Похождения бравого солдата Швейка
- -
- 100%
- +
Потом мимо Швейка прошла та, чьим заботам была вверена собака. Это была старая дева с благопристойно заплетенными косичками в виде венчика вокруг головы. Она посвистывала на собаку и помахивала цепочкой и изящным арапником.
Швейк заговорил с ней:
– Простите, барышня, как пройти на Жижков?
Она остановилась, посмотрела на него – нет ли тут подвоха, – но добродушное лицо Швейка говорило ей, что этому солдатику действительно нужно пройти на Жижков. Выражение ее лица смягчилось, и она вежливо объяснила, как туда попасть.
– Я недавно переведен в Прагу, – сказал Швейк, – нездешний, из провинции. Вы тоже не пражанка?
– Я из Воднян.
– Так мы почти земляки: я из Противина.
Знание географии Южной Чехии, приобретенное Швейком во время маневров в том округе, наполнило сердце девы теплом родного края.
– Так вы, должно быть, знаете в Противине на площади мясника Пейкара?
– Как не знать! Это мой брат. Его там у нас все любят. Человек хороший, услужливый, отпускает хорошее мясо и никогда не обвесит.
– Уж не Ярешов ли вы сын? – спросила дева, почувствовав симпатию к незнакомому солдатику.
– Совершенно верно.
– А чей вы, какого Яреша, того, что из Корча под Противином, или из Ражиц?
– Из Ражиц.
– Ну, как он там? Все еще развозит пиво?
– Развозит, как же.
– Но ведь ему уже небось куда больше шестидесяти?
– Весной стукнуло шестьдесят восемь, – спокойно ответил Швейк. – Недавно он завел себе собаку, и теперь ему веселей разъезжать. Собака сидит на возу. Аккурат такая собачка, как вон та, что воробьев гоняет… Какая красивая собачка, прямо красавица!
– Это наша, – объяснила Швейку его новая знакомая. – Я здесь служу у господина полковника. Знаете нашего полковника?
– Знаю. Очень образованный господин, – сказал Швейк. – У нас в Будейовицах тоже был один полковник…
– Наш хозяин строгий. Когда недавно пошли слухи, будто нас в Сербии потрепали, он пришел домой словно бешеный, раскидал на кухне все тарелки и меня хотел рассчитать.
– Так это, значит, ваш песик? – перебил ее Швейк. – Жаль, что мой обер-лейтенант терпеть не может собак. Я их очень люблю.
Он сделал паузу и вдруг выпалил:
– Собака тоже не все жрет.
– Наш Люкс ужасно разборчив. Одно время и видеть не хотел мяса, но теперь опять стал его есть.
– А что он больше всего любит?
– Печенку, вареную печенку.
– Телячью или свиную?
– Это ему все равно, – улыбнулась «землячка» Швейка, приняв его вопрос за неудачную попытку сострить.
Они прогуливались еще некоторое время. Потом к ним присоединился пинчер, которого служанка взяла на цепочку. Пинчер обращался со Швейком очень фамильярно, прыгал на него и пытался хотя бы намордником разорвать ему брюки. Но внезапно, как бы почуяв намерения Швейка, перестал прыгать и поплелся с грустным, пришибленным видом, искоса поглядывая на него, словно хотел сказать: «Значит, и меня это ждет?»
Старая дева рассказала Швейку, что она гуляет здесь с собакой каждый день в шесть часов вечера и что она в Праге ни одному мужчине не верит. Однажды она дала в газету объявление, что хочет выйти замуж. Ну, явился один слесарь, вытянул у нее восемьсот крон на какое-то изобретение и исчез. В провинции люди гораздо честнее. Если уж выходить замуж, то только за деревенского, и то лишь после войны. А выходить во время войны она считает глупым: останешься вдовой, как другие, больше ничего.
Швейк вселил в ее сердце бездну надежд, сказав, что придет в шесть часов, и пошел сообщить своему приятелю Благннку, что пес жрет печенку всех сортов.
– Угощу его говяжьей, – решил Благник. – На говяжью у меня клюнул сенбернар фабриканта Выдры, очень верный пес. Завтра приведу тебе собаку в полной исправности.
