Постапокалипсис. Роман
- -
- 100%
- +
Рюкзак. Зубами и слегка дрожащими пальцами, я развязал веревку. Ого! Похоже, жратва. А это, видимо, патроны. Отлично. Отставил рюкзак в сторону.
Подумав мгновение, стащил с мертвеца ботинки. Куртка, шлем – издали стрелки примут за своего, и трижды подумают, прежде чем стрелять, а игроки… Игроки бросятся наутек.
Вернулась рыжая. Быстро управилась! Прислонилась к дереву, выставив вперед ногу в толстом ботинке стрелка. Кроме ботинок, она прихватила автомат, рюкзак, куртку и шлем. Молодец.
Кленовый лист, кружась, опустился на глаза раздетого мертвеца.
Неспешно двинулись в сторону железнодорожных путей через заросли терна.
– Эй! – окликнула рыжая.
Я обернулся.
– Скажи, как тебя зовут?
– Что?
– Как тебя зовут?
– Нет у меня имени.
Эта самка чересчур любопытна. Имена… Зачем в Джунглях имена? Я уже и не помню, когда меня называли по имени… Нечто смутное, настолько далекое, что даже не верится: было ли?
И вдруг – всполох; да, было, раннее утро на светлой террасе, полноватая женщина с завитыми волосами разливает в чашки чай, светлоголовый мальчик, едва удерживая большую чашку в пухлых ручонках, протягивает ее матери…
– Как знаешь, – сказала рыжая. – Но, даже если тебе не интересно, мое имя – Марина.
Марина! Полноватую женщину тоже звали Мариной.
– Ну, я – Андрей.
– Здравствуй, Андрей, – Марина почему-то засмеялась. – Ты из этих мест?
Вот опять…
– Не знаю.
Я и вправду не знал. Однажды очнулся в овраге, опаленный оранжевым ветром, и знал только одно – надо выжить любой ценой. Только светлая терраса порой вспыхивала в сознании, но совсем не так ярко, как мгновение назад.
– Как страшно – быть лишенным родины.
Она бредит?
– А ты не лишенная?
– У меня есть родина. Быть может, я тебе ее покажу, Андрей.
– Очень рад, – усмехнулся я. – Вот наша родина. Мы все рождены в Джунглях.
– Джунгли когда-нибудь кончатся, их время пройдет.
Что она городит? Кто она?
– Странная ты…
– Странная? Андрей, посмотри вокруг – железная дорога, поезда, разрушенные города… Ты был когда-нибудь в разрушенном городе?
– Нет, – буркнул я. Однажды набрел на какие-то развалины, но подойти к ним не рискнул.
– А о бывших ты знаешь? – Марина раскраснелась.
– Кто же о них не знает? Они были до Джунглей, а затем взорвали все к ебаной матери. Дебилы, короче.
Марина нахмурилась и примолкла. А мне теперь отчего-то хотелось, чтобы она продолжала. Месяцами я не говорил ни с кем и думал, что это правильно, так требуют Джунгли. Я не слышал ничего, кроме коротких фраз на Полянах, предсмертных воплей игроков и рычания дерущихся за Теплую Птицу. Теперь мне хотелось слышать человеческий голос, но Марина молчала.
– Ты прав, – наконец, заговорила она, отстраняя от лица ветку. – Бывшие были дебилами. Как можно было разрушать такой мир?
– А ты знаешь, каким он был?
– Уж точно – не Джунглями.
– А вдруг – хуже?
Марина взглянула на меня и опять замолчала.
Дебри кончились; мы вышли к железной дороге. Я помог Марине вскарабкаться на насыпь по гравию. Ржавые рельсы, извиваясь, ползли к горизонту.
Свечерело. Пошел снег. Спасибо стрелкам за куртки. Надо найти укрытие, пока совсем не стемнело. Твари скоро выйдут на охоту.
На небе вырисовалось бледное пятно луны. Мы шагали по едва видным из-под свежего снега шпалам. Марина начала прихрамывать – ботинки стрелка натерли ногу. Она перехватила мой взгляд:
– Все нормально.
Долго она так не протянет, нужно укрытие и как можно скорее. Вот и луна стала ярче.
Я оглядывался по сторонам. Надежда обнаружить будку с едва различимыми буквами на голубоватой стене – «КТСМ» – «Когда Тяжело Спасительное Место» – становилась все более призрачной.
