Путешествие в Ятвягию
- -
- 100%
- +
Когда посреди поля появились два монаха, один из воинов пришпорил белого коня и устремился в их сторону, стремительно набирая ход. Круглый шлем и доспехи серебрились на солнце, лицо закрывала личина. Стегинт припал на колено и потянулся за камнем.
– Не смей! – строго крикнул ему проповедник.
Патрик сделал несколько шагов и поднял высоко над головой крест, держа обеими руками. Воин промчался рядом, сделал полукруг и вернулся, придерживая за узду взволнованного жеребца. Голос из-под личины прозвучал коротким низким эхом.
– Кто такие?
– Мое имя Патрик. Я проповедник из Ирландии. Со мной мой ученик. Нам нужно говорить с князем Владимиром.
– Разве ты епископ?
– Нет.
– Тогда почему думаешь, что князь Владимир будет с тобой говорить?
– Я выполняю его поручение в этой земле.
Всадник молчал. Личина, повторявшая очертания лица, пугала бесстрастной неподвижностью. Черные впадины для глаз пристально смотрели на путников. Еще несколько воинов приблизились и окружили монахов, разъезжая вокруг, словно волки вокруг загнанной добычи. Патрик покопался в суме, достал охранную грамоту русского князя и протянул первому всаднику. Тот принял, не снимая перчатки, посмотрел и вернул монаху.
– Князя Владимира нет здесь.
– Разве это не его войско?
– Его.
– Разве не он ведет свое войско?
– Для этого у него есть воеводы.
– Кто же здесь главный?
– Василько Слонимский.
– Тогда нам нужно говорить с ним.
– Ты уже говоришь с ним. Проводите их в мой шатер.
Василько развернул коня, ударил острогами[44] в бока и помчался к стану.
Трещали костры. Дымились подвешенные на жердях котлы. Воины отдыхали после дневного перехода. Благостное умиротворение нарушал детский плач и скрежет натачиваемых клинков. Ратники с усталым любопытством провожали взглядами двух латинских монахов, которые сами пришли в их стан. Увидев духовное лицо, некоторые из пленников поднялись и сошли со своих мест, надеясь на благословение и утешение, но стражи окриками заставили их вернуться. Патрик совершил крестное знамение.
Белый конь стоял на привязи около высокого шатра, круглый шлем висел на шесте у входа. Дружинник приподнял завесу, и гости, нагнувшись, прошли внутрь.
Посередине горел очаг. Пахло жареным мясом. Молодой князь сидел на потнике[45], разостланном поверх хвороста. У него были правильные черты лица, русые волнистые волосы и такая же борода. Голубые глаза – не добрые и не злые, холодные. По правую руку от него сидел дружинник. Жестом Василько пригласил гостей сесть напротив. Дружинник достал из горячих углей тонко нарезанные поджарившиеся ломти оленины. Протянул сначала князю, потом – монаху. Гость отказался. Зато Стегинт проворно взял сразу два куска – один спрятал, другой принялся есть.
– О чем ты хотел говорить со мной Патрик-ирландец? – спросил князь.
Патрик опустил глаза, облизал губы и наклонился чуть вперед, словно взвешивая в сердце каждое слово, которое собирался произнести.
– Прежде всего, прошу тебя, отпусти пленников.
– Не могу.
– Они ни в чем не повинны.
– Конрад виновен.
– Я иду к Владимиру сказать, что Конрад не виновен. Владимир послал меня узнать об этом.
– Добро, но меня Владимир послал, чтобы я воевал с Конрадом.
– Тогда прекрати хотя бы на срок воевать эту землю и не бери новых пленников, пока не получишь новых повелений от князя Владимира.
– И этого не могу.
Заметив, как поник монах, Василько заговорил более доверительно:
– Я не знаю, сможешь ли ты убедить Владимира. Но сейчас я не могу сделать того, о чем ты просишь, даже если бы захотел. Нельзя просто взять, привести войско в чужую землю, стать в ней станом и ничего не делать. Это как засунуть руку в пчелиный улей и, не трогая меда, ждать, что будет дальше. Я погублю войско и погибну сам. Ты не воин. Ты монах и можешь не понимать этого. Если я не буду разорять эту землю, как я обеспечу моих воинов и их лошадей прокормом и всем необходимым? Если не воевать, мои воины не поймут, зачем мы пришли сюда, утратят дух, перестанут доверять мне и слушать меня, и нас одолеет даже слабый враг. Если мы будем просто стоять и ждать, лехиты соберут великое войско, придут и порежут нас, как стадо овец. Если бы ты встретил меня до того, как я пересек межу, я еще мог бы подумать над твоей просьбой. Но я перешел рубеж. Теперь меня может остановить только господин князь Владимир или сам Господь Бог.
