Балатонский гамбит

© Дьякова В.Б., перевод на русский язык, 2012

© ООО «Издательство «Вече», 2012

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

1

– Проникающее ранение грудной клетки, большая кровопотеря, пуля рикошетом задела несколько важных органов и застряла в легких. Закрытый пневмоторакс, много крови в плевральной полости. Есть проявления нарушения сердцебиения, – доктор Виланд поправил марлевую повязку на лице. – Мы герметизировали рану. Но положение серьезное.

Склонившись над офицером-артиллеристом, Маренн кивнула.

– Да, диагноз не вызывает сомнения, этот характерный всасывающий звук при дыхании. Пулю надо извлекать. Готовьте к операции.

– Наркоз?

– Эндотрахеальный. Миорелаксанты.

– По американскому методу? – Виланд удивился.

– Да, – Маренн подтвердила решительно. – С раздельной интубацией бронхов. Это поможет нам бороться с острой сердечной недостаточностью и избежать гипоксии.

– Госпожа оберштурмбаннфюрер, – к ней подошел санитар. – Приехал штандартенфюрер Пайпер.

– Прошу вас, Ханс, – Маренн даже не повернула голову. – Скажите, что я не могу отлучиться, и извинитесь за меня.

– Приехал, – Виланд вдруг усмехнулся. – Он мне звонил по десять раз на дню, все спрашивал, появилась фрау Ким или нет. Он ранен, точно…

– Что, ранен? – Маренн вскинула голову.

Размышляя о пациенте, она не заметила иронии в голосе Виланда, она все восприняла всерьез. Сдернув шапочку и повязку с лица, выбежала на двор. Пайпера она увидела сразу. Он стоял у БТРа и разговаривал по рации. На броне лежали белые розы – большой букет, штук пятьдесят, не меньше. Зимой, в конце февраля, и ладно бы в Берлине, но у небольшого венгерского городка с труднопроизносимым названием Секешвехервар – это было невероятно. Ветер шевелил нежные белые лепестки и слегка поблескивающие глянцевые листья. Она направилась к БТРу. Заметив ее, Пайпер отдал трубку унтерштурмфюреру из экипажа, взял цветы.

– Мне сказали, ты ранен, – она взволнованно тронула его за рукав, осматривая. – Что? Куда? Кто? Снайпер? Вы же еще не вступали в непосредственное соприкосновение.

– Ранен? – Пайпер удивился. – Кто это сказал? Мартин, наверное… Он мне говорил так, когда я ему звонил и спрашивал о тебе. Хотя, возможно, он и прав… Я ранен. Вот, – он протянул ей букет. – Это тебе. Мы тебя ждали. Я ждал.

В его интонациях она уловила какие-то новые нотки, какую-то скрытую нежность, которой раньше не чувствовала, но возможно, просто не обращала внимание. Она смутилась.

– Я приезжал в Берлин, чтобы получить Мечи к Рыцарскому кресту за Арденны. Сразу после награждения приехал в Шарите. Очень вежливый профессор де Кринис сказал, что ты, оказывается, уехала куда-то к Шернеру под Кюстрин. Я был разочарован. Я думал пригласить тебя в ресторан.

– Чтобы я там снова спела? – Маренн улыбнулась. – Я приехала через три дня. И тоже была разочарована. Но фюрер мне не докладывает, кого и когда он награждает. Но розы, которые ты оставил, такие же, как эти, стояли у меня в кабинете. Они даже совсем не завяли. Спасибо, – она взяла букет, – и за те цветы, и за эти. Но я должна идти, – она взглянула на часы. – Я оставила пациента под наркозом. Это что за шутки такие, штандартенфюрер? – она слегка стукнула Пайпера по плечу. – Мне говорят, ты только что из боя, ранен, я бегу, оставив под наркозом человека, а оказывается, это розыгрыш. Все, все, разворачиваемся и уезжаем, Йохан. Я спешу.

– А для чего там Виланд? – Пайпер улыбнулся, поймав ее руку. – Этот бездельник. Так, для общего впечатления? Я не говорил, что я ранен, но я хотел увидеться с тобой. Я тебя ждал, – повторил он.

