Чисто сердечно. Сборник рассказов №18

Чисто сердечно

…Муж сказал, что ума у меня, как у курицы… Знаете, как обидно?

…И это совершенно справедливый и общепринятый факт, граждане.

И я вчера страшную клятву дал себе. Хотел даже землю поесть из фикуса, чтобы наверняка. Передумал. Вспомнил, как сынок однажды наелся во младенчестве – полчаса рожицу отмывали.

Дал клятву – никогда больше, даже под пистолетом, не буду я жене прокладки покупать. Ни! Как! Да!..

…В магазине был недавно. Жена звонит:

– Алик! Возьми мне прокладки «Драй-тич-ульта-нормал»!

Я рот не успел открыть, а она орёт:

– Только смотри, чтобы они с крылышками были!..

«С крылышками», тит её нехай!

Самолётики она из них запускать с балкона собралась, что-ли…

Пошёл за прокладками.

В голове тараторю «драй-тич-ульта-нормал, драй-тич-ульта-нормал»! Чтобы не забыть. Придумали, сволочи, чёрти-чё, фиг запомнишь…

Подхожу… Мама дорогая!.. А их там…

Перезваниваю:

– Марусь, – в трубку шепчу, продавщицы-заразы хихикают, – А как называются, говоришь?

– «Либрэс!», – кричит.

– Угу…, – чешу репу, потрясённый гигантской витриной.

Это ж одуреть можно.

На кой, спрашивается, хрен, товарищи, думаю…

То есть, не «на хрен», а…

…Полчаса я, как дурак, перебираю пакетики квадратные, а там, как на зло, то «драй» без «тича», то «тич» с «ультрой», но без «нормал». У меня чуть крыша не поехала. И, главное, они и по весу и по запаху одинаковые, по-моему…

Перезваниваю:

– Марусь, – шепчу, трубку прикрывая, продавщицы ещё двоих позвали, из-за угла выглядывают на меня по очереди, рожи красные от смеха, – Как ты… Сказала?.. Драй-чё?..

– «Драй-тич-ультра-нормал, с крылышками»!, – кричит, – Либрэс!.. Только бери три капли! Два миллиметра!..

Я охренел…

Они ещё и жидкие, что ли? Три капли… Да ещё и «два миллиметра»!!..

Опять перезваниваю нервно:

– Марусь…, – отворачиваюсь от продавщиц, даже кассирша прибежала поржать, – Скока-скока?.. Миллиметров…

– Три капли! Два миллиметра!.. Драй-тич-ультра-нормал!.. С ромашкой!..

– С какой, на хрен, «ромашкой»?!, – выхожу я из себя, вызывая взрыв девчачьего хохота.

– «С ромашкой»! К продавщицам подойди! Объясни им – тебе нужны «драй-тич-нормал-ультра, с крылышками, ромашка!»…

– Мне – нужны?!.., – спрашиваю я, закипая, а девки стали уже просто неприлично взвизгивать на моё бормотание, – На, сама объясни!, – зверею я, грозно надвигаясь на продавщиц, – Девушка, поговорите, пожалуйста…

Самая смелая берёт трубку, слушает, улыбаясь во всю рожу, говорит весело «угу!». Берёт с полки пачку, суёт мне:

– Вот!..

Мужики! Я на сто процентов уверен – она взяла первую же попавшуюся! Клянусь вам!..

Издеваются, заразы!..

…Иду домой, хмуро обдумываю месть…

Ни чё… Следующий раз я жену попрошу купить мне штангенциркуль и подводку на 17 мм… Паронитовую… И круг отрезной на шесть дюймов…

Посмотрим…

****

Брат

…Толкая перегруженную дребезжащую тележку из супермаркета на парковку, Светлана неожиданно узнала во встречном мужике своего брата:

– Сашка!, – заколотилось радостно сердце, – Саш!.. Ты?..

Брат тоже остолбенел, лыбится во всю рожу, брови задрал:

– Светка! Ты, что ли?