Благник сдержал слово. Утром, когда Швейк кончал уборку комнат, за дверью раздался лай, и Благник втащил в квартиру упирающегося пинчера, еще более взъерошенного, чем его взъерошила природа. Пес дико вращал глазами и смотрел мрачно, словно голодный тигр в клетке, перед которой стоит упитанный посетитель зоологического сада. Пес щелкал зубами и рычал, как бы говоря: «Разорву, сожру!»
Собаку привязали к кухонному столу, и Благник рассказал по порядку весь ход отчуждения.
– Прошелся я нарочно мимо него, а в руке держу вареную печенку в бумаге. Пес стал принюхиваться и прыгать вокруг меня. Я не даю, иду дальше. Пес – за мной. Тогда я свернул со сквера на Бредовскую улицу и там дал ему первый кусок. Он жрал на ходу, чтобы не терять меня из виду. Я завернул на Индржишскую улицу и кинул ему вторую порцию. Когда он нажрался, я взял его на цепочку и потащил через Вацлавскую площадь на Винограды до самых Вршовиц. По дороге пес выкидывал прямо чудеса. Когда я переходил трамвайную линию, он лег на рельсы и не желал сдвинуться с места: должно быть, хотел, чтобы его переехали… Вот, кстати, я принес чистый бланк для аттестата, купил в писчебумажном магазине Фукса. Ты ведь, Швейк, знаток по части подделывания собачьих аттестатов!
– Это должно быть написано твоей рукой. Напиши, что собака происходит из Лейпцига, с псарни фон Бюлова. Отец – Арнгейм фон Кальсберг, мать – Эмма фон Траутенсдорф, происходящая от Зигфрида фон Бузенталь. Отец получил первый приз на берлинской выставке конюшенных пинчеров тысяча девятьсот двенадцатого года. Мать награждена золотой медалью Нюрнбергского общества разведения породистых собак. Как думаешь, сколько ему лет?
– По зубам – два года.
– Пиши – полтора.
– Он плохо обрублен, Швейк. Посмотри на уши.
– Это можно поправить. Подстрижем позднее, когда обживется. А сейчас пес еще больше озлился бы.
Похищенный бешено рычал, сопел, метался и наконец лег усталый, с высунутым языком, и стал ждать, что с ним будет дальше. Понемногу он успокоился и только изредка жалобно скулил.
Швейк предложил собаке остатки печенки, которые дал ему Благник. Однако пес даже не дотронулся до нее. Он лишь посмотрел на печенку и окинул обоих таким взглядом, будто хотел сказать: «Я уже на этом обжегся один раз – жрите сами!»
Пес лежал с покорным видом и притворялся, что дремлет, но внезапно ему пришло что-то в голову, и, встав на задние лапы, он передними стал просить. Пес сдавался.
Но на Швейка эта трогательная сцена ничуть не подействовала.
– Ложись! – крикнул он псу.
Бедняга лег, жалобно скуля.
– Какую кличку вписать ему в аттестат? – спросил Благник. – Раньше его звали Люкс. Нужно подобрать что-нибудь похожее, чтобы сразу понял.
– Ну, назовем его хотя бы Максом. Посмотри-ка, Благник, как ушами зашевелил. Встань, Максик!
Несчастный пинчер, у которого отняли и родной кров, и родное имя, встал в ожидании дальнейших приказаний.
– Я думаю, его можно отвязать, – решил Швейк. – Посмотрим, что он будет делать.
Когда собаку отвязали, она сразу подошла к двери. Три раза она отрывисто гавкнула на крючок, рассчитывая, очевидно, на великодушие этих злых людей. Однако, видя, что люди не понимают ее желания выйти отсюда, она сделала у двери лужу, уверенная, что за это ее вышвырнут, как это случалось во времена ее юности, когда полковник строго, по-военному учил ее соблюдать чистоту.
Вместо этого Швейк заметил:
– Э, да он хитрый, это прямо иезуитский номер!
Швейк вытянул Макса ремнем и ткнул его мордой в лужу, так что тот долго не мог дочиста облизаться.
Пес заскулил от позора и начал бегать по кухне, в отчаянии обнюхивая свой собственный след. Потом ни с того ни с сего подошел к столу, сожрал положенные на полу остатки печенки, лег к печке и после всех своих злоключений уснул.
– Сколько я тебе должен? – спросил Швейк Благника при прощании.
