обалдевшего взгляда.
Видя моё потрясение, довольный Хамрат протягивает мне пиалу, кивком проводив девочку:
– Юлдуз… Дочка.
Юлдуз* – (узб. яз) – звёздочка.
****
Абраша
… – От же ж, сука какая!.. От же ж, с-сука!..
О порог торопливо оббили онучи, тут же в стену что-то шмякнули, звякнула длинная железка засова, и в проём, поднимая задубевшую дерюгу, сквозь облако пара, выдохи, искря снежинками, шумно ввалился огромный Сенечка, волоча за шиворот жалкое щуплое существо. С силой швырнув на пол приведённого, Сенечка хлопает себя рукавицами по бокам, стряхивая снег в предбаннике, ругаясь с таким видом, будто он уже сколько раз предупреждал, а его не слушали, и вот – на тебе!.. Опять!..
– Дывысь, Яков Алексаныч!.. Эта сука опять по шконорям шарит!.. От же ж, сука какая!.. Мало ему тот раз накасмыряли!.. В кандейку я счас сунулся, смотрю – шо такое?.. А эта паскуда…, – повернувшись, Сенечка чуть приоткрыл обледеневшую дверь сарая и зло кричит во двор, зовёт товарища, – Калюга!.. Э!.. Калюга!.. Де ты там, сучий потрох?.. Нук, иди сюды!..
В сарае жарко натоплено, но темно и душно. Замызганная печь чадит копотью, гудит и щёлкает, пузыря лёд на торчащих из неё дровах. На чёрных стенах, накинутое на вбитые между брёвен крючья, висит тряпьё. Тут же насажены валенки, пучки хвороста и мешки. Сбоку печки, на высокой наре, устланной тугим тюфяком, поджав ноги, сидит бригадир Яков Александрович и здоровяк Паша Дуролом.
– От же ж, сука!.., – не успокаивается Сенечка, приноравливаясь пнуть лежачего на полу зэка, и тот, замёрзший до костей, кутаясь в тряпьё, поджимает колени к животу, и вдруг, подавившись всхлипом, натужно кашляет, словно лает, выворачиваясь от судороги, подвывая и задыхаясь.
Паша горько вздыхает и нехотя спускается с нары, вдевая ноги в сапоги, обрезанные на манер ботинка:
– Абраша?.. Ты что ль?.. Милый…
Брезгливо наклоняясь, он смотрит на лежащего на полу и говорит ласково, почти с сожалением:
– А?.. Абраш?.. Ты что ль, касатик?.. Опять, что ль?..
Лежащий заходится кашлем, корчась и задыхаясь. Кашлять ему не удобно и он вытягивает ноги, со свистом набирая воздуха, вздувая жилы. Пользуясь тем, что тот убрал колени от живота, Паша легонько пинает его под дых:
– Абраш?.. Чё молчишь-то?.. Отец родной!..
Несчастный кашляет чудовищно, навзрыд. Громко лает в воздух, слабо ворочаясь и дрожа. Давясь мучительно и колюче, он выбрасывает вместе с кашлем что жалобно и нечленораздельно, с минуту ещё корчит костлявое тело и постепенно успокаивается, выдыхая громко и пуская слюну.
Паша сплёвывает в сердцах и опять лезет на нару.
Бригадир смотрит на это без интереса, и почти остывший Сенечка со вздохом садится на корточки:
– Оклемался, рожа?.. Чё зенки пялишь?..
Спокойствие бригадира Сенечку оскорбляет и на правах потерпевшего, он горячо жалуется:
– Никакого сладу с этой сукой, Яков Алексаныч!.. Никакого!.. Вот такой мой сказ!.. Никакого сладу!.. Или я или кто другой порешит эту крысу!.. А вам потом хлопоты с начальством!.. Так что решайте, Яков Алексаныч!… А то… Никакого терпения!..
Сделав праведное дело, Сенечка злобно пинает лежачего в спину: «у… сука!». Тот тонко вскрикивает «Ай!», и опять прижимает коленки к груди. Уставившись в точку неподвижно слезящим мокрым лицом, он не мигая смотрит в пламя печи и трясётся по-собачьи, успокаиваясь и согреваясь. Привыкший к побоям, он хочет только одного – подольше находиться тут, в двух метрах от огня. Пламя освещает костлявое чумазое лицо, синее ухо с запёкшейся кровью. Глаза неподвижны. Кашель сладко отступил и дышать можно спокойно, жадно и тепло…
… – И куда мне его?, – бригадир хмуро склонил голову, с неохотой спуская ноги на пол, – Шо вы его туркаете все? И с котельной его турнули, и с бригады… Думал, хоть в делянках пригреете… Чё он спёр-то?..
– … Жратву ворует, сука!, – кричит Сенечка, с ненавистью накидываясь, – У Якимова сухари сожрал!.. У меня тырит, паскуда, хоть караул кричи!.. Я что – кормить его, паскуду, обязан?.. Доходяга не рабочая, голь перекатная!.. Что не угляди – то тут, то там озорует, сволота!..
Не обращая внимания на слабое сопротивление лежачего, Сенечка с чувством шарит у него за пазухой, вычёрпывая грязное тряпьё вперемешку с несколькими сухарями, крошечными гнилыми картофелинами:
– Во – смотри!.., – вываливая на пол, одной рукой он придерживает лежачего, как свинью перед забоем, – И вот!.. И вот тоже… Смотри!.., – Сенечка потряс тряпицей и из неё высыпались клубком грязные и скользкие картофельные очистки, – Это он, сука опять на помойке наколупал. И вот тоже!..– откинул рядом несколько обсосанных сухарей, – Эти – точно мои!.. Ну – ни падла, а?!.. Яков Алексаныч?!..
Видя, что разбирательство неизбежно, бригадир кряхтит, наклоняясь с печному поддувалу, осторожно заглядывает, хмурясь на сладкий ад внутри:
– И куды ж мне его?.. Нешта сами не можете решить-то, Сенечка?..
Тот опять взрывается праведным гневом:
– А я знаю?!.. Я знаю?!.. «Куды»?.. Почти неделю, падлюка на помойке жил, думали загнётся на морозе!.. Пожалели, суку такую!.. А он смотри опять!..
… – В столовой его Кеша турнул, – сидя на наре, Паша зевает, подпихивает под себя ладони и скрещивает ноги, – он, говорят, у Кеши тоже «угостился». Почти буханку увёл, вот тот и наказал ему в столовую нос не казать… А кто ему вынесет-то?.. Никто ему не вынесет… Да, Абраша?, – через плечо Паша ласково смотрит на лежащего, усмехается весело, – Никто бедному Абраше не вынесет?.. Никто… А?.. Абраш… Голодает Абраша-то…
Тот совершенно разомлел, растаял и дымит испарением в тепле, парит жалким своим тряпьём, опьянённый и мокрый, не сводя взгляда с пламени, осоловело вздрагивая мокрыми глазами…
– Ты это…, – Яков Александрович медленно встаёт, потягивая спину, – Тащи его, Сеня, к «заготовке»… Пусть Никоноров там присмотрит, куда его… Пока пусть на дворе там… Поработает… Что ли.
Сенечка опять порывается орать, но видя хмурый взгляд «бугра», тяжко вздыхает, молчит, надевая рукавицы, сурово соображая. Грубо запихав всё «изъятое» обратно тому за пазуху, Сенечка легко поднял за шиворот растрёпанного доходягу, и хмуро бурчит, зло и торопливо готовясь к дороге:
– А и то правда… Брошу, суку такую, на «заготовке»… Хай там… Работает… Там помойка большая… Сытная…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.