Марина вскрикнула.
Дорогу преградила крупная тварь. Вскинув автомат, я надавил на крючок – ни хрена! И как только стрелки пользуются этими штуками? Потянулся к ножнам. Тварь прыгнула. Короткий сухой клекот, и животное тяжело рухнуло на дорогу вблизи от меня. Марина опустила дымящееся оружие.
– Прежде чем стрелять, нажми вот это.
Она указала на небольшой рычажок на автомате.
– Откуда ты все знаешь?
– Жизнь научила.
Марина подошла к твари, дотронулась до оскаленной морды носком ботинка.
– Не стоит, – предостерег я. – Они живучи.
Рыжая отстранилась.
Стало понятно, что на эту ночь такого удобного и надежного убежища, как КТСМ, нам не найти.
Я приметил неподалеку от дороги разлапистое дерево и потянул Марину за рукав:
– Скорей.
Мы съехали с насыпи по гремучему гравию и побежали к дереву. Три твари уже спешили наперерез. На бегу я нажал рычажок автомата, как учила Марина, выстрелил, но не попал. И снова за дело взялась Марина. Одна из тварей упала на бок, другие остановились, обнюхивая мертвого сородича.
– Скорее.
Еще две твари выскочили из дебрей. Я полоснул свинцом и на этот раз – о, чудо! – завалил сразу обеих. Черт подери, неплохая вещичка.
У комля и выше ствол дерева оказался гладким – не на что наступить ногой, не за что уцепиться. Хотя… до ближайшего сука я мог бы допрыгнуть… А вот Марина…
– Ну-ка.
Я присел. Она сразу поняла. Подошвы ботинок больно впились мне в плечи, но Марина, поднятая вверх, ухватилась за сук, вскарабкалась на дерево.
– Андрей.
Я оглянулся. Не меньше десяти крупных тварей бежали сюда по свежему снегу.
Подпрыгнув, уцепился двумя руками за сук. Теперь надо подтянуться… О, дьявол! Ну почему на крыше вагона я не съел хотя бы три крысы? Где мои силы?
– Чего ты, слабак?
Что-то странное колыхнулось у меня в груди и, сжав зубы, я сделал подъем-переворот.
Твари запрыгали внизу, разевая пасти. Я прицелился было, но Марина схватила меня за руку:
– Не трать попусту заряды.
Ну вот, она опять права.
Твари повизгивали, кидаясь на ствол дерева.
– Давай повыше залезем, – предложила Марина.
Мы вскарабкались почти на самую вершину.
Туча наползла на луну. Снег усилился. К утру наметет сугробы – это плохо.
Тем временем, привлеченные запахом крови, на поляну спешили все новые и новые твари. Марина с отвращением следила за пиршеством. Эти создания пожирали сородичей.
– Лучше не смотри, – посоветовал я.
Но она не могла оторваться – жутковатые зрелища привлекают.
Визг тварей, словно чем-то шершавым, тер мозг. Скорее всего, пиршество продлится до утра…
Но что произошло со мной пару минут назад? Почему от окрика Марины, от этого слова слабак я нашел в себе силы влезть на дерево? Не связано ли это с болтовней о бывших – странных людях, сожравших самих себя, как твари на поляне? Неужели что-то связывает меня с ними? Меня, игрока?
Голова гудела. Надо бы ухитриться поспать, иначе завтра мы не пройдем и пары километров. Я принялся развешивать автоматы и рюкзаки по веткам, прочно накручивая лямки. Марине надоело смотреть на тварей. Повернувшись, она сонно следила за мной.
– Сними ботинок, – приказал я.
Марина послушно стащила обувь, сморщившись от боли. Нога маленькая, узкая и удивительно белая – ну, не игрок она! Мозоль не очень большая, но прорвавшаяся – клочок кожи над красной ранкой.
– Помажь.
Я протянул пузырек с желтоватой водой: однажды мне пришлось вброд переходить ручей, я был бос, как раз из-за мозолей, и заметил, что эта вода облегчает боль.
– Все не выливай.
Пока Марина врачевалась, я осмотрел ботинок. На пятке топорщился кусок коричневой кожи.
С помощью заточки я выправил ботинок и повесил его на ветку рядом с автоматами.
Снял куртку, протянул Марине.
– Обмотай-ка ногу.
– Не надо.
– Завтра не сможешь идти.
