«Роза» Исфахана

Сейчас, с наступлением холодов, кресла у бассейна пустовали, а вода, подернутая рябью от ветра, потемнела – бассейн давно не чистили. Впрочем, времени для отдыха у сотрудников Красного Креста теперь практически и не было: землетрясения разной магнитуды следовали во многих областях Ирана одно за другим, требуя постоянного их присутствия в местах разрушений.

Именно землетрясение, нанесшее огромный ущерб и повлекшее за собой массовую гибель населения, заставило Иран, всегда с недоверием относившийся к международным гуманитарным организациям, обратиться за помощью к Красному Кресту. И руководство разведки США сразу ухватилось за возможность внедрения в группу, направляющуюся в район Исфахана, своего человека. Сделать это оказалось очень непросто, ибо иранцы, прекрасно осведомленные о способностях западных спецслужб, сами отбирали каждого члена делегации, проверяя его личность по собственным базам. Не смогли ничем помочь ни мать Джин, доктор медицины, профессор Сорбонны и Чикагского университета Наталья Роджерс-Голицын, являвшаяся одним из членов директората Красного Креста, ни даже сам президент Международного комитета швейцарец Якоб Келленбергер. Открыто нажать на иранцев не позволял статус, а добровольно те ни на какие уступки не шли.

Казалось, долгожданная удача вот-вот ускользнет из рук, но Уитенборн продолжал предпринимать отчаянные попытки удержать её. И в конце концов через французские спецслужбы ему удалось уговорить одну из отобранных иранцами сотрудниц: за день до вылета в Исфахан француженка Аманда Марси, опытный хирург, «сломала ногу», и ей потребовалась срочная замена. Тут-то руководство Красного Креста и предложило кандидатуру Джин. Под чужим именем, конечно. Предложило от лица Франции как опытного специалиста и представило дочерью иракского эмигранта, противника Хусейна, что, несомненно, должно было импонировать иранскому руководству.

Времени на тщательную проверку «новенькой» у иранцев не оставалось (на это и рассчитывал Уитенборн), так что женщина-хирург, наполовину француженка, наполовину арабка, имеющая опыт военной медицины в Ираке и к тому же владеющая фарси, их вполне устроила. Так Джин – под именем Аматулы Байян, сотрудницы миссии Красного Креста – оказалась в Исфахане. Хотя на самом деле её цель состояла не только в оказании помощи пострадавшим от землетрясения иранцам.

* * *

– Иранцы учли неудачный опыт Саддама по созданию ядерного оружия, – напутствовал Джин куратор Дэвид Уитенборн. – Я имею в виду тот случай, когда израильская авиация одним ударом с воздуха накрыла весь объект и поставила тем самым на программе Саддама крест. Поэтому иранцы рассредоточили свои объекты по всей стране и тщательно их замаскировали. Однако у нас есть сведения, что один из таких объектов действует в районе Исфахана. Предположительно этот завод носит кодовое название «Роза» и встроен глубоко в гору вот здесь, – Дэвид ткнул карандашом в точку на карте. – Завод предназначен для установки почти трех тысяч центрифуг и обогащения урана до пяти процентов. А вот что там еще производится, нам только предстоит выяснить. До сих пор, по нашим данным, иранцы имели в своем распоряжении центрифуги IR-1. Но сейчас, возможно, у них уже появились опытные образцы более производительных центрифуг IR-2 разных модификаций и IR-4, на которых они смогут обогащть уран до 20 %. А это уже близко к военным параметрам.

– Но что, если мы ошибаемся, и программа Ирана действительно мирная и направлена всего лишь на получение энергии? – позволила себе усомниться Джин. – Ведь МАГАТЭ в своих отчетах пишет именно так.