Проходящие мимо люди удивлённо оглядываются. И не мудрено! Красавица Светлана в короткой дорогой шубке, новеньких сапожках на «шпильках», аж вся светится благополучием, и обнимается с подозрительным субъектом в грязной спецовке и фуфайке. Свету это не удивляет, брат и раньше занимался «евроремонтами», и его часто можно было встретить где-нибудь в таком виде, ещё и с молотком в руке, к примеру!..

…Обнялись, расцеловались.

– Ты что же не звонишь? Куда пропал? С позапрошлой весны ни слуху ни духу, свинья такая! В Сызрани закончили объект? В Сызрани же, вроди?, – сестра сыплет вопросами, не выпуская брата из объятий. Тот смущённо посматривает на проходящих мимо, неумело гладит сестру по спине.

– Закончили…

Света на секунду отстраняется, улыбается счастливо, и смотрит на брата любовно:

– Ух, рожа ты небритая! Куда пропал-то? Позвонить не можешь, что ли?

Она опять прижимает щёку к его груди:

– Чем от тебя пахнет так?, – смеётся, в шутку машет перед носом ладошкой.

Сзади кто-то робко посигналил. Увидев, что стоят они посреди проезда парковки, оба смеются, отходят к машинам.

– Ну, рассказывай-рассказывай! Ленка твоя как? «Ленка» ведь?

Саша только соберётся для ответа, как сестра тут-же задаёт новый вопрос. Она всегда такая сорока! Глядя на Свету, Саша улыбается, пряча грязные руки в карманы:

– Да ни чё вроди… Нормально всё… А ты как?

– Ой, ты знаешь, полоса чёрная какая-то прямо! Сплошная невезуха в последнее время!, – Света открывает багажник, торопливо складывает продукты, на красивом личике испуг, а в глазах тревога, – То одно, то другое! Надо в церковь сходить, ей-Богу! Свечку поставить. Бампер поцарапала! Четыре тысячи отдала!.. Телефон два дня назад где-то посеяла. Заказала прихожку по каталогу – привезли совсем не то! Кругом одни неприятности!, – Саша помогает поднять большой пакет с картошкой, – Ага, спасибо… Ух!, – закрыв багажник, перевела, наконец-то, дух, чтобы спокойно поговорить, – Ты-то как? Ленка твоя как? Рассказывай! «Ленка» же ведь?

– Да ни чё… Нормально всё…

– Ёлки-палки!, – Света испуганно хлопает себя ладошками по румяным щёчкам, – Креветки забыла!!!, – смотрит на брата с ужасом, огромными глазищами, и тот невольно тихо смеётся. Сестра лихорадочно соображает: «вернуться за креветками или ну их на фиг?», быстро решает: «ну их на фиг!», и размышляет вслух, успокаивает себя:

– Возле дома куплю! Ну их к чёрту! Тут очередища, ужас! Ну, рассказывай-рассказывай! Ты чё молчишь-то? Как твои ремонты там? Работаешь? Ты чё такой худющий? Не переоделся опять… Рассказывай!..

Саша мнётся, улыбается. Странный какой-то.

– И круасаны забыла! Тфу! Тетеря!, – Света опять качает головой, удивляясь, какая она «тетеря», вздыхая, открывает машину, поворачивает ключ зажигания, – Не торопишься? Ты на машине? Ты куда сейчас?

– Нет…

– Тфу, ёлки палки!! Серёга сейчас опять орать будет, как ненормальный… Креветки эти… Долбаные… Тебя подвезти? Или у вас работа тут?

Саша деловито напрягает голос:

– Да… Тут… Это…

– Ой, бли-и-ин!.. Кошмар какой-то!, – Света смотрит на панельные часы, – уже пол третьего, что ли?!!! Представляешь?, – быстро выскакивает из машины, кидается к брату на шею, – Всё-всё-всё! Я побежала! Санёк! Пока-пока-пока! Убьют меня сейчас! Ей-богу, убьют! Вику на сольфеджио надо везти!

Запрыгнув в машину, она опускает стекло и, выворачивая руль, сдаёт задом, и звонко кричит в окно:

– Обязательно позвони, как освободишься! Слышишь? Обязательно! Хорошо? Свинья такая! Совсем не звонишь!.. У-ух!, – она грозит кулачком, кивая укоризненно, – Не позвонишь – получишь у меня!, – развернувшись, Светлана кричит брату напоследок, озорно газуя, – И спецовку постирай, свинтус!