Она капризно изогнула губы и, взяв куртку, обмотала вокруг ноги, связав рукава. Ну вот. Теперь нога не будет мерзнуть, а к утру мозоль должна затвердеть.
Пора устраиваться на ночлег. Мне уже приходилось спать на деревьях, и я давно усвоил, что главное – не свалиться спросонья. Достал из внутреннего кармана веревку – только бы ее длины хватило на двоих.
Держа один конец в правой руке, другой перекинул через ствол дерева и схватился за него левой рукой.
– Лезь сюда.
Марина полезла ко мне сквозь ветви.
– Осторожно, – крикнул я, когда она покачнулась, едва не сорвавшись с дерева.
Прямо у ствола ветви толстые, удобные для спанья.
– Обмотайся веревкой.
Марина послушалась.
Я связал оба конца веревки суровым узлом.
Несмотря на впивающуюся в спину кору, затекающие руки-ноги, Марина скоро уснула, свесив голову на грудь. Рыжие пряди из-под шлема закрыли ее лицо, и я не мог видеть, как она дышит.
Я посмотрел вверх. За ветками чернело небо. Денек выдался суетливый, но удачный. Я жив, и это несмотря на то, что много раз плюнул в лицо Джунглей. Вернее, жив благодаря тому, что плюнул.
Джунгли полны одиночек…
Я еще раз посмотрел на спящую девушку («девушка» – надо же, вспомнил это слово!) и прикрыл глаза.
2. Утро на светлой террасе
– Андрюша, сахар класть?
Посреди террасы – солнечная лужа. На столе – широком, самодельном – небольшая круглая ваза с печеньем, пара бумажных салфеток, и больше ничего.
– Конечно, клади. Когда ты, наконец, изучишь привычки моего сына?
Женщина в застиранном синем платье вышла из дому на террасу, неся в руках дымящуюся чашку.
– Я уже изучила, Марина Львовна, – сказала она, ставя чашку на стол.
Старуха в инвалидном кресле, стоящем в тени акации, нервно повела плечами, накрытыми красным пледом, и промолчала, не повернув головы.
Женщина взяла из вазочки печенье и, надкусив, положила на стол. Стала смотреть в сад, подперев голову костлявой веснушчатой рукой. На вид ей можно было дать тридцать лет, можно и все сорок. Карие, с зеленоватыми крапинками глаза смотрели тускло; светлые волосы, собранные на затылке в тугой пучок, казалось, прикрывали глубокие залысины. Она постоянно вздрагивала, будто опасаясь чего-то.
– Андрей, кофе стынет, – неуверенно сказала женщина, повернув голову в сторону двери, ведущей с террасы в дом.
– Что он там делает? – глухо произнесла старуха.
– Бреется.
Женщина поднялась и, подойдя к краю террасы, оперлась на деревянную перегородку. Сразу перед домом располагался сливовый сад – деревца слабые, с большим количеством отмерших веток и лишайниками на стволах. Сад перерезала тропинка, ведущая к калитке. За калиткой стелилась пыльная дорога.
Старуха покосилась на женщину. У нее были маленькие, глубоко посаженные глаза. На щеки накинуты красные сеточки капилляров. Она казалась грузной, даже толстой, но ноги в приспущенных вязаных чулках, торчащие из-под махрового халата, были тонкие и синеватые.
– Хоть бы сад в порядок привела, – кашлянув, заговорила старуха. – Перед людьми стыдно.
Плечи женщины дрогнули, но она промолчала.
– Ничего по дому не делаешь, все на Андрюшку спихнула.
– Мама.
Худощавый высокий мужчина с полотенцем на плече вышел на террасу. Он только что побрился, но кожа на лице не посвежела, осталась землистой.
Андрей присел к столу, взял чашку, сделал глоток. Поморщился.
– Возьми печенье.
Женщина вернулась к столу.
– Ты что, порезался?
Дотронулась до щеки Андрея.
– Пустяк, – тот отстранился. – Почему печенье в нашем магазине всегда краской пахнет?
– На рынке надо брать, – подала голос старуха.
Андрей допил кофе и поставил чашку на стол.
– Все, побежал.
Он исчез в доме и через пару минут вернулся, одетый в похожую на пальто светлую куртку, в левой руке – кожаный портфель.
– Возвращайся поскорей.
В глазах женщины промелькнула тоска.