– Ты ангел смерти, посланный в эту землю, – отрешенно произнес ирландец.
– Похоже на то, – бесстрастно согласился Василько.
Ирландец свел руки, соединив кончики пальцев. Его взгляд блуждал, словно искал, за что зацепиться. Стегинт легонько толкнул задумавшегося проповедника. Патрик кивнул, словно вспомнив о чем-то, положил ладонь на его плечо и еще раз обратился к полководцу:
– Скажи, если в твоей воле окажутся люди не из княжества Конрада, ты их отпустишь?
– Мы брали в плен только туземных селян.
– А если тебе будет известно, что эти люди не лехиты?
– Покажи мне этих людей, и мы подумаем, как с ними быть.
– Их нет в твоем стане.
Василько переглянулся с дружинником.
– Ты говоришь загадками, отец.
– Речь идет об иноземном корабле, который проследует через землю Конрада.
– Война только с Конрадом, – развел ладони князь, – но я должен буду осмотреть корабль, чтобы убедиться, что там и вправду иноземцы.
– Ты поклянешься, что этим людям не будет вреда?
Василько достал нательный крестик и поцеловал, глядя в глаза Патрику.
Пополудни литовский корабль подошел к затоке у левого берега. Здесь уже стояли русские дружинники. Послышался топот. Из прибрежной дубравы выехал Василько и по дороге, круто сходящей к воде, приблизился к лодке. Сирпутий сошел на землю. За ним последовали несколько литовских воинов. Василько спешился. Один из дружинников принял и отвел в сторону его коня. Два полководца обнялись, как отец с сыном.
– Тебя не ждал увидеть, – сказал литовец, – если бы знал, что это ты ведешь войско Владимира, не остерегался бы.
– И я не ждал, – ответил Василько холодно.
Патрик стоял рядом, и ему показалось, что улыбка на лице Слонимского князя омертвела, а в глазах отразилось волнение. Но Сирпутий, кажется, не заметил этой перемены.
– Ну что, даешь нам путь? – громко рассмеялся литовец, как бы в шутку.
– Кто в шатре? – спросил Василько.
– Везу племянницу в Плоцк к ее мужу Болеславу, – радостно сообщил Сирпутий.
– Хочу убедиться.
Литовец отступил на шаг. Улыбка на его лице погасла. Он засунул большие пальцы обеих рук под широкий ремень и выжидал, как дальше поведет себя русин. Его взгляд словно говорил: «Хочешь бросить мне вызов – валяй», и это было вместо ответа. Литовские воины изготовились. Дружинники Василько подтянулись и разместились полукругом. Патрик рукой отодвинул Стегинта назад.
– Я хочу убедиться, что в шатре – Гаудемунда.
– Нет, – твердо ответил литовец, и некоторое время оба молчали, – неужели ты не понимаешь, что ждет тебя и твой маленький город, если ты нанесешь такое оскорбление моему брату?
Василько не отвечал.
– Дядя, отойди, – раздался за спиной Сирпутия голос племянницы.
Сирпутий обернулся и посторонился. Дружинники-литовцы тоже расступились. Гаудемунда стояла в полный рост в середине ладьи.
– Вот я, смотри!
– Значит, правда, – опустил глаза Василько.
– Ты ждал чего-то иного?
– Нет. Но я не видел тебя уже три года.
– Ты увидел меня.
– Могу я поговорить с тобой с глазу на глаз?
– Ни я, ни мой дядя не допустим ничего, что могло бы навредить чести моего мужа и моего отца. Если хочешь, говори в присутствии всех этих людей.
– Почему ты называешь Болеслава мужем, но в твоих волосах все еще девичий венец?
– Нам осталось обвенчаться. Это произойдет в тот же день, когда я прибуду в Плоцк.
Молодой князь кивнул. Казалось, он хочет еще сказать что-то, но не знает как.
– Василько, ты хотел увидеть меня, и ты меня увидел. Отпусти нас, как обещал, – попросила Гаудемунда уже не таким твердым голосом, – отпусти меня.
Василько помрачнел, но попятился, и, подчиняясь его знаку, все его дружинники отступили.
