Майор. Назад в СССР. Книга 16

Глава 4. Егор Максимович

02:12, 15 августа 1988 года, Москва. Квартира Громовых.

Я проснулся от того, что Лена беспокойно ворочалась рядом. Она тяжело дышала, то и дело меняла положение, на какое-то время затихала, потом все начиналось по новой. В какой-то момент она встала, сходила в ванную. Пробыла там несколько минут и вернулась обратно.

Несколько секунд было тихо.

— Максим, — позвала она, тронув меня за плечо.

— А? — я мгновенно сменил горизонтальное лежачее положение на вертикальное сидячее, словно по тревоге. — Что случилось?

— Кажется, началось.

Мысли в голове перевернулись. Я неуверенно улыбнулся, посмотрел на ее живот, положил руку. Напряженный, плотный, теплый.

Схватка. Я ждал, отсчитывая секунды. Через минуту отпустило.

— Уже час, — пояснила она. — Я думала, пройдет…, но нет. Наверное, пора в роддом!

— Сейчас, — сказал я спокойно, хотя внутри все дрожало. — Я подготовлю все.

Военный человек, он всегда и во всем пунктуальный. С большой оговоркой, зависит от того, какой человек и с какими привычками. Я пунктуальный, предусмотрительный и запасливый. У меня для Лены уже четвертый день как был подготовлен тревожный рюкзак, как раз для этого случая. Все самое необходимое, правда, возможно, лишнее. Я-то собирал все с оглядкой на двадцать первый век, когда даже в платный роддом нужно ехать со своим барахлом. Элитные не в счет, там главное – заплати, а тебя со всех сторон оближут и оденут как нужно.

Можно было вызвать скорую, но это долго и неудобно. Лучше своим ходом, тем более дорогу туда я знал хорошо. Правда, своей машины у меня по-прежнему не было. Но у меня и тут был продуман резервный вариант. Я накинул рубашку, натянул джинсы, вышел на балкон. У соседей справа горел свет — пенсионер Николай, бывший милиционер, тоже почему-то не спал, несмотря на поздний час. Я вышел из квартиры, постучал в дверь.

Тот вышел через несколько секунд.

— О, Максим, — пробормотал он, глядя на меня удивленным взглядом. Судя по всему, он выпил. — Чего не спишь? Случилось что-то?

— Ну, можно и так сказать, — улыбнувшись, ответил я, — Дядь Коль, у Лены роды начинаются. Нам срочно в роддом нужно. Можно вашей машиной воспользоваться? Как и договаривались, верну в том же самом виде, в каком взял и даже лучше.

Он не стал задавать ненужные вопросы, только кивнул и скрылся в прихожей. Через минуту протянул связку ключей.

— ВАЗ-2105, желтый. Стоит во дворе, у второго подъезда. Заводится без проблем. Только осторожно, тормоза иногда проседают.

— Спасибо, дядь Коль. Тогда мы помчали.

— Удачи вам! И смотрите, чтоб здоровые родились! — бросил вдогонку подвыпивший сосед.

— Обязательно! — отозвался я, скрываясь за дверью.

Я вернулся в квартиру, помог ей одеться. Затем схватил «тревожный мешок» рванул вниз, заводить машину. Отыскал ее без проблем — хоть это и Москва, но годы еще не те. Дворы личным автотранспортом еще не забиты так, что хрен проедешь. Сейчас машины можно по пальцам пересчитать.

Завел двигатель, вновь поднялся в квартиру и помог ей спуститься к машине.

Лицо бледное, но спокойное. Она всегда была сильной — даже вспоминать не хочется, через что ей уже довелось пройти с моим непосредственным участием. Таким багажом, как у нее, мало чья супруга похвастается.

— Садись, — я открыл дверь, помог ей устроиться. — Пристегиваться не нужно, чтобы ничего не навредило. Просто держись за ручку. Поехали?

Она кивнула. Дыхание было тяжелым, глубоким.

Я осторожно выехал со двора, стараясь не трясти. Москва спала, улицы были практически пусты. Я знал дорогу, знал, где можно прибавить, где сбросить. Роддом имени Грауэрмана на Арбате — я изучил маршрут заранее, на всякий случай. Предусмотрительность — весьма полезный навык, который я периодически совершенствую. На службе не всегда реагирую, а в бытовых делах это несложно, зато крайне полезно.