– Разворачиваемся и уезжаем, – она ответила строго и выдернула руку.

– Это значит – пошел вон? – он спросил с иронией, но взгляд помрачнел. Она заметила это.

– Это не значит, что пошел вон, – она и не подумала, как он может воспринять ее слова. – Но здесь госпиталь, и у меня человек под наркозом, – добавила уже мягче. – Мне сейчас надо оперировать его. От моего спокойствия и хладнокровия зависит его жизнь. А ты, как я понимаю, чуть не признаешься мне в любви. Так что, будьте любезны, штандартенфюрер, – она отступила на шаг, – здесь госпиталь, и здесь приказываю я. Уезжай хотя бы до вечера, – она опустила голову.

– Хорошо, слушаюсь.

– Я люблю белые розы, – она быстро взглянула на него. – Я очень люблю белые розы.

– Во сколько мне приехать? – Пайпер поднялся на БТР. Глаза под козырьком фуражки блеснули, значит, все прошло.

– Не раньше восьми.

– Я буду. Поехали, – хлопнув по броне, приказал водителю.

БТР зарычал, разворачиваясь. Маренн быстро пошла назад в дом. Оставила цветы санитару при входе.

– Поставьте в воду, Ханс, – приказала быстро.

Вернулась в палату.

– Как дела?

Доктор Виланд поправил очки и внимательно посмотрел на нее.

– Мы иссекли края раны и сделали рассечение по межреберью. Пуля лежит очень неудобно… Фрау Ким, – ему показалось, она не слушает его. – Вы улыбаетесь?

Обработав руки, Маренн качнула головой.

– Я все поняла, Мартин. Дренажная трубка в плевральной полости есть?

Она надела перчатки и подошла к операционному столу.

– Фрау Ким, а штандартенфюрер … – вдруг начал доктор.

– Штандартенфюрер приедет вечером, если он вам нужен, – ответила она. – Не отвлекайтесь. Будем работать.

Когда стало смеркаться, заметно похолодало. В приоткрытое окно потянул холодный ветер, и Маренн почувствовала такой знакомый запах порохового дыма – за все годы, которые она провела на войне, на той, на первой, да и теперь, на второй, приятней он для нее не стал. Дым то наплывал вместе с порывами ветра, затрудняя дыхание, то вдруг исчезал, и тогда дышалось легко и свободно.

– Закройте окно, – приказала Маренн санитару, и, взглянув на белые розы, стоявшие перед ней на столе, углубилась в изучение рентгеновского снимка.

– Фрау Ким, – доктор Виланд присел сбоку на стул. – А вот эта новая метода наркоза, которую вы мне показали сегодня, имеет какое-то описание, научное обоснование, что-то стоит почитать?

– Не только стоит, но даже нужно, – ответила Ким. – Возьмите в моей сумке, – она кивнула на медицинский саквояж на полу. – Черная папка, написано «Лейбштандарт». Джилл только успела перевести с английского перед моим отъездом сюда, и материал распечатали для главных врачей эсэсовских дивизий. Обязательно прочтите. Я попробовала еще в Шарите перед операцией в Арденнах.

– Очень, очень интересно, – доктор Виланд нагнулся за папкой. – Умеют эти американцы выкинуть что-нибудь этакое. А что им не выкидывать? Их не бомбят, война за тридевять земель, сиди себе и выкидывай. Пока другие давят друг друга танками и забрасывают бомбами. Как я понял, в этом есть масса преимуществ.

– Да, – Маренн кивнула. – Во-первых, возможность осуществления точной дозировки вещества, которое поступает через трубку. Потом можно в течение нескольких секунд менять минутный объем вентиляции и менять в любых пределах газовый состав крови. Хорошая проходимость дыхательных путей в течение всей анестезии. Сколько проблем возникает у нас при проведении масочной анестезии, когда при расслаблении мышц корень языка западает и может полностью перекрыть верхние дыхательные пути от нижних. Добавьте к этому герметичность, при которой невозможна аспирация, так что содержимое желудка, даже если и попадает в ротовую полость, никогда не попадет в легкие. И предотвращение легочных осложнений в послеоперационном периоде.