– Я запомню тебя такой, какой увидел сегодня, – громко сказал слонимский князь.
– Все оставшиеся дни пути я буду молить моего дядю, чтобы он забыл о том, что сегодня произошло, – ответила княжна.
Сирпутий плюнул на землю. Все литовцы погрузились в лодку и взялись за весла.
– Вы не плывете с нами? – спросила Гаудемунда у Патрика со Стегинтом.
– Благодарю тебя, княжна, но наш путь изменился.
Ладья отошла от берега. Княжна шепнула что-то дяде и спряталась в шатре. Сирпутий приподнялся и кинул на берег к ногам Патрика драгоценность, которую монах отверг утром. Патрик поднял серебряный браслет, украшенный двумя янтарями – рыжим и желтым, точно такими же, какие были на четках проповедника.
Когда ладья отплыла далеко, Василько сказал Патрику:
– Сегодня вечером в устье Буга придут корабли с плотами, чтобы вывезти часть добычи на Русь. Я посажу вас в нее. Третьего дня они достигнут Берестья. Там найдете Владимира.
Наступили поздние сумерки. Восходящая над лесом ущербленная луна все ярче серебрилась на темнеющем небе. Глядя на ее чистый цвет, Стегинт подумал, что завтра будет хорошая погода. Деревья неподвижно нависали над рекой, так что даже листья на самых тонких веточках не шевелились. Только повторяющийся крик какой-то птицы время от времени нарушал тишину.
На реке появился черный силуэт корабля, за ним – еще два. На берегу зажглись факелы. Их мерцающий желтый свет был виден издали. Ладьи повернули и, медленно вырастая, подошли к берегу. Сначала на них занесли часть добычи. Потом завели пленников на плоты, привязанные к ладьям. Люди молчали, но когда их усадили, до слуха донеслись сдавленные рыдания.
– Вас долго не было, – сказал Василько.
– Мы думали, вы станете выше по реке, – ответил кормчий.
– Эти двое поплывут с вами. Они должны невредимыми добраться до Берестья и предстать перед лицом Владимира.
– Воля твоя, княже, но я посажу их с пленниками. Другого места у меня для них нет.
– Они не пленники.
– Пусть, – вмешался Патрик, – мы сядем с этими несчастными. Так даже лучше.
– Помни, что они не пленники, – строго повторил Василько и добавил, – будьте осторожны, это случилось недалеко отсюда.
– Я знаю, – отозвался корабельщик, – знаю…
Патрик со Стегинтом зашли на палубу. Мостки подняли, и ладья стала отдаляться. Василько Слонимский поднял руку. Желтые огни на берегу погасли почти одновременно.
Слово 7: Владимир
Всю ночь корабли плыли, не подходя к берегу. Утром сильный западный ветер натянул парус, предоставив гребцам долгожданный отдых. Патрик почти не спал, утешая пленных, читая над ними молитвы на латыни и благословляя их поднятым высоко необычным крестом. Кормчий поначалу злился на чужеземца за его старания, но потом сообразил, что это даже к лучшему. Никто из пленников не бился в рыданиях, не нападал в отчаянии на охранников, не прыгал в воду.
Где-то пополудни корабли с плотами пристали к берегу и простояли до вечера.
– Что случилось? – спросил Патрик одного из корабельщиков.
Тот что-то буркнул вместо ответа и отошел в сторону, но другой ответил:
– Быстро плыли. До Дорогичина осталось два поприща.
– И что же с того?
– Кормчий хочет пройти мимо Дорогичина ночью.
– Разве этот город не во власти Владимира? – удивился Патрик.
– Нет, это город Льва. Кто ведает, что придет его людям в голову? Вдруг захотят осмотреть или задержать нас.
– Я думал, владения Льва далеко в горах.
– Лев владеет тем, чем владел его отец Даниил, а Владимир – тем, чем владел его отец, Василько, брат Даниила. А Дорогичиным прежде владели Божии дворяне[46]. Их изгнал из этой земли Даниил, поэтому и город был его, а теперь – Льва, хоть и далеко от его владений. И застава[47] там его сидит. А люди его делают, что хотят.
Патрик со Стегинтом переглянулись.
В третий день корабль достиг Берестья, причалив к рыночной пристани, которую так хорошо помнил Стегинт. Деревья в окрестностях города начали желтеть, роняя на воду первые листья.
На княжьем дворе один из слуг узнал Патрика и предложил путникам пройти в поварню.