— Дыши, — сказал я, когда очередная схватка скрутила ее. — Глубоко. Считай про себя.

— Считаю, — выдохнула она. — Шесть… семь…

— Молодец. Так держать.

Я смотрел на дорогу, но краем глаза видел ее лицо. Она не жаловалась, не паниковала. Только сжимала ручку двери так, что костяшки побелели. Я протянул свою руку, она вцепилась в нее.

— У нас все будет хорошо, — сказал я. — Ты справишься. Ты у меня самая сильная.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Знаю. Ты столько времени ждала меня из Афгана, сама отбивалась от душманов. А Сирия? Это было куда тяжелее, чем родить. На такое далеко не каждая способна. А тут — пара часов, врачи, медсестры и ты уже с сыном на руках. И я счастливый у регистратуры.

— Сын? — она даже забыла про боль. — Думаешь, все-таки будет сын?

— Уверен. Я чувствую.

В прошлой жизни у меня была дочь, но из-за своих вечных командировок я ни на роды ее не успел, ни пока росла, должного внимания не оказывал. В общем, чего удивляться, тогда отец из меня был хреновый. Больше я такой ошибки не допущу.

Она улыбнулась.

Мы проехали мимо пустых троллейбусов, мимо спящих домов. Я вел машину уверенно, не гнал, но и не тянул. Лена иногда постанывала, я сжимал ее руку, утешал, подбадривал.

Роддом показался из-за угла. Я подъехал к центральным воротам, которые в это время суток были закрыты. Посигналил. Из будки вышел охранник, посмотрел на меня, заглянул в салон и все понял. Открыл одну из створок, та с едва слышным скрипом распахнулась почти до самой стены.

— В приемный покой прямо и налево, — сказал он. — Не заблудитесь. На первом этаже горит свет, внутри дежурная бригада.

Я заехал на территорию, остановился у крыльца. Вышел, помог Лене выбраться. Она стояла, опираясь на меня, дышала часто.

— Сама дойдешь?

— Да. Я же беременная, а не инвалид! — усмехнулась она и тут же охнула. Лицо тут же стало серьезнее – сосредоточилась на самочувствии.

Мы поднялись по ступеням. Внутри горел яркий свет, пахло медикаментами и чистотой. Дежурная медсестра — женщина лет пятидесяти — взглянула на нас, сразу засуетилась.

— Фамилия?

— Громова Елена.

— Давность схваток?

— Часа два, может, больше.

— Проходите сюда, налево. Садитесь на кушетку, я посмотрю. А вы, папаша, ждите в коридоре. Вот вы тут сейчас точно лишний.

Лена послушно прошла в смотровую, а я остался в коридоре. Осмотрелся — пусто. Слева — ряд неудобных деревянных кресел. Они были своеобразным напоминанием той эпохи, когда подобный элемент интерьера был во всех государственных медучреждениях страны. Да и вообще. Справа длинный коридор, на стенах деревянные плакаты.

Медсестра вышла через минуту, что-то записала в журнал.

— Все нормально. Рановато еще, но раскрытие хорошее. Часа через два-три родит. Вы с собой документы привезли?

— Конечно.

— Значит, пока времени свободного много, документы заполните. Вот ручка, вот форма. Там дальше стол есть.

Я прошел в указанном направлении, сел за стол, взял ручку. Я писал, стараясь не торопиться, хотя руки дрожали от волнения. Закончил минут через двадцать, все отдал другой медсестре, помоложе.

После меня оставили одного, в гордом одиночестве. Судя по всему, ночь сегодня у них тихая — либо мы первые, либо мне показалось. Так прошел час, но не было никаких новостей. Я бродил туда-сюда по коридору, волнуясь. Честно говоря, я на боевых выходах в Афганистане и Сирии так не переживал. Там же все просто — думай, не торопись и стреляй. За себя я не переживал, ребята из группы всегда на подхвате и знают, что делать. А здесь я переживал не за себя, а за супругу и ребенка. Ведь как ни крути, а от меня тут больше ничего не зависит.