…К Саше, смотрящему вслед уезжающей машины, сзади подходит охранник супермаркета:

– Слышь!.. Ты чё, не понимаешь по-хорошему? Я же просил – свали отсюда! И не приходи больше!.. Воняешь на весь магазин… Людей пугаешь… Ещё раз увижу тут, ментам сдам… Ты понял меня?..

Брезгливо подпихнув в спину палкой Сашу, уходящего за угол, охранник хмуро вздыхает и идёт за ним следом, убедиться, что бомж ушёл…

****

Мамульчик

Да и писать-то особо не о чем…

История, каких тьма. Маринка с Лёхой поженились. Через год у них Леночка родилась. Чё тут рассказывать-то?.. Может кому и не интересно.

А Лёха свою новую ипостась в роли «зятька» принял взволнованно и стойко. Всё эти анекдоты про тёщ. Кого послушаешь, так тёща – это исчадие ада прямо какое-то…

…А Людмила Викторовна красивая женщина. Есть такая порода. Они и к восьмидесяти остаются женщинами, «бабкой» язык не повернётся назвать. И причёсочка у неё, и маникюрчик… Шляпки с пером не хватает!.. Летом она в бриджах, зимой в спортивном костюме на вате. И фигурку сохранила и приятность улыбки ей к лицу. И вот Лёха (зятёк новоиспечёный) стал присматриваться к тёще, и с удивлением в два дня понял, что врут люди. Ни все тёщи плохие. Есть исключения!.. Вон у Андрюхи тёща, например – тоже нормальный человек. Живут себе спокойно. Андрюха её даже «мамой» зовёт. И Людмила Викторовна – милая хлебосольная женщина. Ещё до свадьбы бывало с Маринкой в гости к ним зайдёшь – Людмила Викторовна щебечет, как синичка, всё с шуткой, всё с прибауткой. И добавку заставит съесть и прилечь-отдохнуть расположит. И смешно и приятно. Отказываться бесполезно, всё-равно по своему сделает, настоит. Полдня Лёха с Маринкой просидели дома, и завтракали и обедали. Собрались куда-то, одеваются, а она подскакивает неожиданно:

– А я вам сейчас блинчиков, Лёш?..

И бегом на кухню, и с кухни покрикивает:

– Мариночка!.. На минуточку задержитесь, зайка!.. Я быстренько!.. Лёша голодный совсем остался!..

– Да ма-а-ам!.., – Маринка, обуваясь в коридоре, надувает губки, смешно тараща красивые глазищи беззвучно смеющемуся Лёхе, – мы уходим уже!..

– Минуточку!.. Одну минуточку!.., – гремит сковородками Людмила Викторовна.

– Да мама!.., – обутая Марина капризно хмурится, смешно грозит Лёхе, – мы наелись!.. Опоздаем сейчас!..

– Всё, Мариш!.. Всё!.. Ещё пол минуточки!.., – щебечет мать с кухни и слышатся звуки миксера, разбивания яйца, ложку на пол уронили…

– Мама!.., – Маринка тщетно злится, шёпотом срываясь на Лёхе, – Ты чё ржёшь?.. Сейчас точно опоздаем!.. Скажи, что наелся!..

Лёха влюблённо смеётся, прижимая к себе брыкающуюся Маринку:

– Людмила Викторовна!.. Как-нибудь в другой раз!.. Спасибо, очень вкусно…

– … Бегу, Лёшенька!.. Бегу!.., – одновременно с ним кричит Людмила Викторовна.

И вот их уже потешно раздели и заставили вымыть руки, а блинчики не получились – тесто плохое вышло, и Людмила Викторовна просит Лёшу достать с антресоли грибочки и варенье в банках, а Маринка кричит: «Да мама!..», а Лёха ржёт, как дурак, влюблённо глазея на обеих. И вместе с грибочками на Лёху падает огромный фотоальбом, и все пугаются и опять смеются, а потом целый час приходится смотреть фотографии, и Людмила Викторовна то прослезится, видя фото год назад умершей бабушки Тони, то неожиданно быстро перелистнёт страницу со смехом – «тут я плохо получилась!» И тут Людмила Викторовна испуганно спохватывается, что «они же опаздывают!», и долго извиняется перед Лёхой, что он остался без блинчиков, и кричит извинения вслед уже в подъезде.