– Иди, – сказал Патрик Стегинту, – а я буду ждать князя, чтобы не пропустить его.
– Я принесу тебе чего-нибудь, – сказал Стегинт.
Его не первый раз удивляло равнодушие, с которым Патрик относился к еде. Поначалу Стегинт находил этому разные объяснения. Патрик – старик, и ему не надо много есть. Патрик и сам по себе не худой, и значит, дольше может терпеть голод. Под многочисленными складками своей одежды Патрик прячет еду, которую тайно ест, – поэтому, догадался ятвяг, христианские вайделоты и носят такую просторную одежду. Но со временем Стегинт стал осознавать, что все эти объяснения ошибочны, и голод, который испытывает этот иноземец, такой же настоящий, как и у него. По мере этого осознания Стегинт поневоле стал проникаться уважением к выдержке иноплеменника. В его душе зародилась даже зависть. Ему хотелось выглядеть таким же мужественно-равнодушным к голоду. Но когда голод наступал, он оказывался сильнее зависти.
Отпустив послушника и оставшись в одиночестве, Патрик, мало спавший две ночи, без сил опустился на чурбан, стоявший около крыльца княжеского терема. Кожа на его лице обвисла, волосы были взлохмачены. Он хотел как можно скорее увидеть Владимира. Чтобы успокоиться и сосредоточиться, он достал из сумы бусины четок, насадил на нить пять из восьми, завязал узел и начал перебирать их, закрыв глаза и читая молитву. Когда открывал глаза, взгляд цеплялся о синюю бусину. «Значит, у Льва есть владение близко к Пултуску. И корабли, вышедшие из Берестья, прошли через владение Льва, мимо его города…»
Погруженный в мысли ирландец не сразу заметил, как на крыльце появился князь.
– Ты быстро вернулся! – громко и приветливо сказал Владимир.
– Я поспешил назад, как только узнал, что ты начал войну, – поднялся Патрик, – я думал, ты послал меня узнать вину Конрада.
– Так и есть.
– Тогда зачем ты навел полки на Мазовию прежде моего возвращения?
– Разве русский князь должен держать ответ перед латинским монахом?
– Нет. Но и простые люди вправе надеяться, что князья будут поступать по правде.
Лицо князя помрачнело. Слуги, ходившие по двору, куда-то исчезли.
– Иди за мной, – сказал Владимир и удалился в терем.
Патрик поднялся на крыльцо и, миновав стражей, вошел в тронную залу, но здесь никого не оказалось. Косые желтовато-зеленые лучи падали на пол. За троном Патрик заметил низкий дверной проем. Дверь была приоткрыта. Ирландец прошел внутрь.
– Закрой за собой, – раздался голос князя.
Это помещение было просторнее. Окна под самой кровлей освещали внутреннее пространство неравномерно. Больше всего света падало на круглый стол, стоявший в середине и окруженный несколькими креслами. Владимир сидел вполоборота к гостю. У стены стоял низкий дубовый шкаф, в котором лежало примерно три десятка книг. Если бы не усталость, Патрик, наверно, оторопел бы от такого богатства. Книги не были прикованы цепями, как в монастырях.
– Князь, Конрад не виноват…
Владимир поднял руку, обрывая гостя.
– Возьми книгу. Любую.
Патрик выполнил волю князя.
– Открой ее…
Старый переплет заскрипел, как снег под ногами. Взору гостя предстали червленые буквицы, похожие на зверей. Линии переплетались луковичными изгибами. Патрик попытался прочесть слова.
– Не понимаю, что здесь написано.
– Это славянские буквы, – сказал Владимир, – их придумали наши апостолы – Кирилл и Мефодий. Нашлись хулители, которые сказали, что не следует иметь своих букв другим народам, кроме евреев, греков и латинян, потому что на этих языках были надписи на кресте Господнем. Услышав это, Римский Папа осудил хулящих славянские книги и сказал: «Да исполнится слово писания – пусть восхвалят Бога все народы». Вот здесь мое княжество. Когда-нибудь я умру. Мои города и угодья примет новый владелец. Но это я унесу с собой. Похожая зала есть в другом моем городе – Любомле. Здесь и там я принимаю князей. И тебя вот.
Патрик тряхнул головой, словно отгоняя дремотное наваждение, закрыл книгу и почувствовал запах пыли.
– Конрад не виновен, – повторил Патрик.
– Я знаю.
– Как? – Патрик выпучил глаза и раздул ноздри, готовый возненавидеть русского князя.