— Так, папаша! — в коридоре вновь появилась пожилая медсестра, — Вы бы лучше домой поехали, что толку топтаться? Или поспите в машине. Завтра приходите, часам к девяти.

— Нет, — ответил я. — Я здесь побуду.

— Мешать с расспросами не будете?

— Нет.

— Тогда сидите. Но тихо.

Она ушла, а я снова остался один. В коридоре царила глухая тишина, только где-то в глубине здания слышались голоса, звон металла, шум воды. Торопливые шаги где-то наверху.

Волнение? Еще какое! Оказывается, матерые разведчики тоже волнуются. Мы же не роботы.

И все же я не позволял ему взять над собой верх. Супруге сейчас тяжелее, чем мне. К тому же, это первые роды — из-за неопытности они почти всегда сложнее. Ей нужна моя уверенность. Если я начну паниковать, она мысленно это тоже почувствует. А этого допускать нельзя.

Я снова встал, прошелся по коридору. Сел. Опять встал. Ничего не мог с собой поделать.

Время тянулось медленно. Я смотрел на часы каждые пять минут, хотя знал, что это бессмысленно. Иногда из-за дверей доносились приглушенные крики, но я не мог разобрать, чьи они. Стискивал зубы и ждал.

Через два часа, ближе к шести утра, дверь открылась. Медсестра посмотрела на меня, ободряюще улыбнулась и ушла. Мол, все в порядке. А еще через минут сорок я услышал ее крики. Попробуй не узнать родной голос. Я заволновался еще больше, подскочил к двери в отделение. Мне хотелось чем-нибудь помочь, но я тут был бесполезен. Мысленно представлял, что я сейчас с ней.

Удивительно, но это длилось недолго. Примерно минут через двадцать, дверь открылась. В проеме стояла врач — женщина лет тридцати пяти, в традиционном белом халате, с усталым, но довольным лицом.

— Максим Громов? — негромко спросила она, хотя кроме меня в коридоре больше никого не было.

— Да. Как она?

— Все у Елены замечательно, не переживайте. Поздравляю, у вас родился сын. Три восемьсот пятьдесят, рост пятьдесят четыре сантиметра. Родился в шесть пятьдесят семь. Здоровый, крепкий малыш. Роды тоже прошли хорошо, без осложнений. Молодая мама чувствует себя нормально, сейчас отдыхает. В общем, все. Вы отстрелялись!

Я облегченно выдохнул. Выдохнул так, словно не дышал все эти часы. Потом спросил, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Можно ее увидеть?

— Нет, не сейчас. Через пару-тройку часов. Сейчас она отдыхает, а возможно, уже и спит. Будить нельзя. Приходите часам к десяти. Вам тоже нужно отдохнуть, а здесь у вас это просто не получится.

— Спасибо, — восторженно сказал я. — Спасибо вам большое. Как вас зовут?

— Мария, — слегка растерялась она.

— А отчество?

— Мария Павловна.

— Мария Павловна, это вам в качестве благодарности. — я протянул ей обычный конверт, в который заранее положил деньги. Да, в Союзе так было не принято — это сугубо современная тенденция, которая вроде и хороша, но со своими минусами. Если счастливые родители хотят поощрить доктора, почему нет? Но совсем другое, когда к будущим мамам относятся без уважения, без должного внимания. Совершают ошибки. Мол, ну вы же не платите, так чего нам вокруг скакать? Подобное уже давно стало нормой. Жаль, что подобное имеет место быть.

Несколько секунд она просто хлопала глазами, держа в руках конверт. Когда она поняла, что внутри, то опешила.

— Так! — строго заявила она. — Это еще зачем? Не нужно… Вот еще, это же моя работа!

— Вы правы, работа. Но работу можно делать по-разному, — парировал я. — Главное – ответственность, внимательность и забота. А это просто маленькая благодарность за вашу отдачу, за контроль и успешные роды. Берите, а то мы с Леной обидимся и больше к вам не придем. Нам, вообще-то, скоро еще один ребенок нужен будет. Да-да, не спорьте. Это просто подарок.

Уловив смысл моих слов, она рассмеялась.