– МАГАТЭ – весьма специфическая организация, – поморщился Дэвид. – Так сказать, себе на уме. – Чуть отвернувшись и закурив, продолжил: – Наблюдениями МАГАТЭ можно пользоваться, но безоговорочно верить им нельзя. Поскольку главная цель этой организации не сокращение использования ядерной энергетики, а, напротив, её распространение. Это их кормушка, иначе они будут никому не нужны. Потому и ведут двойную игру. Ты врач, Джин, и многого в этой области не знаешь, так что поверь мне на слово: мирной атомной энергетики не существует по определению. Она развивается исключительно как военная, а «мирный атом» – это всего лишь красивый оборот речи. Сама посуди: атомная энергия обходится очень недешево, а современной науке давно известны способы получения более дешевых видов энергии. Тогда зачем, спрашивается, тратить деньги на атомную? Правильно: только ради серьезных и агрессивных целей. Так что я абсолютно уверен: цель иранцев – именно атомная бомба. И не исключаю, кстати, что она у них уже есть. Им просто осталось решить вопрос с носителями, ведь само по себе ядерное устройство мало значимо. Исходя из этого, полагаю, что главная задача Ирана сейчас – получить носители и достаточное количество материала. Не так давно мы посылали в этот район, – Дэвид указал на карте ту же точку, – беспилотный модуль, но иранцы обнаружили его и не подпустили. И хотя сбить наш беспилотник им так и не удалось, вернулся он пустой. А поскольку человек – самое совершенное творение природы, он способен сделать то, что не под силу никакой технике. Именно поэтому, Джин, – Уитенборн внимательно посмотрел Джин в глаза, – мы теперь надеемся только на тебя. Все Соединенные Штаты надеются. Говорю это без всякого пафоса и преувеличения. Можно сказать, от лица всех, кто не хочет, чтобы в руках исламских фанатиков оказалось страшное оружие, аналогичное тому, которое некогда превратило в пыль Хиросиму и Нагасаки. И если бы, Джин, – он взял её за руку, – у нас имелась другая возможность, я сам, равно как и любой из наших сотрудников, отправился бы в Иран вместо тебя, не раздумывая. Но шанс выпал именно тебе. И мы не имеем права упустить его.

– Не упустим, сэр, обещаю. Даже если для этого мне придется погибнуть, – Джин гордо вскинула голову. – Я ведь прекрасно понимаю, что в случае моего разоблачения никто меня оттуда вытащить не сможет.

– Помни об этом и будь осторожна, – заключил Дэвид.

* * *

Пунцовое солнце тонуло в окутавшем горные зубцы тумане, клонясь к закату. Его оранжевые лучи золотили голубоватый купол расположенной в самом центре города мечети шейха Лотфоллы, названной в честь знаменитого шиитского богослова, жившего в Ливане. Поблескивали они и на минаретах Шахской мечети, выстроенной по приказанию великого правителя Аббаса I. Именно он и объявил когда-то Исфахан своей столицей. После революции мечеть переименовали в мечеть имама Хомейни. Равно как и главную площадь Исфахана, некогда именовавшуюся Шахской. Однако это не убавило очарования городу, который на Востоке чаще называли не «городом», а «половиной мира». Сегодня был понедельник, поэтому главная площадь выглядела пустынно. Зато по пятницам к мечетям стекались жители не только всего Исфахана, но и окрестных селений. Правда, «пятничная молитва» больше напоминала общенациональную политинформацию, ибо об Аллахе в ней говорилось реже, чем о политике.

Джин закрыла окно, к вечеру холод усилился, и, неслышно ступая босыми ногами по вышитому шелковому нитями ковру, вернулась к рабочему столу. Персидские ковры ручной работы (их здесь называли «исфаханами»), с характерными для местных традиций большими медальонами в центре, со светлым, тщательно вышитым растительным узором полем и темными бордюрами, были подарены миссии Красного Креста представителями здешней администрации. Ковры эти – из чистой шерсти на основе хлопка, невероятно ясных и тонких голубых и розовых оттенков на уникальном фоне цвета слоновой кости – можно было без преувеличения назвать произведениями искусства. Стелить их на пол или вешать на стены казалось кощунством. Но на Востоке не принято было не пользоваться подарком – хозяин мог обидеться. Ведь если не положишь на видное место – значит, не понравился. А желания обижать иранцев, и без того пострадавших от стихии, никто не испытывал.