– Присядь, – сказал Владимир, – я прошу тебя, святой отец, сядь.
Патрик сел. Владимир кивнул.
– Когда ты убыл с моими послами к Конраду, ко мне прибыли послы Болеслава Стыдливого, старого князя Кракова и Сандомира. Болеслав велел передать мне: «Напрасно Конрад отпирается перед тобой. Это он приказал перебить твоих людей! Он возложил на тебя большой позор перед всеми! Отомсти Конраду! Смой с себя этот позор!» Тогда я призвал своих воевод – Василько Слонимского, Желислава и Дуная и приказал им вступить в пределы Мазовецкого княжества. Три дня назад вернулись мои следопыты, которых я послал к Пултуску. Они нашли след убийц, ведущий на восток вдоль Буга и потом теряющийся в глубинах леса. Только тогда я понял, что это не Конрад.
– Тогда останови войну.
– Вчера я послал гонцов к моим воеводам.
– Ты понял, что Конрад не виновен три дня назад, но послал гонцов только вчера?
– Ты храбр, Патрик. Я видел не так много священников, которые разговаривали с князьями так же бесстрашно. Я не потерпел бы таких речей от монаха при моих подданных, но раз мы одни, я отвечу тебе, как перед Богом. Думаешь, я люблю войну? Нет. Меня все чаще называют книжником, как бы в укор, с усмешкой, словно намекают, что князь должен быть воином. В последние годы я редко хожу впереди войска. Посылаю воевод. Я не боязливый – повоевал в молодости. Война не радует меня. Боль, смерть, бабий вопль, детский плач. Что смысла в том, что я пролью чью-то кровь собственной рукой? Никогда еще на Руси не было столько храбрых князей, как в наш век. Мой отец Василько и его брат Даниил сражались впереди всех, так что венгры, чехи и лехиты дивились их отваге. Мой тесть, брянский князь Роман, отдавая за меня дочь, узнал, что на его землю напали литовцы. Он вышел с дружиной, сразился с ними, победил, и хотя сам был ранен, вернулся и продолжил веселье. Александр Суздальский[48] прославил свое имя, когда победил шведов на берегу Невы и Божьих дворян на льду озера. Его сын, Дмитрий[49], не менее храбрый воин. По всем землям идет молва о подвигах Довмонта Псковского[50]. Мой брат Лев – двуличный хитрец, но никто не посмеет оспаривать его мужество. И вот посуди, столько отважных князей, и никогда еще Русь не была так слаба. Что смысла в храбрости и силе князей, если Бог не с нами? Я хочу поднять свои города не силой мышцы, но мудрым правлением. Хочу строить города, крепости, храмы. Судить честно. Дань взимать милосердно. Но бывают испытания, когда князь должен поднять рать, каким бы миролюбивым он ни был. Я не знал, виновен ли Конрад. Но все вокруг уверены, что Конрад опозорил меня. Значит, я должен был наказать Конрада. Иначе все подумали бы, что я слаб. А враги люты, смотрят и ждут моей слабости. И если они увидят, что я слаб, они налетят, как вороны, и не пожалеют мой народ. Понимаешь?
– Прости меня. Ты князь, а я всего лишь монах. Это не может вместиться в моей голове, когда невинные люди приносятся в жертву ради предотвращения того, что еще только может произойти, как будто Бог не участвует в делах этого мира. Для меня это какое-то мирское безумие.
– Я не буду продавать пленников на рынке. Поселю в одном месте. Если Конрад пожелает, сможет выкупить их за малую цену.
Некоторое время оба молчали.
– Ты убедился, что Конрад не виноват, – заговорил Владимир, – значит, знаешь, кто?
– Только подозреваю.
– Говори.
– Ты опять будешь мстить, если я скажу тебе?
– Возможно. Но я не начну новой войны. Я смыл с себя позор, наказав Конрада. Все это видели. Теперь я хочу только правды, чтобы знать, кто мой враг, и чтобы он не знал, что я его знаю.
– И ты не разгневаешься на меня, какие бы имена я не назвал?
– Говори, – повторил Владимир.
Патрик достал свои четки и, как бы между прочим перебирая их, начал рассказывать.
– Сначала я подозревал брата Конрада – Болеслава, князя плоцкого. Я узнал, что он с дружиной был в Пултуске незадолго до нападения. А после русскую княжескую ладью видели в Плоцке. И самое главное, что мне удалось узнать, – на дне реки около Пултуска лежит только одна ладья. Так же я допускал, что нападение совершили сами ятвяги или литовцы, потому что только эти язычники могли пройти через обширную заболоченную чащобу. Однако, как мне стало известно, в эти самые дни Тройдень выдавал дочь за Болеслава Плоцкого.