За окном послышался шум колес БТРа. Маренн бросила взгляд на часы – восемь двадцать. Пайпер подождал, конечно, но совсем немного.

– Это штандартенфюрер? – Виланд привстал. – Фрау Ким, я хочу вам сказать. Йохан, он … – доктор покачал головой. – Такая дивная жена, такие чудные детишки. Я видел фотографии. Будет жаль, если все это распадется.

– А с чего вдруг распадется? Что вы волнуетесь, Мартин? – Маренн продолжала смотреть на снимок, потом взяла медицинскую карту.

– А вы не понимаете? – Виланд кивнул на букет. – Гоняли самолет в Вену. Умри, но привези, и чтоб обязательно белые, одного размера, свежайшие. И все для нее, то есть для вас. Чуть не самого гауляйтора там вверх тормашками поставили. А вы говорите, с чего? Он меня задергал – приехала не приехала. Он помешался на вас, это точно. Я так ему и сказал. Йохан, ты на ней помешался. Я его понимаю. Молодость, слава, размах теперь иной, да и желания тоже. Когда ты герой, и запросы, знаете ли…

– Не волнуйтесь, Мартин, разберемся, – Ким посмотрела на розы и улыбнулась. – Правда, цветы красивые.

– Как вы разберетесь? – Виланд пожал плечами. – Чем больше вы будете разбираться с ним, тем дальше все пойдет. Он к вам неравнодушен, Ким. Он давно хотел с вами познакомиться. Здесь, на фронте. Говорит, в Берлине к вам не подступиться. Но все не получалось. Приедет – то вас еще нет, то уже нет. А в Арденнах Кальтенбруннер помог. Так теперь, как говорится, башню снесло. Ее еще там снесло, но я молчал, ведь вы были не одна, с вами был оберштурмбаннфюрер Скорцени. Я знаю, что он имеет к вам отношение не только служебное. Я не хотел лезть, чтобы не накликать беды. Но что вы думаете? Все эти пироги с клубникой, рояли на грузовике, шампанское, вкуснейший суп в фарфоровой посуде – мы каждый день так живем, что ли? Да никогда такого не было. А как командовали? Я вообще от ужаса старался из госпиталя не показываться. Нет, я не сомневаюсь в профессионализме Йохана и в его здравом уме. Но в обычной обстановке он куда осторожнее. Я-то знаю, не первый год вместе. Это было все для вас. Весь этот Арденнский рейд – для вас. Он хотел произвести на вас впечатление.

– Мне кажется, вы все утрируете, Мартин, – Маренн вернула карту на место, взяв из ячейки только что готовые анализы, быстро просмотрела. – Вы знаете, что мой сын, если бы он был жив, был бы младше Йохана всего на пять-шесть лет.

– А кому это когда мешало? – доктор пожал плечами.

– Бездельничаете, Виланд. Хайль Гитлер! – дверь открылась, и вошел Пайпер, блеснув белозубой улыбкой. – Сидим на стульчике, все повесили на фрау Ким, она прооперирует, она перевяжет, до восьми часов, а то и до всех двенадцати. А мы книжечки почитаем, – он кивнул на инструкцию, которую перелистывал Виланд. – Требуется корректировка, как говорит Шлетт.

– Что предлагаете, штандартенфюрер? – Маренн повернулась.

– Горячий огонь в очаге, свежее пиво, хорошо прожаренное мясо с хрустящей корочкой. Пиво доставлено из Вены – просто чудо.

– Согласна. Одну минуту, прошу, – она улыбнулась. – Мартин, смотрите сюда, – она показала Виланду снимок. – Здесь ясно видно, что присутствует перелом верхних ребер и расширение средостения. Я не вижу контура дуги аорты, так что вполне вероятно, она серьезно задета. Надо оперировать. Кто это у нас? – она прочитала на обороте фамилию. – Ротенфюрер Карпински. Отлично. Завтра в восемь утра подготовьте к операции. Наркоз тот же.