— Знаете, прозвучало как безобидная и даже смешная угроза. Но я вас поняла. И с второй беременностью — к нам приходите. А конверт все-таки оставьте при себе, вам содержимое тоже пригодится. Мне пора.

Вернув конверт, она еще раз улыбнулась и закрыла дверь.

Я стоял в коридоре, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Сын. Три восемьсот пятьдесят. Здоровый, сильный. Что-что, а уж военным он точно не будет. Хватит в семье и одного человека в погонах. Я вытер глаза рукавом — скупые слезы радости, не сдержался.

Потом вышел на крыльцо, вдохнул прохладный утренний воздух. Небо уже светлело, на востоке занималась заря. Я сел в машину, положил руки на руль и долго сидел так, глядя в никуда.

Вот он новый жизненный этап, новая точка отсчета. Теперь я — отец. Ответственность не только за себя, не только за Лену, но и за маленького человека, что лежит сейчас, заботливо завернутый в пеленку.

Я завел двигатель и поехал домой. Нужно было отдохнуть, привести себя в порядок. А через три часа — снова в роддом, с цветами, с подарками. Черт возьми, нужно же еще и мою маму обрадовать, что она стала бабушкой. А еще позвонить Михаилу Михайловичу. Вот дед будет доволен!

14 Ноября 1988 года. Москва.

Я сидел в своем кабинете на Большой Ордынке и перекладывал бумаги. Делать было нечего — текучка, аналитические сводки, отчеты о внутренних угрозах. Скукота смертная.

После того как меня отстранили от «Спектра», расследование провели как попало. Затянули, естественно. Наша разведка так и не получила достоверные сведения, что Усама Бен Ладен был ликвидирован в результате удара. Неофициально, афганский ХАД и пакистанские ИСИ вроде как подтверждали смерть террориста, но останков тела так и не нашли. Или нашли, но утаили. Политический скандал вовремя замяли, чего это стоило для СССР — сложно сказать. Да, если честно, мне не было до этого дела. Я свою работу сделал.

В результате бессмысленных организационно-штатных мероприятий, меня несколько раз перемещали из одного отдела в другой, пока я не вернулся в отдел к майору Игнатьеву. Старая работа, которую я знал достаточно хорошо. Но и здесь я работал со всякой мелочью — ничего серьезного, так, одна шелуха. Проверять отчеты по командировкам, анализировать донесения и рапорты, писать заключения. Никакой тебе разведки, никаких спецопераций. Сиди в душном кабинете, перебирай бумажки и считай дни до отпуска.

И это хорошо. Ведь я теперь семейный человек. Уходил из дома по утрам нехотя, зато обратно летел на всех парах, весело помахивая рюкзаком.

Сына мы назвали Егором. Теперь трехмесячный Егор Максимович Громов лежал в кроватке и уже вовсю что-то там агукал и кряхтел.

Моя мама первые три недели помогала Лене с малышом, пока я ожидал решения относительно моей дальнейшей службы. Радостный Лось примчался с самой Астрахани уже на второй день и зачем-то притащил с собой трехколесный велосипед. Смешно, конечно, учитывая, что велосипед пригодится только года через три. Но все же.

Эти первые дни были сложными, интересными и запомнились на всю жизнь.

Домой я возвращался почти всегда в одно и то же время. Задержек по работе не было — все стандартно, по регламенту. Лена ждала с ужином, сын либо спал в кроватке, либо на простынях разбрасывал погремушки. Я брал его на руки, смотрел в крошечное лицо и думал — ради этого стоило рисковать. Ради этого стоило жить, без всяких сомнений. Их безопасность — моя главная цель.

Но в глубине души сидела старая боль. Нет, не по войне, по делу. По чувству, что ты нужен, что от тебя что-то зависит, но тебя попросту убрали в сторону. А здесь — пустота. Канцелярия. Бумажки.

Десятого ноября, я допивал остывший чай, когда в дверь постучали. Вошел Игнатьев, лицо напряженное.

— Макс, — сказал он. — Генерал Хорев вызывает. Срочно.

— Хорев? — я поднял бровь. — Серьезно?! Я его четыре месяца не видел. Он что, наконец-то про меня вспомнил? Интересно, в каком ключе?