Ни один князь – ни христианин, ни язычник – не благословит месяц своей свадьбы или свадьбы дочери кровавой расправой. Поэтому я больше не думаю ни на Болеслава Плоцкого, ни на Тройденя. Также я думал на тевтонских братьев, потому что та ладья могла пройти по Висле и мимо Плоцка, а дальше лежат их владения. На обратном пути я узнал также, что Дорогичин – владение твоего брата Льва, значит, его людям было сподручнее, чем кому-либо, выследить их. Тогда объясняется, почему убийцы не устроили засаду, а шли вдоль реки, выслеживая корабли. Но теперь, после твоих слов, я также думаю на Болеслава Стыдливого, который так поспешно толкал тебя к войне с Конрадом. Может, он и добивался этого? Откуда ему знать, что Конрад виновен? И откуда ему было знать, что Конрад будет отпираться? Сначала твое посольство должно было достичь Черска – мы ехали три дня. Потом весть, что Конрад отпирается, должна была дойти до ушей Болеслава – даже если у него есть свои люди при дворе Конрада, им надо было еще доехать до Кракова или Сандомира. Только после этого Болеслав мог снарядить своих послов к тебе, чтобы сказать: «Напрасно Конрад отпирается».
Патрик замолчал. Ни одна мышца на лице Владимира не выдавала волнения. Наступившая тишина обволакивала собеседников, словно была материальна, как туман или дым.
– Продолжай, – неожиданно сказал Владимир.
– Я все сказал.
– А измарагд? – спросил князь, даже не взглянув на гостя. – Кто это?
Патрик смущенно сдвинул брови и опустил глаза.
– Это ты.
– Ясно, – Владимир поджал губы и кивнул, – подай мне свой крест. Смотри, целую тебе крест в знак того, что не начну новой войны ради возмездия. Мне только нужно знать правду. Теперь я верю тебе больше, чем когда-нибудь. Серебра получишь, сколько надо. Могу дать лошадей. Закончи, что начал. И я позволю тебе проповедовать в Ятвягии, если ты еще хочешь этого.
Когда Патрик вышел от князя, он посмотрел на свои четки, развязал узел и снял с нити зеленую бусину. Осталось четыре.
Слово 8: Даниил
Патрик со Стегинтом решили идти в Угорские горы, владение князя Льва, пешком. Патрик не любил ездить верхом, Стегинт недолюбливал корабли. Также они согласились держать путь вдоль западного берега Буга – подальше от татарской степи, ближе к единоверной ирландцу латинской Польше.
Патрик шел медленно, чем непомерно раздражал молодого ятвяга. Зато долго не уставал, и когда Стегинт начинал просить о привале, уступал подростку лишь по необходимости. В конце концов путники приноровились друг к другу. Стегинт шел быстро, обгонял проповедника и останавливался на короткий отдых. Тем временем Патрик неспешно нагонял послушника, тоже уходил вперед, а тот, подождав еще немного и набравшись сил для нового рывка, совершал следующий переход, и так они передвигались, соблюдая лишь договоренность не терять друг друга из виду. За выносливую неспешность Стегинт, смеясь, дразнил Патрика, громко называя его болотной черепахой, тот пытался хмуриться, терпеливо снося неблаговоспитанность послушника.
Ночевали в деревнях. Несмотря на начало осени, дни стояли жаркие, словно природа пыталась наверстать свое после дождливого лета. Поначалу странников окружали густые леса, среди которых изредка открывались неширокие пространства поселений, окруженных полями и пастбищами. Но на третий-четвертый день пути краевид изменился. Поля стали шире, леса поредели, глазам открылась граница земли и неба. Обширные выжженные солнцем пространства чередовались с небольшими зелеными рощами. Еще через день равнинную местность сменили крутые холмы.
Утром пятого дня Стегинт, в уже привычном для себя облачении минорита, стоял на развилке посреди маленькой рощицы в тени молодого дуба, запрокинув голову и глядя куда-то вверх. Патрик настиг послушника. Опершись обеими ладонями о дорожный посох, он перевел дыхание и посмотрел туда же. Из земли на высоту в три человеческих роста вырос каменный столп серо-зеленого цвета. Его вершину венчало изваяние орла.