– Слушаюсь, – Виланд как-то вяло пожал плечами. Прислонившись к косяку двери плечом, Пайпер смотрел на него с улыбкой.

– Поработать придется, да, Мартин? Наркоз подготовить.

– Хватит издеваться надо мной, – доктор обиженно отвернулся и сделал вид, что читает инструкцию.

Маренн встала из-за стола, подошла к санитару. Повернулась к нему спиной.

– Помогите мне снять халат.

Тот быстро развязал тесемки.

– Прошу, фрау, – Пайпер взял шинель Маренн. – Виланд, ты тут навешал своих вещей, откуда у тебя такой багаж?

Тот даже не пошевелился.

Маренн надела пилотку. Пайпер набросил ей на плечи шинель.

– Если будет что-то срочное, вы знаете, где меня искать, Мартин, – сказала она Виланду.

– Он будет искать меня, а значит, найдет и вас. Схема понятна, Виланд?

Доктор только поморщился.

– Обратите внимание на дозировку, – Маренн подошла и, перевернув несколько листков в инструкции, показала доктору.

– Да, да, я понимаю, – тот кивнул. – Тут все новое.

Потом, подняв голову, недовольно взглянул на Пайпера поверх очков.

– Ну, идите же, идите.

Тот рассмеялся. Открыл дверь, пропуская Маренн вперед. Когда они проходили по коридору, он сжал ее руку.

– Куда мы едем? – спросила она, не отнимая руки.

– Не в ресторан, – ответил он. – В Берлине бы мы пошли в ресторан, но здесь ресторанов нет. Здесь вообще тоска, захолустье. Вена далеко. Так что поедем ко мне. Мы заняли весьма уютный дом, господская усадьба. Там большой камин. Я уже сказал Шлетту. Мясо на огне и ждет нас.

– Я есть хочу, – она улыбнулась.

– Ты невероятная женщина, – он наклонился и заглянул ей в лицо. – Я никогда не слышал, чтобы женщина так просто признавалась, что хочет есть. Они считают, что это неприлично.

– Ну, не все же прилетают из Берлина, едва выпив чашку кофе в Шарите, а потом стоят у операционного стола по двенадцать часов, не отходя.

– Да, никто не прилетает и не стоит по двенадцать часов, кроме тебя.

– Вот поэтому никто так и есть не хочет, как я, – она засмеялась. – В Арденнах я съела у тебя пирог, здесь съем мясо.

– Пирога ты съела только кусочек, остальное смолотила ваша команда, да еще Хергет помог…

Они вышли на улицу. Ветер стал тише, зато пошел мелкий сырой снег. По двору проходили две женщины из вспомогательных войск связи. Увидев офицеров, они остановились и подняли руку в приветствии. Маренн и Пайпер прошли мимо.

– Подожди, – Йохан подошел к бронетранспортеру.

– Под какого же мужика надо лечь, чтобы получить такой мундир и такое звание, – услышала Маренн шепот за спиной. – Женщине, будь ты хоть пять раз арийка, такой мундир ни за что не дадут.

Маренн оглянулась. Женщины хотели уже пройти дальше. Но, сообразив, что она слышала их разговор, остановились в растерянности. Маренн подошла. Одна была высокая, просто каланча, с грубоватым крестьянским лицом, вторая – помиловиднее, но тоже простушка.

– Интересуетесь? – спросила Маренн без тени раздражения. – Могу посоветовать. Под английского лейтенанта, если вам интересно. Сейчас их как раз много в Нормандии высадилось. С большевиками связываться не советую. Можно угодить в лагерь, вместо того, чтобы в офицеры.

– Что? Вторая танковая начала выдвижение? – она услышала голос Пайпера, он говорил по рации. – Я все понял, Франц. Еду. Скоро буду. Как мясо? Порядок. Ким, – он спрыгнул с брони. – О чем ты там? Иди сюда.

Она подошла к БТРу, оставив двух «вспомогательных» дам в явном замешательстве.