Короче, ни тёща, а кусок динамита, как сказал бы мой отец.

А Лёхе тёща очень нравилась. Как ни крути, а женщина она милая и приветливая. Немного взбалмошная, вечно куда-то торопится, но со стороны это выглядит забавно, и Лёха во что бы то ни стало решил быть хорошим и послушным зятем. Что и сделал.

А подвижный и деятельный характер Людмилы Викторовны похоже изнурял в первую очередь саму её. За столом сидят, культурно всё, а она тебя спросит, за тебя ответит, а потом долго объясняет, почему ты не прав. Лёха ржал. Это было смешно, что пару раз тёщу хотелось заграбастать, как Маринку, потискать – потормошить. Но вместе с ростом пуза у Маринки, у тёщи росла потребность в воспитании Лёхи и это стало чуть раздражать. Абсолютно незнакомый для Лёхи статус всё время виноватого, постепенно надоел. И вот уже всё реже он смеётся над милыми замечаниями, и старается уйти от ответа, но и этим не отделаешься. Ответил – получи, потому что ты не прав. Промолчал – ещё хуже: тебе тут же объяснят, что ты обиделся (да-да! я вижу – ты обиделся!..) потому что был не прав в следующих ситуациях… И Лёха задирает брови, узнав, что он оказывается и в тот раз был тоже не прав, а и не заметил…

А самое неприятное, что Леха совершенно не желал пополнить армию «обиженных на тёщь»!.. Ведь правда же – да, это смешно, когда рассказывают о чопорной и вредной дуре, которая отравляет жизнь своими выкрутасами!.. А чем же ты отличаешься от неё, зятёк, если ты не можешь найти общий язык с женщиной, которая тебя в два раза старше? Если у тебя ума больше не хватило, кроме как на склоку и скандалы с ней… Чем ты-то лучше?..

…И Алексей каждый раз настойчиво призывал себя не распускать сопли. Ведь это же смешно! Он – здоровый и умный мужик, у которого вот-вот ребёнок будет (причём ребёнок желанный и потому уже любимый!), он – работяга и вообще человек в принципе адекватный и жизнерадостный, вдруг ни с того ни с сего пополняет ряды малоумных нытиков, которых хлебом не корми – дай поскулить, какая плохая тёща ему попалась! Нет, Лёха ни такой, и быть таким никогда не желает. И уступить он всегда может с лёгкостью – благо воспитан в нормальной семье, где легко и разумно принимают – это отец, это женщина, это старик. Чего ни так? Всё правильно. Субординация, так сказать… И Алексей всякий раз давал себе слово, что при разговорах с Людмилой Викторовной будет кроток, разумен и тактичен. Чего уж проще-то? И всё чаще и чаще он со вздохом понимал, что это ни так уж и просто. Происходило это совершенно неожиданно. Из любой, совершенно безобидной, казалось бы, мелочи у них неминуемо вырастал скандал с разбирательством, выяснением «кто виноват» и последующим «неразговариванием». И Лёха мрачно отмечал, что, видимо, ни такой уж он и умный парень, если не может контролировать процесс общения с единственной тёщей. А самое отвратительное и обескураживающее было то, что Лёха действительно совершенно ни мог объяснить даже самому себе – чего он опять натворил-то? Вроди бы работает, не пьёт, в чужие дела не лезет…

Обычно разговорчивая и приветливая тёща, как оказалось, разговаривает практически только сама с собой. Ежесекундно поучая, давая советы, призывая при этом бога в свидетели, Людмила Викторовна источает массу липкой тягучей патоки, зорко следя, что бы её внимательно слушали, и горе тебе, дураку, если ты по глупости ввяжешься в диалог.