Андрей кивнул и, спустившись по ступенькам с террасы, зашагал по тропе к калитке. Приподнявшись, женщина следила, как он, ссутулившись, прошел по дороге и исчез за поворотом.
Через некоторое время в воздухе раздался шум электрички, замер, потом раздался вновь.
– Все, поехал Андрюшка, – проговорила старуха и закашляла: в горле у нее захрипело и забулькало. Откашлявшись, вытерла рот подолом халата.
– Галя. Слышишь, Галя.
– Что? – встрепенулась женщина.
– В туалет…
Галя поднялась из-за стола, подошла к старухе и, взявшись за ручки на инвалидной коляске, принялась толкать ее к двери.
– Ну, Марина Львовна, помогайте же, помогайте. Крутите руками.
Старуха пыталась вертеть колеса, но руки плохо слушались ее.
Кое-как Галя завезла коляску в дом и закрыла двери. На террасе не осталось никого, а к двум надкусанным печеньям через деревянную пустыню стола стал подбираться отряд муравьев.
3. Марина
И Марина Львовна, и Галя были мне смутно знакомы. А этот Андрюшка, так похожий на меня, но без шрамов и ожогов на лице? Кто все эти люди, почему я вижу их?
Кусочек странной, чужой жизни высветился ненадолго передо мной, и эта жизнь мне не понравилась.
Марина пошевелилась, открыла глаза. На ее бровях, ресницах, волосах лежали снежинки. Мгновение смотрела на меня, словно не понимая, кто я такой и где она находится.
– Брр, холодно. Уже утро?
– Да, надо идти.
Марина закашляла – надрывно, со всхлипами.
Я смотал и спрятал веревку.
– По пути устроим привал, нагреем кипятку…
– А куда мы идем? – спросила Марина.
Этот вопрос удивил меня.
– Не знаю, – пожал плечами, снимая с веток автоматы. – Игроки об этом не задумываются.
– Мы уже не игроки.
Марина протянула мне куртку.
– Почему не игроки?
– Потому что «мы». Разве тебе доводилось видеть в Джунглях игроков, действующих заодно?
– Как твоя мозоль?
Марина улыбнулась.
– Вроде ничего…
Она повернула ступню так, чтоб я мог увидеть мозоль.
Так: автоматы, рюкзаки, одежда, веревка… Вроде все? Почему-то всегда грустно покидать убежище, даже такое ненадежное и холодное, как это дерево. Но что поделаешь: мы в Джунглях.
Я спустился на землю, помог Марине.
Белизна резала глаза. За ночь выросли сугробы. Ветви деревьев, еще не успевшие сбросить листья, стонали под навалившейся на них тяжестью.
На поляне лежало несколько трупов тварей. Это большая удача, новый козырь.
Я вытащил заточку и опустился на колени у ближайшего трупа.
– Что ты делаешь? – удивилась Марина. – Прекрати.
Я вспомнил, с каким отвращением она глядела, как я ел крысу на крыше Поезда.
– Без мяса нам не выжить.
– Прекрати.
– Не будешь ты – я буду, – отрезав перламутровый кусок, положил в рюкзак; по зеленой ткани расплылось багровое пятно. – Ведь я же не заставляю тебя…
Марина повела плечом, подкинув лямку автомата, и пошла вперед, проваливаясь в снег на каждом шагу. Я последовал за ней.
Железнодорожная насыпь за ночь превратилась в белый курган, но по шпалам идти гораздо легче, чем по лесу.
– Почему ты не ешь мяса?
Марина обернулась, поджидая, пока я догоню ее.
– Я не ем крыс и тварей, а мясо ем.
Я засмеялся.
– Что смешного?
– В Джунглях нет другого мяса.
– Ты плохо знаешь Джунгли.
Я умолк. Марина задумчиво смотрела на теряющуюся вдали дорогу.
– Еще километр – и устроим привал, – сказал я, увидев, что Марина опять захромала.
Снежинки кружились перед глазами, норовя проникнуть в нос, рот. Слева с треском сломалось и рухнуло дерево.
Снег повалил так густо, что я перестал видеть фигуру идущей впереди Марины. Эта непогодь нам на руку.
– Марина, привал.
Девушка вынырнула из белой пелены; на лице, разгоревшемся от ходьбы, таяли снежинки.
– Ура!
– Ты могла бы сказать, что хочешь передохнуть.
– Да ладно.