– Да вот, делюсь опытом, с чего начинается карьера.

– Я слышал что-то про английского лейтенанта. Это еще откуда? – он помог ей подняться на броню. – Поехали, – приказал водителю.

Зарычал мотор, БТР начал разворачиваться. Машину качнуло, Пайпер взял Маренн за руку.

– Что за лейтенант? – снова спросил он. – Признавайся.

– Признаюсь, – она опустила голову. – Английский лейтенант – это мой муж. Он погиб еще на Первой мировой войне. Отец Штефана. Эти девицы, там во дворе, очень интересовались, как можно получить офицерские погоны. Я им сказала, что начинать надо с английского лейтенанта. Сказала правду, как на духу.

Камин был высокий, с широким зевом, отделанный мозаикой. Огонь горел в нем весело, в просторной комнате с высоким лепным потолком было тепло. На огне, с шипением сбрасывая жир, коричневой блестящей корочкой поблескивало мясо.

– На чем это оно жарится? – взглянув, Маренн спросила с удивлением.

– На двух шпагах из оружейной коллекции хозяина, – как ни в чем не бывало, ответил Пайпер, наливая пиво в кружки.

– Такие изящные эфесы, – она подошла ближе, рассматривая. – Необычное применение.

– Ну, не такое уж необычное, если вдуматься. Ничего более подходящего не нашлось.

В зеленой походной форме СС она села на медвежью шкуру, расстеленную перед камином. Она заметила, что Пайпер смотрит на ее колени, обтянутые чулками, но одергивать юбку не стала. Девчоночьи штучки. Не для того она сюда приехала, чтобы показывать стыдливость, которой нет с восемнадцатого года.

Дверь открылась.

– Фрау Ким, добрый вечер! – в комнату вошел оберштурмбаннфюрер Шлетт.

– Здравствуйте, Франц! – она быстро взглянула на него и снова перевела взгляд на огонь.

– Пиво хочешь? – Пайпер подвинул ему кружку.

– С удовольствием.

– Что слышно от Дитриха?

– Ничего хорошего, – Шлетт подошел и встал рядом с Маренн.

– Передай фрау, – Пайпер протянул ему кружку с пивом для Маренн.

– Благодарю, – Маренн попробовала пиво. – Замечательный вкус.

– Судя по тому, как двинулась «Дас Райх», – задумчиво произнес Шлетт, – нас тоже ничего хорошего не ждет. Дороги – хуже некуда, все тает. Тяжелые машины тонут в грязи. Два «Королевских тигра» сели по башню. А их уже поджимает «Гогенштауфен», короче, образовалась пробка, которая еще неизвестно, когда рассосется. А нам наступать после них. Они все извозят так, что мы вообще не пройдем, даже «пантерами». Придется плыть, в лучшем случае.

– Мы будем стоять еще долго, – ответил Пайпер. – Большевики в шоке, что мы прибыли сюда. Они думали, что после Арденн нас отправят на Одер. Зепп сказал, нас попридержат, пусть пока другие их поутюжат.

– Может, это и к лучшему, просохнет. Ладно, я пойду, спасибо за пиво, доброй ночи, фрау Ким, – поставив пустую кружку на стол, Шлетт вышел. Пайпер вышел за ним. Она слышала, как он сказал:

– Крамер, меня беспокоить только в самом крайнем случае. Все остальное – к оберштурмбаннфюреру Шлетту.

– Слушаюсь, господин штандартенфюрер.

Щелкнул замок двери. Он вернулся. И сел рядом на медвежью шкуру перед огнем. Помолчав, спросил:

– Твоя английская фамилия от этого лейтенанта?

– Нет, – она покачала головой, отпила пиво. Он наклонился вперед, поправляя мясо на огне. – Его фамилию носил Штефан, а теперь носит Джилл. Хотя сам он больше известен под псевдонимом. Ведь он был знаменитым художником и подписывал картины Мэгон. Они висят теперь во всех крупнейших музеях мира. А Сэтерлэнд – это скорее кличка, как у собаки. В Первую мировую войну я работала в госпитале английской герцогини Камиллы Сэтерлэндской, ее называли леди Ким, а нас – «сестры леди Сэтерлэнд», чтобы отличить от сестер других госпиталей. У меня это осталось на всю жизнь.