– Только добра!.. Только добра нужно желать друг-другу!, – как всегда неожиданно Людмила Викторовна начинает свой бесконечный монолог уставшим голоском, – И здоровья и мира желать нужно друг другу! Бог всё видит и всегда поможет!, – крестится она странным зигзагом – лоб, плечи, живот, – Только добра и здоровья!.. Чтобы все-все!.. Все-при-все были счастливы и здоровы!..

И Алексей разумно помалкивает, узнав недавно, что соседи Людмилу Викторовну побаиваются и недолюбливают, за спиной называя «истеричкой», почему она и не здоровается ни с кем в доме.

– Вот пожелаешь кому-нибудь зла или неприятное слово какое скажешь если, – продолжает она, делая грустные брови, – И сразу же троекратно вернётся тебе зло!.. Истинный крест!.. Троекратно!..

А Лёха вспоминает, как во дворе недавно их встретила соседка с первого этажа:

– Здравствуйте, тёть Люд!

И Лёха машинально здоровается, а Людмила Викторовна чуть кивает, ускорив шаг, и уже в лифте зло шепчет, поясняя:

– Наташка. Сучка с первого этажа… На дому у себя стрижёт за деньги. Думает, я не знаю. Весь дом к ней стричься ходит.

И дурак-Лёха из вежливости глупо улыбается, примирительно хмыкает:

– Да вам-то что с этого, Людмила Викторовна?.. Пусть стрижёт себе…

Людмила Викторовна бросает длинный взгляд на зятька:

– А мне и нет никакого дела!.. Мне то чего?.. Я в чужие дела не вмешиваюсь!.. Что мне теперь, целоваться что ли при встрече с ней?..

– Ну, да…, – неопределённо протягивает Лёха, думая про себя с досадой: «Тфу, блин!..»

…С Маринкой у Лёхи было всё просто и легко. Она – маленькая умничка, которую хочется слушаться, он – здоровенный добряк, обожающий свою ” билеменную козявку».

– Ты когда-нибудь серьёзным бываешь, дурачина?, – Маринка уютно усаживается к Лёхе на колени и целует его в нос.

– А зачем?, – смеётся тот, легко обнимая жену, лаская, как ребёнка.

– Ой, дурачи-и-ина…, – смеётся Маринка.

…А тут началось… Как ни придёт Лёха домой – его ждёт бойкот. Чего дуется? Не понятно. И, главное, молчит, зараза. Поди сам догадайся – чего ты опять натворил?

Только спустя несколько лет всё объяснилось.

Они уже давно отдельно жили. С родителями от силы пару месяцев пожили и съехали. Леночка подрастала, и Людмила Викторовна теперь периодически «устраивала концерты» по телефону (Маринкино выражение).

– Нет, ты представь?, – сквозь рыдания, с красным носом и мокрым лицом, кричала Маринка мужу, – Что за человек такой?.. А?..

Обалдевший Лёха удивлённо мыл руки и пытался всё перевести в шутку, наперёд зная, «что опять стряслось».

– Что за человек такой?!., – зло плакала жена, – вечно позвонит, скандал на пустом месте устроит и трубку швыряет!.. Довольная. «Поговорила Марина с мамой»!..

– Чё стряслось-то у вас опять?..

И Маринка, зло шмыгая носом, чуть не кричит:

– Задолбала, ей-богу!..

– Не говори так про мать!, – тихо, но твёрдо молвит Лёха, хмурясь для порядка, – не хорошо так!..

– Да задолбала она!.. За! Дол! Ба!. Ла!!.., – рыдает та, и рассказывает очередной «концерт».

А концерта-то особого и нет. И рассказывать не о чем!.. Действительно, из самой пустоты, из воздуха выдулся пузырь и лопнул, забрызгав всех липкой патокой.