Мы спустились с насыпи и вошли в лес. Уходить далеко от дороги опасно, можно заплутать или наткнуться на стрелков. У ближайшего поваленного дерева я остановился, положил на снег рюкзак.
Марина села на комель, принялась расшнуровывать ботинок.
Разводить костер в лесу – дело рискованное, но после ночи, проведенной на дереве, нам необходим кипяток. Густой снегопад скроет дым.
Я чиркнул зажигалкой. Сырые листья – не бог весть какая растопка, от них больше дыма, чем огня.
С третьей попытки ветки все-таки занялись – костер запылал.
Заточкой я отковырял со ствола березы несколько наростов мутного льда. Но в чем его растопить? Свой котелок я потерял еще до посадки на Последний Поезд.
– Андрей.
Я оглянулся – девушка забинтовала ногу какой-то тряпицей и уже натягивала ботинок. Улыбаясь, она постучала себя по голове; звук получился гулкий, как от колокола.
– Ты чего?
И тут же понял, что она имела в виду.
Снял шлем, сорвал с него ткань, – черт возьми, отличный котелок.
Лед зашипел, подернулся облачками пара. Скоро обзаведемся кипятком. К этому времени неплохо бы и пожевать приготовить.
Я срезал толстую ветку, сделал ловец. Вынул мясо – парной запах защекотал ноздри.
Марина, поглядывая на меня, достала из своего рюкзака пакет с желтоватым порошком.
– Концентрат.
– Погоди, вскипит вода, разведешь.
От запаха жарящегося мяса у меня закружилась голова – чертову прорву времени ничего не ел. Котелок забурлил, я снял его и протянул Марине. Спеша и обжигаясь, она сделала несколько глотков.
Мясо дошло, и я накинулся на него, отрывая зубами большие куски. Хоть бы кто не прилез на запах…
– Можно… мне… – вдруг сказала Марина.
Я взглянул на нее, вспомнив, что ничего не ела с Последнего Поезда.
– Держи.
Отрезал половину, протянул ей.
– Это много.
Я промолчал: конечно, много.
– Не люблю концентрат, – призналась Марина, вытирая рукавом
залоснившийся подбородок.
Ну, еще бы.
Шлем-котелок почти опустел, Марина выплеснула мутные остатки на костер.
– Идти сможешь?
Она кивнула.
Снег прекратился. Лес, нахлобучивши мягкие шапки, держал в объятиях уходящую вдаль железнодорожную насыпь. Идти будет не просто.
– Какая красота, – сказала девушка.
Показалось солнце. Волосы Марины вспыхнули. Что-то шевельнулось во мне, прямо как на крыше Последнего Поезда, когда я не смог скинуть раненого игрока. Липкий, неотвязчивый страх за Теплую Птицу исчез.
Мне захотелось что-то сказать девушке – но что? Джунгли замерли в ожидании.
Марина смотрела на меня.
Образ другой женщины – Гали из недавнего всполоха – внезапно возник перед глазами; Галя сказала: ты игрок, Андрюша. Страх перед смертью вновь овладел мной: кругом были Джунгли.
– Найти бы до вечера КТСМ – на дереве ночевать неохота, – пробормотал я.
Марина кивнула.
На каменных стенах – рисунки. В углу – уродливый металлический прибор в переплетении разноцветных проводов, заржавленный и мертвый. Крыши нет. Двери – тоже.
Марина положила на земляной пол рюкзак, автомат. Принялась
рассматривать рисунки.
– Что там?
– Посмотри.
Я приблизился. Это было изображение трахающихся мужчины и женщины: мне уже приходилось видеть подобное.
– Схожу за дровами, – хмыкнул я.
Принес сушняка.
– Интересно, для чего бывшим служили эти будки? Не для нас же их строили?
Марина подняла голову.
– Эта будка измеряла скорость поезда.
– Вот как. Откуда ты знаешь?
Она принялась ломать об коленку, плотно стянутую тканью цвета хаки, сухие ветки, складывать на заготовленное место посреди помещения.
– Просто знаю…
– Просто знаешь?
– Ну, прочитала.
Марина улыбнулась моему удивлению.
– Ты умеешь читать?
– Да.
Мне стало не по себе: я-то думал, что единственный в Джунглях умею читать… Совсем немного – надписи на стенах, ржавые таблички, но все же…
А Марина… Я ведь совсем не знаю, кто она.