– Не будем об этом говорить, Швейк! – мягко сказал Благник. – Для старого товарища я на все готов, особенно если он на военной службе. Будь здоров, голубчик, и не води его никогда через Гавличкову площадь, чтобы не стряслось беды. Если тебе еще понадобится какая-нибудь собака, ты знаешь, где я живу.
Швейк дал Максу как следует выспаться, а сам тем временем купил у мясника четверть кило печенки, сварил ее и, положив собаке под нос кусок теплого мяса, стал ждать, когда она проснется. Макс еще спросонья начал облизываться, потянулся, обнюхал печенку и проглотил ее. Потом подошел к двери и повторил свой опыт с лаянием на крючок.
– Максик, – позвал его Швейк, – поди сюда!
Макс недоверчиво подошел. Швейк взял его на колени и стал гладить. Тут Макс в первый раз приятельски завилял своим обрубком и осторожно стал хватать Швейка за руку. Потом нежно подержал ее в своей пасти, глядя на Швейка умным взглядом, будто говоря: «Ничего, брат, не поделаешь, вижу, что дело проиграно».
Продолжая гладить собаку, Швейк стал нежным голосом рассказывать сказку:
– Жил-был на свете один песик, звали его Люкс, а жил он у одного полковника, и водила его служанка гулять. Но вот пришел однажды один человек да Люкса-то и украл. Попал Люкс на военную службу к одному обер-лейтенанту, и прозвали его Макс… Максик, дай лапу! Значит, будем с тобой, сукин сын, приятели, если только будешь хорошим и будешь слушаться. А не то тебе на военной службе солоно придется!
Макс соскочил с колен и начал в шутку нападать на Швейка. Вечером, когда поручик вернулся из казармы, Швейк и Макс были уже закадычными друзьями.
Глядя на Макса, Швейк философствовал:
– Если вот посмотреть со стороны, так, собственно говоря, каждый солдат тоже украден из своего дома.
Поручик Лукаш был приятно поражен, увидев Макса, который тоже проявил радость, опять увидев человека с саблей.
На вопрос поручика, где Швейк достал собаку и сколько за нее заплатил, Швейк совершенно спокойно сообщил, что собаку подарил ему один приятель, которого только что призвали в армию.
– Отлично, Швейк, – сказал поручик, играя с собакой. – Первого числа получите от меня пятьдесят крон за пса.
– Не могу принять, господин обер-лейтенант.
– Швейк, – сказал поручик строго, – когда вы поступили ко мне на службу, я вам сказал, что вы должны повиноваться каждому моему слову. Если я вам говорю, что вы получите от меня пятьдесят крон, то вы должны их взять и пропить. Что вы сделаете, Швейк, с этими пятьюдесятью кронами?
– Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, пропью согласно приказанию.
– А если бы я забыл об этом, то приказываю вам, Швейк, доложить мне, что я должен вам дать за пса пятьдесят крон. Поняли? Нет ли у него блох? Лучше всего выкупайте и вычешите его. Завтра я на службе, а послезавтра пойду с ним гулять.
В то время как Швейк купал собаку, полковник, ее бывший владелец, у себя дома ругался на чем свет стоит и угрожал неведомому вору, что предаст его военно-полевому суду и велит расстрелять, повесить, засадить на двадцать лет в тюрьму и изрубить его на мелкие куски.
– Der Teufel soll den Kerl buserieren![138] – разносилось по квартире полковника, так что стекла дрожали. – Mit solchen Meuchelmördern werde ich bald fertig[139].
Над Швейком и поручиком Лукашем нависла катастрофа.
Глава XV. Катастрофа
Полковник Фридрих Краус фон Циллергут (Циллергут – название деревушки в Зальцбурге, которую предки полковника пропили еще в восемнадцатом столетии) был удивительный болван. Рассказывая о самых обыденных вещах, он всегда спрашивал, все ли его хорошо поняли, хотя речь шла о примитивнейших понятиях, например: «Вот это, господа, окно. Да вы знаете, что такое окно?» Или: «Дорога, по обеим сторонам которой тянутся канавы, называется шоссе. Да-с, господа. Знаете ли вы, что такое канава? Канава – это выкопанное значительным числом рабочих углубление. Да-с. Копают канавы при помощи кирок. Известно ли вам, что такое кирка?»
Он страдал манией все объяснять и делал это с воодушевлением, с каким изобретатель рассказывает о своем изобретении.