– Ты больше не вышла замуж?

– Это может показаться странным, но мне никто не предлагал. Мой муж умер спустя год после того, как война закончилась. Он был очень тяжело ранен, у него не было никаких шансов выжить. Наверное, он должен был умереть раньше, но я сделала все, чтобы продлить ему жизнь. Он был богат, и до войны прослыл в Лондоне и Париже кутилой и любимцем женщин. У него было много любовниц – самые блестящие, знаменитые дамы, они все увивались за ним, пока он был при деньгах, здоров, знаменит. Он был из той породы людей, которых я вообще не любила – я считала их пустышками, которые зря прожигают жизнь. Но из всех своих дружков он единственный пошел на войну добровольцем, не боялся ничего и поднял восстание в армии против генералов, которые вели бессмысленную войну, войну ради войны, когда все уже было решено. У него внутри был крепкий, несгибаемый стержень. Я полюбила его за это, хотя для него не отличалась от всех прочих. Когда он стал калекой, когда все от него отвернулись и только я пошла за ним до конца, он изменил свое отношение ко мне. Я думаю, он умер, любя меня. Может быть, любя женщину искренне единственный раз в своей жизни, но никогда не сказал мне об этом. Он знал, что я жду ребенка, но почти не оставил нам со Штефаном денег, хотя очень заботливо распределил их между своими бывшими любовницами. Но он был таков. И будь он простым парнем, пусть даже с красивой внешностью, богатым и известным, я бы не оставила ребенка, я бы избавилась от него, так трудно мне было тогда, так горько. Но он был великим художником. Это единственное, что раз и навсегда извинило в моих глазах все его недостатки. У него был божественный дар, и хотя бы им он заслужил, чтобы Штефан появился на свет. Штефан появился и повторил судьбу своего отца. Он во всем пошел в него. Просто как отражение в зеркале.

– Если бы он был жив, я бы зачислил его в свой полк.

– Тебе бы не разрешили. Он не скрывал, что у него отец англичанин. Поэтому его и не брали никуда, кроме как в дивизию «Мертвая голова». На нее совсем уж идеальных арийцев не хватило. А в школе он был лучшим, он лучше всех проходил все препятствия, прекрасно справлялся с оружием. И, как у отца, – бесконечные девочки, которые от него с ума сходили. Я думала, он сделает меня бабушкой в тридцать пять лет, – Маренн улыбнулась. – Тогда меня это не очень радовало, но теперь я была бы счастлива, если бы какая-нибудь фрейляйн родила от него сына или дочь. Но он тоже заботился о том, чтобы не огорчать меня раньше времени. Он мог бы стать и художником, он хорошо рисовал, у него уже начал вырабатываться свой стиль, свой взгляд на мир. Но все-таки я думаю, что, останься он жить, он связал бы свою судьбу с армией. Ему все это очень нравилось. Где-то в глубине души он наверняка мечтал стать генералом.

Она помолчала.

– У меня в дивизии «Мертвая голова» служил старший брат. Он покончил с собой. Его вынудили. Гомосексуализм.

Пайпер взял мясо с огня и стал снимать его на тарелку, разрезая на куски. В комнате ароматно запахло специями.

– Я понимаю. После смерти Генри я осталась со Штефаном одна. Другой человек, который любил меня, французский летчик, друг сына того старика, которого мы встретили в Бержевиле, тоже умер вскоре после войны. Он горел в самолете, получил страшные ожоги. Я очень надеялась на него, но и эта моя надежда тоже разрушилась.

– А там, у старика, на фотографии из газеты, это была ты, я заметил.

Пайпер передал ей тарелку с мясом.

– Спасибо, очень вкусно, – она попробовала.