Придерживаясь правил хорошего тона, Людмила Викторовна звонит стабильно два раза в день, спрашивает, кушала ли дочь, да как внучка, и потом даёт несколько советов и торопливо прощается, «Чтобы особо не тревожить», передавая всем приветы и желая всем-привсем счастья…

Маринка – девочка хорошая, всегда терпеливо выслушивала мать, виновато улыбаясь и подмигивая Лёхе, ждущего ужин. Но всё чаще уже разговоры эти становились для Маринки в тягость. Одни и те же вопросы и причём ответов на них абсолютно не слушают:

– Ой, я вчера полдня в «Ленте» проторчала!.. Оторваться невозможно!.. Ха-ха-ха!.., – смеётся над собой Людмила Викторовна, – и то надо посмотреть, и это!.. Не-воз-можно, Марин!.. Невозможно!.. Шопоголик я прямо, ей-богу!!.. Кофточку себе присмотрела – прелесть кофточка!.. Жёлтая, с люриксом… А какой я гамак видела чудесный!.. Обзавидовалась прямо!.. А цена!.. Представляешь – тряпка метр на метр, а почти десять тысяч!.. Леночка-то не болеет?, – спрашивает она вдруг тревожно.

– Да она… не пра…, – не успевает ответить Маринка.

– Ой!.. А какой комод я в «Костораме» видела!!.. Прелесть, а не комод!.. Вот представь: четыре секции, две средние дверцы стеклянные, непрозрачные, как я люблю, а столешница… знаешь, вот, помнишь, у нас гарнитур был, такой бежевенький?.. Помнишь, ещё у бабушки Тони (голос начинает дрожать, и Людмила Викторовна сглатывает слёзы, дребезжа словами) Как там она моя роднулечка?.. Мамочка моя миленькая… В могилке одна… Одна-одинёшенька…

У Маринки краснеет нос и в глазах наливаются слёзы:

– Мам… Ну что ты, ей-богу… Изводишь себя так?.. Ну, не надо, мам?.., – тоже сглатывает, начиная шмыгать носом.

– … роднулечка моя милая…, – заливается слезами Людмила Викторовна, – и холодно ей там, и страшно совсем одной в могилочке…

Маринка долго смотрит в окно, слёзы текут по горячим сухим щекам. Лёха бесшумно уходит в ванную.

– … вот так и я помру скоро, и никто на могилку-то не придёт…, – подвывает Людмила Викторовна, и Маринка начинает закипать, ругая по-доброму, чуть не крича сквозь слёзы:

– Да что такое говоришь, мам!?.. Ну зачем ты…

– … и скорей бы уже отмучиться-то…

– Тфу!.., – Маринка швыряет трубку и ревёт в голос, закрывая лицо руками.

Лёха хмуро выходит из ванной, со смешком укоризненно ворчит, обнимая жену:

– Ну, молодцы-ы!.. «Поговорили!».. Ну, какого чёрта тут у вас опять?..

– Что за человек?!.., – зло всхлипывает Маринка, отстраняясь. Слёзы горячие, солёные, обиды высказывает накопившиеся, – С ума она сошла, что ли?..

– Не говори так про мать…

– Да как «не говори»?!.. Как?!.. Задолбала!..

И Маринка рассказывает, что Людмила Викторовна в разговорах изнуряет её бесконечными обвинениями в Лёхин адрес. Теперь уже Лёха отстраняется, удивлённо задирая брови:

– Я думал – успокоилась… Мы ж и не общаемся практически… «Здрасти – здрасти…» И всё… Чё опять не так?..

И Маринка хмурится, перебивая:

– Да откуда я знаю, чё у неё опять не так?.. Звонит мне и говорит – «скажи ему так и так!»…

– «Как»?, – смеётся Лёха.

– Да хрен её знает, «как»!.. Всякую чушь мелет и сама же обижается!.. Говорит – мы её дурой считаем!..

– Не говори так…

– … И вроди бы ни чего такого не говорит, а через пять минут уже ругаемся, как собаки!..

Звонит телефон и Маринка испуганно подпрыгивает, делает гримасы, испуганно жестикулируя, быстрым шёпотом кричит:

– Если это она – скажи, что меня нету!..

И убегает в другую комнату.

Сплюнув в сердцах, Лёха поднимает трубку:

– Да.

Помолчали. Положили.