«Книга, господа, – это большое количество нарезанных в четвертку листов бумаги разного формата, напечатанных и собранных вместе, переплетенных и склеенных клейстером. Да-с. Знаете ли вы, господа, что такое клейстер? Клейстер – это клей».
Полковник был так непроходимо глуп, что офицеры, завидев его издали, сворачивали в сторону, чтобы не выслушивать от него такой истины, что улица состоит из мостовой и тротуара и что тротуар представляет собой приподнятую над мостовой панель вдоль фасада дома. А фасад дома – это та часть, которая видна с мостовой или с тротуара. Заднюю же часть дома с тротуара видеть нельзя, в чем мы легко можем убедиться, сойдя на мостовую.
Как-то раз он даже был готов тут же продемонстрировать этот интересный опыт, но, к счастью, попал под колеса. С той поры он еще больше поглупел. Он останавливал офицеров и пускался в бесконечные разглагольствования об омлетах, о солнце, о термометрах, о сдобных пышках, об окнах и о почтовых марках.
Действительно, было странно, как мог этот идиот сравнительно быстро продвигаться по службе и пользоваться покровительством очень влиятельных лиц, например корпусного генерала, который благоволил к полковнику, несмотря на полную бездарность последнего. На маневрах полковник творил со своим полком прямо чудеса: никогда никуда вовремя не поспевал и водил полк колоннами против пулеметов. Несколько лет тому назад на маневрах в Южной Чехии, в присутствии императора, он исчез вместе со своим полком, попал с ним в Моравию и проблуждал там еще несколько дней после того, как маневры закончились, и солдаты уже валялись в казармах. Но ему и это сошло с рук.
Благодаря приятельским отношениям с корпусным генералом и другими, не менее глупыми военными сановниками старой Австрии, он получал разные награды и ордена, которыми чрезвычайно гордился; он считал себя лучшим солдатом под луной, лучшим теоретиком стратегии и знатоком всех военных наук.
На полковых смотрах он любил поговорить с солдатами и всегда задавал им один и тот же вопрос: почему введенные в армии винтовки называются «манлихеровки[140]»?
В полку о нем говорили с насмешкой: «Ну вот, развел свою манлихеровину!»
Он был очень мстителен и губил тех из подчиненных офицеров, которые ему почему-либо не нравились. Если, например, кто-нибудь из них хотел жениться, он пересылал их прошения в высшую инстанцию, не забывая приложить от себя самые скверные рекомендации.
У полковника недоставало половины левого уха, которое ему отсек в дни его молодости противник на дуэли, возникшей из-за простой констатации факта, что Фридрих Краус фон Циллергут – большой дурак.
Если мы рассмотрим его умственные способности, то придем к заключению, что они были ничуть не выше тех, которыми мордастый Франц Иосиф Габсбург прославился в качестве общепризнанного идиота: то же безудержное словоизлияние, то же изобилие крайней наивности.
Однажды на банкете, в офицерском собрании, когда речь зашла о Шиллере, полковник Краус фон Циллергут ни с того ни с сего провозгласил:
– А я, господа, видел вчера паровой плуг, который приводился в движение локомотивом. Представьте, господа, локомотивом, да не одним, а двумя! Вижу дым, подхожу ближе, – оказывается, локомотив, а с другой стороны – другой. Скажите, господа, разве это не смешно? Два локомотива, как будто не хватало одного!
И, выдержав паузу, добавил:
– Когда весь бензин вышел, автомобиль принужден был остановиться. Это я тоже сам вчера видел. И после этого еще болтают об инерции, господа! Не едет, стоит, с места не трогается! Нет бензина. Ну не смешно ли?
При своей тупости полковник был чрезвычайно набожен. У него в квартире находился домашний алтарь. Полковник часто ходил на исповедь и к причастию в костел Св. Игнатия и с самого начала войны усердно молился за победу австрийского и германского оружия. Он смешивал христианство и мечты о германской гегемонии. Бог должен был помочь отнять имущество и землю у побежденных.
Его бесило, когда он читал в газетах, что опять привезли пленных.
– К чему возить сюда пленных? – говорил он. – Перестрелять всех! Никакой пощады! Плясать среди трупов! А в Сербии все гражданское население сжечь, всех до последнего человека. Детей прикончить штыками.