Поскольку вопрос с отправкой Джин в Иран решался стремительно и времени на подготовку монолитной, устойчивой легенды катастрофически не хватало, руководство решило воспользоваться тем же прикрытием, что и в Ираке, слегка его доработав. Но в Ираке Джин было проще. Там ей не приходилось постоянно торчать в городской больнице Эль-Кута. Там за её спиной стояла мощная военная группировка США, в любой момент готовая прийти на помощь. Там ей ассистировали Ахмет Байян со всем своим семейством, Михраб, доктор Фарад и другие местные сторонники прозападной администрации. Иран же – совсем другое дело. Здесь антизападные настроения пронизывали общество сверху донизу, и религиозные деятели прочно держали в идеологических тисках всё население от мала до велика. Проще говоря, в Ираке Джин чувствовала себя в безопасности и жила относительно свободно, а здесь, в Иране, из-за слежки «Министерства информации» персонально за каждым иностранцем даже вздохнуть лишний раз опасалась. Ведь если бы, в случае малейшего подозрения, местные агенты взялись за проверку её наспех слепленной легенды, та треснула бы как скорлупа молочного ореха.

А прицепиться им было к чему. Женщина-мусульманка, пусть даже наполовину француженка и много лет проведшая в Европе, но до сих пор, в её-то далеко уже не юном возрасте, не имевшая ни мужа, ни детей, – явление для Востока крайне странное и потому само по себе подозрительное. Чтобы ликвидировать сей досадный пробел, Дэвид придумал для Джин мужа-француза, умершего от рака крови вскоре после свадьбы. Брак с ним объяснял и принятие ею христианского вероисповедания, чему, по счастью, ислам не препятствовал. А иранские муллы, дабы продемонстрировать миру свою толерантность, даже оберегали христиан от нападок представителей других религиозных конфессий. К тому же Коран не запрещал обратного возвращения в веру, так что при необходимости Джин могла этой возможностью воспользоваться. Определенные преимущества предоставлял ей и статус вдовы. Ибо вдовы, пусть даже бездетные, пользовались в Иране правами и почтением бóльшими, нежели незамужние женщины. Отсутствие у женщины мужа здесь считалось едва ли не позором.

Арабское происхождение объясняло не совсем свободное владение Джин фарси – сойти за персиянку она бы точно не смогла. Учить язык Джин начала только за год до отбытия в Иран – по совету Дэвида и с помощью неутомимой тети Джилл, служившей в молодости у бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга. Бабушка Маренн считала, что тетя Джилл никогда, сколько её ни учи, не сумеет приготовить пудинг, но зато с легкостью и в короткий срок освоит любой язык. Таким уж лингвистическим талантом та обладала. Теперь «иракская» легенда позволяла Джин время от времени сбиваться на арабский, которым она овладела в совершенстве, не вызывая при этом никаких подозрений. А всего, что касалось непосредственно врачебной деятельности, Джин не боялась: тут её профессионализм был безупречен.

Самым сложным и уязвимым аспектом для работы в Иране долго оставалась связь. Два пояса стражей вокруг миссии Красного Креста не столько охраняли саму миссию, сколько следили за каждым шагом проживавших на её территории иностранцев. Без сопровождения капитана Лахути Джин не могла и носа высунуть за пределы миссии. Она знала, что капитан окончил курс национальной безопасности и является офицером контрразведки, поэтому, несмотря на все его лирические излияния, резонно считала «воздыхателя» одним из своих главных противников.

Корпус стражей исламской революции подчинялся не министру обороны и даже не президенту Ахмадинежаду, а исключительно рахбару – верховному идеологическому вождю, сотрудничавшему с «Министерством информации». Последнее, в свою очередь, тоже было подотчетно только верховному мулле Али Хосейни Хаменеи – активному участнику революции и ближайшему соратнику почившего имама, занявшему этот пост после смерти Хомейни. Сам корпус представлял собой закрытую военную организацию типа гиммлеровских СС, противостоял армии как бы для уравновешивания её влияния в стране и служил главной опорой режима. В состав корпуса, как когда-то и в СС, входили сухопутные войска, эскадрильи ВВС и боевые единицы военно-морского флота. То есть при необходимости он фактически мог заменить собой армию. В корпусе исправно функционировали также службы внешней разведки КСИР и иностранных операций. Тесно взаимодействуя с «Министерством информации», эти комитеты занимали прочные позиции в Ливане и Судане, обладали разветвленной агентурно-диверсионной сетью в странах Персидского залива, в Палестине, Германии, Франции, Канаде, Бразилии, Парагвае, Пакистане и на Филиппинах. Бдительность в таких условиях нельзя было терять ни на секунду, поэтому даже подаренные ковры пришлось проверить на наличие вшитых в них подслушивающих устройств или других приспособлений для слежки.