– Да, я. Простая солдатская медаль – такие выдавали всем участникам боевых действий, моя единственная награда за все годы. Но меня это ничуть не печалит. Друг моего отца дал мне денег на билет, и я со Штефаном отправилась в Америку. Нам было очень трудно там. Если бы кто-то полюбил меня тогда и предложил мне руку и сердце, я бы согласилась, я была на грани отчаяния. Но вокруг меня словно была пустыня. Я часто думаю об этом и сейчас. Когда сильно устаю в госпитале, когда мучает бессонница, я спрашиваю себя: почему? Я думала, что не заслужила любви, что Господь карает меня за то, что я проявила слишком много гордости. За то, что у меня вообще ее в избытке, это верно. Но теперь я понимаю, что он просто вел меня моей собственной дорогой, отличной от всех прочих. Он хотел, чтобы я что-то сделала, он посылал мне одно испытание за другим. И я сделала то, что он хотел. В Чикаго мне приходилось браться за самую черную работу, чтобы заработать на кусок хлеба для сына и иметь хоть какую-то крышу над головой. Мы жили в полуразвалившейся хибаре на окраине города, там всегда было холодно и сыро, бегали мыши, с тех пор я перестала их бояться, Штефан часто болел, я думала, он вырастет хилым. Потом мне удалось устроиться санитаркой в госпиталь Линкольна. Ведь все, что я умела делать, – это ухаживать за больными. Мне поручали самое неприглядное, что никто не хотел делать, но я терпела. Однажды у профессора Гариэта неожиданно заболела ассистентка, а откладывать операцию было нельзя. Мне приходилось участвовать в таких операциях в госпитале герцогини Сэтерлэндской, и я отважилась предложить свою помощь. Все прошло настолько удачно, что в дальнейшем профессор работал только со мной. Он помог мне поступить на медицинский факультет университета, где преподавал сам. Все это время я ассистировала ему в клинике, у нас со Штефаном появились деньги, мы смогли снять квартиру, он пошел в школу. Однажды в госпиталь Линкольна привезли пострадавших во время автомобильной катастрофы. Мужчина, работник банка, скончался на месте, женщина умерла на операционном столе от потери крови. Осталась только девочка, ее звали Джилл. Джилл – моя приемная дочь, я взяла ее тогда к себе, и так мы стали жить втроем. А потом в Чикаго с циклом лекций приехал Фрейд. Я посетила все его выступления, меня очень увлекло все то, что он рассказывал, мы много с ним беседовали на семинарах. Он пригласил меня в Вену. И я снова пошла учиться, теперь уже второй специальности. В тридцать шестом году я приехала в Германию и попала в лагерь…

– В лагерь? – Пайпер положил ей руку на плечо. – Ты была в лагере?

– Да, вместе с детьми, – она кивнула. – На меня написал донос один недобросовестный ассистент на кафедре де Криниса в университете, диссертацию которого я не пропустила. Это была полная чушь. Меня арестовало гестапо, ведь я иностранка. Париж, Америка – все это очень подозрительно.

– Когда же тебя освободили?

– В тридцать восьмом, когда Германия стала готовиться к войне и понадобились хорошие врачи. Тут вспомнили и обо мне. А до этого я провела два года в одном бараке с проститутками и уголовницами. Очень приятная компания для профессора психиатрии. Я не шучу, – она повернулась к нему. – Я получила там огромный материал, до сих пор над ним работаю. Господь привел меня сюда, в Германию, чтобы я поняла то, к чему он меня вел: поняла, что можно делать с людьми и целыми странами, а что нельзя. Он заставил меня делать все, что хотел. Тогда я и получила звание – оберштурмбаннфюрер и элегантный мундир от Хьюго Босса, какой не дадут ни одной другой женщине; мужчины были готовы на все, только поведи бровью. Еще молодая, а уже огромный опыт и много сил. Казалось, можно свернуть горы, настало время любить и быть счастливой. Но сына нет в живых, его никто не вернет. И большевики на пороге дома, в котором я могла бы быть счастлива. А это значит, что все повторится сначала. И они заставят меня пройти тот же путь, который я уже прошла. Теперь уж и не знаю, как получится.