Он был ничем не хуже немецкого поэта Фирордта[141], опубликовавшего во время войны стихи, в которых он призывал Германию воспылать ненавистью к миллионам французских дьяволов и хладнокровно убивать их:
Пусть выше гор, до самых облаковЛюдские кости и дымящееся мясо громоздятся…Закончив занятия в школе вольноопределяющихся, поручик Лукаш вышел прогуляться с Максом.
– Позволю себе предупредить вас, господин обер-лейтенант, – заботливо сказал Швейк, – будьте с собакой осторожны, как бы она у вас не сбежала. Она может заскучать по своему старому дому и удрать, если вы ее отвяжете. Не советовал бы вам также водить ее через Гавличкову площадь. Там бродит злющий пес из мясной лавки, что в доме «Образ Марии[142]». Страшный кусака. Как увидит в своем районе чужую собаку – готов ее разорвать, боится, как бы она у него чего не сожрала, совсем как нищий у церкви Святого Гаштала[143].
Макс весело прыгал и путался под ногами у поручика, наматывая цепочку на саблю, – в общем, всячески проявлял свою радость по поводу предстоящей прогулки.
Они вышли на улицу, и поручик Лукаш направился на Пршикопы[144], где у него было назначено свидание с одной дамой на углу Панской улицы.
Поручик погрузился в размышления о служебных делах. О чем ему завтра читать лекцию в школе вольноопределяющихся? Как мы обозначаем высоту какой-нибудь горы? Почему мы всегда указываем высоту над уровнем моря? Каким образом по высоте над уровнем моря мы устанавливаем высоту самой горы от ее основания?.. На кой черт военное министерство включает такие вещи в школьную программу?! Это нужно только артиллеристам. Существуют же наконец карты генерального штаба. Когда противник окажется на высоте 312, тут некогда будет размышлять о том, почему высота этого холма указана от уровня моря, или же вычислять его высоту. Достаточно взглянуть на карту – и все ясно.
Неподалеку от Панской улицы размышления поручика Лукаша были прерваны строгим «Halt!».
Одновременно с этим окриком пес стал рваться у поручика из рук и с радостным лаем бросился к человеку, произнесшему это строгое «Halt».[145]
Перед поручиком стоял полковник Краус фон Циллергут. Лукаш взял под козырек, остановился и стал оправдываться тем, что не видел его.
Полковник Краус был известен среди офицеров своей страстью останавливать, если ему не отдавали честь.
Он считал это тем главным, от чего зависит победа и на чем зиждется вся военная мощь Австрии.
«Отдавая честь, солдат должен вкладывать в это всю свою душу», – говаривал он. В этих словах заключался глубокий фельдфебельский мистицизм.
Он очень следил за тем, чтобы честь отдавалась по всем правилам, со всеми тонкостями, абсолютно точно и с серьезным видом. Он подстерегал каждого проходившего мимо него, от рядового до подполковника. Рядовых, которые на лету притрагивались рукой к козырьку, как бы говоря: «Мое почтеньице!» – он сам отводил в казармы для наложения взыскания. Для него не существовало оправдания: «Я не ви де л».
«Солдат, – говаривал он, – должен и в толпе искать своего начальника и думать только о том, чтобы исполнять обязанности, предписанные ему уставом. Падая на поле сражения, он и перед смертью должен отдать честь. Кто не умеет отдавать честь, или делает вид, что не видит начальства, или же отдает честь небрежно, тот в моих глазах не человек, а животное».
– Господин поручик, – грозно сказал полковник Краус, – младшие офицеры обязаны отдавать честь старшим. Это не отменено. А во-вторых, с каких это пор вошло у господ офицеров в моду ходить на прогулку с крадеными собаками? Да, с крадеными! Собака, которая принадлежит другому, – краденая собака.
– Эта собака, господин полковник… – возразил было поручик Лукаш.
– …прина длежит мне, господин поручик! – грубо оборвал его полковник. – Это мой Люкс.
А Люкс или Макс, вспомнив своего старого хозяина, совершенно выкинул из сердца нового и, вырвавшись, прыгал на полковника, проявляя такую радость, на которую способен разве только гимназист-шестиклассник, обнаруживший взаимность у предмета своей любви…
– Гулять с крадеными собаками, господин поручик, никак не сочетается с честью офицера. Вы не знали? Офицер не имеет права покупать собаку, не убедившись предварительно, что покупка эта не будет иметь дурных последствий! – гремел полковник Краус, гладя Люкса-Макса, который из подлости начал рычать на поручика и скалить зубы, словно полковник науськивал его на поручика: «Возьми, возьми его!» – Господин поручик, – продолжал полковник, – считаете ли вы для себя приемлемым ездить на краденом коне? Прочли ли вы мое объявление в «Богемии» и «Тагеблатте» о том, что у меня пропал пинчер?.. Или вы не читаете объявлений, которые ваш начальник дает в газеты?