Для осуществления связи при столь плотном контроле со стороны противника можно было рассчитывать разве что на какое-нибудь чудо техники. И такое «чудо» придумали для Дэвида израильские специалисты-компьютерщики из Моссада. Глава израильской разведки генерал Амос Ядлин, понимая, что «горячая война» с Ираном в современных условиях вряд ли возможна, сделал ставку на «кибервойну», провозгласив её одним из столпов новой военной стратегии Израиля. Активизировав работу всех отвечающих за информационную войну структур, он создал особое подразделение с кодовым названием «Отдел-8200» – сверхсекретную структуру, занимающуюся перехватом телефонных разговоров и радиоэлектронной разведкой. Имена сотрудников отдела, компьютерных гениев, не фигурировали ни в одном штатном расписании, равно как и сам отдел не упоминался ни в одном официальном документе.

Именно этим сверхсекретным сотрудникам Ядлин и поручил, по просьбе ЦРУ, разработку системы связи, способной обмануть ушлых компьютерных цензоров из иранского «Министерства информации». Гении «Отдела-8200» не подвели: спустя несколько дней предложили совершенно анонимный, не затратный и даже элегантный в исполнении вариант связи. Базировался он опять-таки на неувядающем опыте нацистской Германии, вернее, службы внешней разведки, возглавляемой тогда Вальтером Шелленбергом.

Виртуозный метод, который сам директор ФБР Гувер называл «немецким шедевром», заключался в том, что в годы Второй мировой войны немецкие агенты использовали для передачи информации самые обычные открытки и письма, вставляя в них микроточки. Микроточка представляла собой крошечную фотографию размером с обычную точку, которая вклеивалась на место знаков препинания. Внешне послания не вызывали никакого подозрения и могли содержать до двадцати таких точек. А каждая из них, в свою очередь, могла вмещать в себя не только тексты, но и чертежи. Чтобы вычислить каналы утечки информации и расшифровать в итоге столь изощренный метод конспирации немецких агентов, американцам в свое время пришлось изрядно попотеть.

В новой же, израильской версии контейнером, содержащим, наподобие вируса, секретную информацию, выступали безобидные электронные письма и фотографии, которые Джин получала якобы от «родственников» из Ирака. И теперь она могла, не покидая миссии Красного Креста, не только читать сообщения от Дэвида, но и отвечать ему. А переписку с жалобами жены Ахмета на свекровь, рассказами самого Ахмета о планах перестройки дома и описанием бессчетных болезней тетушки Фариды можно было вести бесконечно. Ибо у любого читающего её цензора быстро притупится внимание, и он не заметит внедренный в послание и сложнейшим образом замаскированный в нем файл. Извлечь же и раскрыть этот файл можно было только с помощью кодовых слов и паролей, но Джин хранила их в памяти. И теперь компьютер служил единственной ниточкой, связывавшей её с прежней жизнью, единственным каналом для получения совета и поддержки, единственным способом дать знать родным, что она жива и здорова.

Для кодирования информации использовались пробелы и другие свободные места в текстах, в связи с чем файлы намеренно делались многокомпонентными. Каждый компонент имел узкую доступную стартовую часть, а секретная часть, намного большего размера, наполнялась никому не заметной информацией. При этом на общий вид картинки объем файла совершенно не влиял. Если для передачи информации использовались фотографии, то в них основная ставка делалась на младшие цифровые разряды, и определить визуально, что данная фотография содержит секретный рисунок или текст, тоже было невозможно. Фотографии уже сами по себе имеют большой объем, поэтому при изобретении данной системы связи израильские специалисты исходили как раз из всем известной истины, что лучше всего иголку прятать в большом стоге сена. Для пущей надежности информация была раздроблена и файлы намеренно перепутаны. Так что если даже допустить гипотетически, что какому-то выдающемуся иранскому умнику удастся вычислить вложения и извлечь их, он увидит только очаровательные цветочки и сердечки, вылетающие из разных частей письма либо фотографии.