— Макс, я не знаю. И давай без этого?! Он не один, тобой интересуются! — Игнатьев понизил голос. — Люди из Генерального Штаба. Из окружения, скажем так. Не наломай дров, хорошо?

Я кивнул, поправил китель и вышел.

Кабинет Хорева находился на втором этаже. Я поднялся, постучал. Голос генерала — хриплый, усталый — пригласил войти.

Внутри было накурено. Хорев сидел за столом, по бокам от него — двое генерал-полковников. Один сухой, подтянутый, с седыми висками. Второй — грузный, с тяжелым взглядом. Я таких не знал, у нас этих товарищей в командовании не было. Эти, может, и из ГРУ, но явно кабинетные. Причем настолько, что сами скоро предметом интерьера станут. Что же заставило их явиться сюда?

— Товарищ капитан Громов, — сказал Хорев. — Проходите.

Странная вежливость со стороны Хорева. Явно что-то назревает. По голосу понятно.

Я вошел, встал по стойке смирно.

— Здравия желаю, товарищи офицеры.

Сухой кивнул, грузный даже не посмотрел в мою сторону, вместо этого он открыл папку, что лежала перед ним на столе.

— Садитесь, — сказал Хорев.

Я сел. Молча окинул их выжидательным взглядом. Мол, может, уже перейдем к делу?

— У меня к вам разговор. Неофициальный. Но серьезный.

Я молча ждал.

— Вы знали, чем занимался ваш отец последние годы? — спросил сухой.

Я напрягся. Отец? Сергей Алексеевич Громов... Вот уж чего я совершенно не ожидал от них услышать. Это имя всплыло неожиданно. После того случая, когда он приезжал к нам с матерью в Батайск из Германии, я ничего о нем не слышал. Он спешно уехал в ГДР, потом вроде как куда-то в Арктику. И с тех пор больше никаких вестей. Да, честно говоря, меня его судьба не сильно-то и волновала. Привык я уже обходиться без него, а крепкая обида еще с прошлой жизни никуда не делась, а может даже, стала еще сильнее.

— Нет, даже понятия не имею, — спокойно ответил я. — Он упоминал, что работал над каким-то научным проектом, который был важным, но из-за него были какие-то проблемы. Потом он вернулся в Германию. Вот вроде и все. Каких-либо подробностей он не сообщал. А что, это имеет какое-то значение?

— Имеет, — сказал грузный, впервые подав голос. — Ваш отец работал на государство. На оборонную промышленность. В закрытом научно-исследовательском комплексе, в одном из неприступных районов в Арктике. Над чем именно — вам знать и не положено. Скажу только, что это имело прямое отношение к секретным военным разработкам страны.

Я слушал, стараясь не выдавать эмоций. Военные разработки. Арктика. Закрытый комплекс. В голове само собой всплыли штампы из шпионских романов. У Советского Союза секретов хватало, от некоторых аж волосы дыбом.

— Две недели назад связь с комплексом прервалась, — продолжил сухой. — Туда направили вертолет с проверочной группой. Вертолет пропал. Ни обломков, ни следов. Ни сигнала бедствия.

— Пропал? — переспросил я. — Как это, пропал? Вертолеты сами по себе не пропадают, даже если случается авария.

— Исчез. И все, — жестко сказал грузный. — Без объяснений. Мы уже собирались списать все на техногенную катастрофу, когда…

Он замолчал, посмотрел на Хорева. Тот кивнул.

— Когда из того района зафиксировали радиосигнал, — сказал генерал, — в котором угадывался обрывок речи. Говоривший на том конце назвался вашим отцом, сказал, что возникла серьезная проблема. И что связь скоро опять оборвется.

У меня перехватило дыхание.

— По голосу, это вполне мог быть ваш отец, — ответил Хорев. — Мы провели идентификацию. Вероятность совпадения — семьдесят восемь процентов.

— Допустим. И что ему нужно?

— Не ему. Нам, — сказал сухой. — Нам нужно выяснить, что произошло на объекте. Куда и почему пропал вертолет, есть ли выжившие. Почему комплекс молчал несколько недель. И, разумеется, эвакуировать людей. Сложность в том, что ранее, около месяца назад, неподалеку от объекта были замечены американцы. Сейчас там никого нет, к тому же еще и погода испортилась. Перелеты невозможны.