Полковник всплеснул руками.
– Ну и молодые офицеры пошли! Где дисциплина? Полковник дает объявления, а поручик их не читает!
«Хорошо бы съездить тебе раза два по роже, старый хрыч!» – подумал поручик, глядя на полковничьи бакенбарды, придававшие ему сходство с орангутангом.
– Пройдемтесь со мной минутку, – сказал полковник, и они пошли, продолжая милую беседу. – На фронте, господин поручик, с вами такая вещь во второй раз не случится. Прохаживаться в тылу с крадеными собаками, безусловно, очень некрасиво. Да-с. Прогуливаться с собакой своего начальника! В то время как мы ежедневно теряем на полях сражений сотни офицеров… А между тем объявления не читаются. Я мог бы давать объявления о пропаже собаки сто лет подряд. Двести лет! Триста лет!
Полковник громко высморкался, что всегда было у него признаком сильного раздражения, и, сказав: «Можете продолжать прогулку!», повернулся и пошел, злобно стегая хлыстом по полам своей офицерской шинели.
Поручик Лукаш перешел на противоположную сторону и снова услыхал: «Halt». Это полковник задержал какого-то несчастного пехотинца-запасного, который думал об оставшейся дома матери и не заметил его.
Суля солдату всех чертей, полковник собственноручно поволок его в казармы для наложения взыскания.
«Что сделать со Швейком?! – раздумывал поручик. – Разобью ему всю морду! Нет, этого недостаточно. Нарезать из спины ремней, и то этому негодяю мало!»
Не думая больше о предстоящем свидании с дамой, разъяренный поручик направился домой.
«Убью его, мерзавца!» – сказал он про себя, садясь в трамвай.
* * *Бравый солдат Швейк был между тем всецело погружен в разговор с вестовым из казармы. Вестовой принес поручику бумаги на подпись и поджидал его.
Швейк угощал вестового кофе. Разговор шел о том, что Австрия вылетит в трубу.
Говорилось об этом, как о чем-то, не подлежащем сомнению. Одно за другим сыпались изречения. Каждое слово из этих изречений суд, безусловно, определил бы как доказательство государственной измены, и их обоих повесили бы.
– Государь-император небось от всего этого одурел, – заявил Швейк. – Умным-то он вообще никогда не был, но эта война его наверняка доконает.
– Балда он! – веско сказал солдат из казармы. – Глуп, как бревно. Видно, и не знает, что война идет. Ему, наверно, постеснялись об этом доложить. А его подпись на манифесте к своим народам – одно жульничество. Напечатали без его ведома – он вообще уже ничего не соображает.
– Он того… – тоном эксперта дополнил Швейк. – Ходит под себя, и кормить его приходится как малое дитя. Намедни в пивной один господин рассказывал, что у него две кормилицы, и три раза в день государя-императора подносят к груди.
– Эх! – вздохнул солдат из казармы. – Поскорей бы уж нам как следует наклали, что ли, чтобы Австрия успокоилась.
Разговор продолжался в том же духе. Швейк сказал в пользу Австрии несколько теплых слов, а именно, что такой идиотской монархии не место на белом свете, а солдат, делая из этого изречения практический вывод, прибавил:
– Как только попаду на фронт, тут же смоюсь.
Так продолжали они высказывать взгляды чехов на мировую войну. Вестовой из казармы сказал, что сегодня в Праге ходят слухи, будто у Находа[146] уже слышна орудийная пальба и будто русский царь очень скоро будет в Кракове.
Далее речь зашла о том, что чешский хлеб вывозится в Германию и что германские солдаты получают сигареты и шоколад.
Потом стали вспоминать войны былых времен, и Швейк серьезно доказывал, что когда в старое время в осажденный город неприятеля кидали зловонные горшки, то тоже несладко было воевать в такой вони. Он де читал, что один город осаждали целых три года и неприятель только и делал, что каждый день развлекался с осажденными на такой манер.