Подобное оформление красноречиво намекало на то, что полицейского Ахмета и его дальнюю родственницу Аматулу, прожившую в его доме несколько лет, связывают романтические чувства. И хитрые приспособления, которые Ахмету наладил один из сослуживцев, обслуживающих компьютеры в их общем офисе, чтобы тот мог скрыть электронно-почтовый роман от жены и других родственников, – всего лишь наивные уловки влюбленных. Для большей убедительности Ахмет даже делал иногда приписки между строк, вспоминая о прежних радостях общения и набирая фразы белым шрифтом на белом поле. То есть пользовался самым примитивным способом компьютерной конспирации, который мог освоить и ребенок. Так что, найди вдруг иранский умник-цензор в тексте розочки и сердечки при чтении душевно-эротических излияний Ахмета, его мысли заработали бы именно в таком направлении.

Сам Ахмет ничего, разумеется, не писал: он лишь набирал тот текст, который ему приносили, или вставлял его в уже готовый файл. И, конечно же, даже не подозревал о своей влюбленности в родственницу, поскольку ни одного собственного признания и в глаза не видел. В отличие от Джин и цензора-эксперта из «Министерства информации».

Джин отвечала Ахмету в том же духе и тоже пользуясь тайной белой строкой, но более сдержанно, как и подобало мусульманской женщине. Однако Ахмет не прочитал и ни одного её ответа, поскольку производить какие-либо манипуляции с полученными файлами ему категорически возбранялось. К тому же доставленную на его компьютер информацию люди Уитенборна сразу же забирали на дешифровку.

Чтобы розочки и сердечки открылись и сложились в определенный текст, нужно было воспользоваться определенным шифром. Тем самым, который Джин держала в уме. Полученный текст проходил двойную дешифровку с помощью кодов, известных только ей, майору Уитенборну и отвечавшему за технический аспект связи секретному специалисту из Моссада. Расшифрованная информация хранилась на мониторе считанные секунды, и считать её иранскими сканерами было за столь короткий срок попросту невозможно. А потом она бесследно исчезала.

Для особых случаев обмена информацией был предусмотрен еще один канал связи, выполненный по технологии передачи через побочные излучения последовательного порта с подключенным кабелем устройства в качестве антенны. Этот канал был довольно сложным в управлении, зато совершенно неподконтрольным иранским цензорам. Хотя переданную по нему информацию можно было принять с помощью самого примитивного приемника, в том числе на мобильном телефоне. Но данный канал считался резервным, и пользоваться им вменялось лишь в случае близкой, ощутимой слежки.

* * *

Надев тонкие эластичные перчатки, Джин нажала на клавиатуре несколько клавиш в определенной последовательности, и из фотографии с улыбающимися мальчиками-футболистами выскочили мелкие розовые и красные розочки с сердечками, которые, попорхав по монитору, стали складываться в одно большое, пронзенное стрелой сердце. Использование перчаток было одним из обязательных требований в работе с шифровками: если вдруг, в случае обыска, компьютер заберут, иранцам будет труднее узнать, какие клавиши нажимались чаще всего. Попутно перед Джин стояла задача как можно чаще нажимать на клавиши, не используемые при секретных манипуляциях, поэтому на них она завела коды, касающиеся её основной, медицинской работы.

Еще несколько секретных комбинаций с клавишами, и вот сердце вновь рассыпалось на сердечки и розочки, а те, в свою очередь, сложились в безобидный текст довольно корявого четверостишия, якобы сочиненного Ахметом для своей возлюбленной. Из них-то, после очередной серии комбинации, и появился наконец текст основного послания.

«Великий Герцог Черному Орлу…»

Решив не изменять привычке и любимому фильму Копполы – «талисману удачи», как они шутили, – оставили позывные, с которыми работали в Ираке.

«По данным воздушной разведки, в квадрате 35 к юго-востоку от города установлены зенитные батареи. Они тщательно замаскированы, так что обнаружить их удалось не сразу. Это свидетельствует о наличии в данном месте важного стратегического объекта национального значения, связанного, вероятно, с ядерной программой. Установка батарей свидетельствует о скором введении объекта в действие. Возможно, этот объект как раз и является новым заводом с условным названием “Роза”. Согласно последним агентурным данным, помимо оборудования для обогащения урана в комплексе функционирует секретная линия по производству деталей центрифуг, до сих пор скрываемая от экспертов. Черному Орлу приказывается уточнить координаты завода и спектр проводимых там работ, а также подготовить условия для проведения кибератаки, аналогичной проведенной ранее, для выведения центрифуг из строя. Необходимо также уточнить, не является ли объект “Роза” одним из фигурантов проекта по созданию мощностей, направленных на производство топливных сборок реакторов. Последнее вполне возможно, так как, согласно полученным с израильских спутников снимкам, предполагаемый объект занимает весьма обширную площадь. Все родственники здоровы. Джек принят на подготовительное отделение Вест-Пойнта».