И, казалось бы, как и любой конфликт – он имеет начало, основную программу и логическое окончание. Ан, нет!.. Ни конца, ни края, ни логики не видел Алексей, всё глубже погружаясь в непонимание: что делать-то? Как поступить?.. Ведь всё совершенно ясно и просто! Если у вас, к примеру, в семье что-то кого-то не устраивает и дебаты по этому поводу уже плавно переходили в стадии мордобоев с визгами – то уже, кажется, что конфликт обозначен на какой-то претензии и кое-кому уже пора делать выводы. И Алексей старательно искал выход, что бы сделать хоть какой вывод. И не находил его. Ужасным было поведение Маринки. Всегда ласковая, нежная и чистенькая в душе, Маринка вдруг проявила в себе неожиданные для Алексея качества. И если раньше между матерью и дочерью велись тайные переговоры, нацеленные против непосредственно Алексея, то теперь Алексею всё сложнее и сложнее в очередной раз удавалось усмирить разъярённую супругу. Мариночка – которую раньше можно было довести до слёз неосторожным грубым словом, превращалась в холодную и жестокую фурию, совершенно не жалеющую собственную мать. Нет, до драк, конечно не доходило, но бывало, Алексей с удивлением слушал, как она разговаривает по телефону. Сухо, холодно, с еле заметным презрением. «Да. Нет. Пока. Угу, пока, мамульчик.» А потом зло передразнивает мать:

– …«Что вы не приходите, Мариночка?», говорит. Да как же к тебе прийти?.. Да и зачем? Ребёнка месяцами не видит! «Бабушка!».. Какую-то хрень по телефону тарахтит, слушать противно. Я говорю у Леночки утренник в садике сегодня будет, а она мне про «классный чайник в «Ленте»…

Периодически Людмила Викторовна «забегала на минуточку»… Это были тягостные минуты. Запыхавшаяся, уставшая, полные сумки «гостинцев», с порога она щебечет, что «буквально на минуточку!», и не раздеваясь, прямо в коридоре полчаса может просидеть на пуфике в шапке и пальто, сняв один сапог «чтобы чуть-чуть нога успокоилась». И первое время Лёха тщетно поругивался по-свойски:

– Заходите!.. Как хорошо, что забежали!.. У нас, как раз все дома!.. Заходите-заходите!.. Марин, чайник поставь!..

– Не-не-не-не-не-не!… Я на минуточку!.. Не-не-не-не!.., – Людмила Викторовна не даёт снять с себя пальто, с трудом переводя дух, потирая окоченевшие от десятка пакетов руки, – Вот, Марин, осторожно!.. Там банка с огурцами и свининки немножко я вам взяла!.. Хорошая свининка. А вот Леночке, посмотри, маечка. Посмотри – если мала, я поменяю, у меня чек сохранился!..

И посидев минуту, мучительно натягивает сапог на измученную ногу, отбиваясь от Маринки:

– Не-не-не, Марин!.. Пойду я!.. Ты что?.. Чё я буду тут рассиживаться?.. Побегу…

…Когда тёща уходила, Лёха беззлобно ругал жену:

– Чё ты её отпустила?.. Ещё спрашиваешь: «Будешь чай?» Чё спрашиваешь-то?.. За шкирку её, и на диван, вон… Пусть отдохнёт!.. Ленка, вон, проснулась, а бабушка смылась уже… Чё за фигня?.. В кои веки пришла!..

И Мариночка злилась на себя и следующий раз пыталась настойчивее затащить мать в квартиру, и было ещё хуже:

– Не-не, Марин!.. Ты что?… (а Маринка строго брови сдвигает и воинственно забирает у матери пальто), – ну, ладно, на секундочку я только… Капельку посижу и побегу…

И не снимая шапки, с накинутым на плечи пальто, Людмила Викторовна садилась на краешек стула, и Лёха молниеносно мазал бутерброды, наливал кофе, вытаскивал из холодильника мясной салат и, игнорируя «не-не-не…”, делал всем порции, и, показывая пример, весело ел сам. А Людмила Викторовна делала пару глоточков, отщипывала от хлеба крошку, а потом отрезала это место ножом, показывая Марине – «вот, почти не заметно!», и Маринка начинала краснеть, а следующий раз Маринка уже просто молчала, наблюдая за этой комедией.