Он сделал паузу, давая мне осмыслить услышанное.

— В связи с этим принято решение сформировать спасательную экспедицию. Наземную, частично морем. Группа из десяти человек, во главе с опытным полярником. Но нам нужен тот, кто знает вашего отца лично. Кто сможет войти с ним в контакт, оценить его состояние. Понимаете?

— Вы хотите, чтобы я поехал? — сказал я.

— Мы предлагаем, — поправил Хорев, намекая на тот разговор, что у нас был ранее. — Не приказываем. Решение за вами. Пока за вами.

Я посмотрел на него, потом на генерал-полковников. Сухой сидел с каменным лицом, грузный буравил меня взглядом. Хорев выглядел усталым, но в глазах читалось что-то еще. Может быть, надежда.

— Нет, — сказал я.

— Что? — переспросил грузный.

— Я отказываюсь. Не поеду.

В кабинете повисла тишина. Сухой медленно повернул голову, посмотрел на меня так, словно видел впервые. Такого ответа они не ожидали.

— Товарищ капитан, вы понимаете, что отказ в такой ситуации…

— Понимаю, — перебил я. — Но у меня семья. Жена, маленький ребенок. Я и так перелетная птица — то Афган, то Сирия, то Пакистан. А потом, если помните, меня признали занозой в заднице! Уж извините за тон, но юлить я не буду. А теперь вы предлагаете мне лететь на край света, неизвестно куда, неизвестно зачем. Нет. Пусть едут те, у кого нет детей.

— Громов… — начал Хорев.

— Товарищ генерал, — я повернулся к нему. — Я уважаю вас. Но не просите. Я не могу. Не сейчас.

Хорев замолчал. Генерал-полковники переглянулись. Грузный хмыкнул. Ответ им не понравился, очевидно. Но ведь мне и не приказывали, а только предлагали. Акцент был именно на этом.

— Хорошо, — без каких-либо эмоций, подал голос сухой. — Вы свободны. Но имейте в виду: вопрос о вашем отце не закрыт. Тем не менее, рекомендую подумать еще. Пока есть время.

Я встал, козырнул и вышел.

В коридоре меня ждал Игнатьев.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего, — ответил я. — Предлагали отцовский долг отдать. Я отказался.

Игнатьев присвистнул.

— Крепко они на тебя смотрят. Явно что-то назревает.

— Пусть смотрят. У меня теперь сын. И жена. Они важнее.

Я спустился в свой кабинет, собрал негрифованные бумаги и поехал домой. Лена заканчивала кормить ребенка, увидела меня — улыбнулась.

— Что-то случилось? — спросила она, заподозрив изменения в моем обычном поведении.

— Нет. Все нормально. Позже расскажу.

Я подошел, взял сына на руки. Он был теплым, пах молоком. Улыбался. Я смотрел в его глаза — ясные, чистые — и невольно думал об отце. Пытался заставить себя не думать, но получалось плохо.

Значит, он не в Германии? Какого черта его снова понесло в Арктику? Что за тайну он хранит, чего он мне тогда не сказал?

Есть какая-то проблема. Но я не поеду, не стоит на меня рассчитывать. Не сейчас. Потому что мой сын не должен расти без отца, как вырос я. Я должен оберегать его тех ошибок, свидетелем которых был сам. На этот раз я выбираю семью.

Однако вскоре мне пришлось изменить свое решение…

Глава 5. Беркутов

Прошло три дня.

Меня больше никуда не вызывали, я просто продолжал рутинно заниматься своими обязанностями аналитика. Но как по мне, то я занимался ерундой.

Утром — метро, потом кабинет, бумаги, чай, снова бумаги. Обед, опять бумаги. Вечером — домой, к Лене, к Егору.

Я брал сына на руки, качал, бродил по квартире, гулял на улице. В такие моменты я напрочь забывал про службу и все остальное. Мир вокруг меня менялся, все уходило куда-то на второй план. Ведь главное — это семья, ничего другого не может и не должно стоять выше.