Повисев несколько секунд, текст растворился, и вот уже на Джин с экрана монитора снова смотрели улыбающиеся мордашки сыновей Ахмета. «Джек принят на подготовительное отделение Вест-Пойнта», – повторила она мысленно, закрыв глаза. Оказавшись во враждебной чужой стране одна, Джин могла позволить себе воскресить лица родных и любимых людей лишь в памяти. И то ненадолго, иначе ностальгия могла подействовать как яд и подорвать её эмоциональное состояние. А для поддержания легенды и выполнения задания в условиях постоянной слежки стабильность нервной системы была необходима ей как воздух. Ведь даже непонятная тайная грусть могла показаться врагам подозрительной.

Тем не менее короткая весточка от Дэвида придала Джин сил. В прошлый раз он сообщил, что Майк вернулся из Ирака и проходит подготовку на базе Форт-Беннинга для получения звания подполковника. «Майк просил передать, что будет ждать тебя, сколько придется», – написал тогда Дэвид, и она, прочитав эти несколько слов, чуть не расплакалась. Джин боялась даже думать, что в её отсутствие Майк увлечется другой женщиной. А ведь он молод, и соблазнов в его окружении предостаточно. Случись подобное, потеря Майка стала бы, пожалуй, самой главной её жертвой Соединенным Штатам. Если, конечно, не считать жизни, с которой здесь, в Иране, можно расстаться еще быстрее.

Майк не хотел, чтобы она летела в Иран. Да и кто бы, интересно, захотел подобного риска для близкого человека? Но другого выхода всё равно не было, и Майк смирился с решением ЦРУ. В последний вечер перед её отлетом он надел ей на безымянный палец левой руки кольцо, но уже спустя несколько часов, отправляясь в аэропорт с началом рассвета и не став будить Майка, она сняла его. Оставила дома.

Конечно же, Майк волновался за нее. Как и мама, Наталья Роджерс-Голицын, член исполнительного комитета Международного Красного Креста, собственной рукой вписавшая свою единственную дочь, пусть даже и под чужой фамилией, в список отправляющихся в Иран специалистов. Но ни мама, ни отец, полный генерал в отставке Том Роджерс, герой Вьетнама, не выказывали своих переживаний явно. Оба прекрасно понимали, какая опасность грозит их дочери в далекой враждебной стране, но когда она разговаривала с ними по телефону перед отлетом, ни словом не обмолвились о своих истинных чувствах.

А еще там, на родине, остался Джек Тоберман, её воспитанник и верный юный друг. Он пережил смерть отца, погибшего 11 сентября 2001 года в разрушенной пилотами-террористами Южной башне ВТЦ, мужественно держался во время тяжелой болезни матери, стойко перенес её уход. Кэрол Тоберман умерла от лейкемии год назад. Болезнь могла бы унести её еще раньше, в 2004 году, но ремиссия, которой врачам удалось добиться невероятными усилиями, продлилась пять лет, и Кэрол смогла даже не только ходить, но и дождаться, когда сын окончит школу и станет почти взрослым. Ухудшение наступило внезапно. Новая атака заболевания оказалась настолько стремительной и беспощадной, что повторить чудо исцеления врачи уже не смогли: Кэрол ушла, даже не придя в сознание. Но от своей матери Джин знала, что на изможденном лице покойной запечатлелось удивительное спокойствие, которое словно бы знаменовало долгожданное избавление от ужасных физических страданий. Впрочем, так оно, наверное, и было. Ведь единственное, ради чего Кэрол боролась за жизнь последние годы, – это достижение Джеком совершеннолетия. Она не хотела, чтобы сын остался сиротой слишком рано. И это ей удалось. Она даже разрешила ему стать военным.