– Все бывшие умели читать, – нахмурив лоб, проговорила девушка. – Они не всегда думали о еде и о том, как выжить. Очень часто бывшие задумывались о том, как устроен мир, о том, как сделать жизнь лучше. О справедливости и коварстве, о дружбе, предательстве, – она на мгновение замерла, – о любви и счастье.
– О чем?
– О любви и счастье.
– Но что это?
Марина улыбнулась.
– Ты думаешь – я знаю? На этот вопрос даже бывшим ответить не удалось…
Мы замолчали. Джунгли отступили – стало легче дышать. Кто бы ни была эта странная девушка с зеленоватыми глазами, я внимал ей, верил ей.
– Надо костер разжечь, – встрепенулась Марина и чиркнула зажигалкой.
Пока Марина возилась с костром, я сходил в Джунгли, принес охапку терна.
Загородил колючкой вход: так спокойнее.
Повернулся к Марине. Костер уже пылал, сноп дыма пополз вверх.
– Андрей, что у тебя на щеке?
Я провел рукой – кровь.
– Пустяк, царапина.
Скоро в будке потеплело. Подтаял снег на полу. Сполохи заплясали на стенах.
Марина задумчиво смотрела на огонь, слегка откинув голову. Не хотелось ни есть, ни разговаривать – на душе было покойно, как никогда в Русских Джунглях. Но Джунгли – на то и Джунгли, чтобы напоминать о себе.
Снаружи затявкали и завизжали твари, а потом раздался вопль… Какой-то игрок вовремя не нашел убежища. Что ж, дело обыкновенное.
– Сиди, – приказал я и, подкравшись к загороди, выглянул наружу. Две твари хватали за руки и за ноги высокого тощего игрока. Тот кричал, кое-как отбивался. Мой локоть ткнулся во что-то мягкое – я оглянулся.
– Я же сказал тебе.
– Отстань.
Ничего себе!
Она выглянула наружу:
– Надо спасти его.
– Не неси чушь – спасем, а самих сожрут.
Игрок, видно, только сейчас разглядел в снежном мареве КТСМ. Он рванулся, оставив в пасти у твари кусочек себя, и помчался на нас. Твари – за ним.
Игрок принялся раскидывать заграждение. Ну, это уже ни в какие ворота!
Я поднял автомат.
– Не смей, – Марина схватила меня за руку.
– Ты не видишь, что он делает?
– Не смей! Если выстрелишь – я уйду.
Уйдешь?
Я выругался и, отбросив автомат, втянул часть колючек в будку. Когда его культя дотронулась до моей руки, я ухватился за нее и помог игроку влезть в убежище.
В отверстие сунулась было тварь.
Марина дала короткую очередь из автомата. Туша осела на снег и завалилась на бок.
Игрок лежал на полу, булькая горлом, точно кто – то перевернул вверх дном бутыль воды. Левая кисть откушена, на правой нет пальца, глаза закрыты. Похоже, он проиграл. И стоило сотрясать воздух?
– Андрей, помоги.
Я помог Марине подвинуть игрока поближе к огню, ухмыльнулся:
– Смотри, чтоб не сгорел.
Ожгла взглядом:
– А если бы ты был на его месте?
Если бы? Что значит – если бы? У меня свое место, здесь, у костра, рядом с тобой.
Снаружи завизжали твари. Я вскочил, забил терном отверстие. Снова у нашего убежища – свежий труп и пиршество тварей…
Я подкинул в костер сушняку – призрачный хоровод на стенах закружился веселее.
Спасенный нами игрок притих. А вдруг, оклемается?
На лице Марины дрожали отблески огня; оно казалось бронзовым. Стало жарко, я снял куртку.
Марина откинула со лба волосы, глянула на меня и вдруг заговорила:
– Предчувствую тебя. Года проходят мимо-Все в облике одном предчувствую тебя.Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,И молча жду, – тоскуя и любя.Весь горизонт в огне, и близко появленье,Но страшно мне: изменишь облик ты.И дерзкое возбудишь подозренье,Сменив в конце привычные черты.О, как паду – и горестно, и низко,Не одолев смертельные мечты!Как ясен горизонт! И лучезарность близко.Но страшно мне: изменишь облик ты.1– Что это? – проговорил я.
– Бывшие называли это «поэзия», – ответила Марина и начала укладываться спать.
Игрок зашевелился. Я поднялся, подошел к нему:
– Оклемался?
Стало не по себе: по испещренному шрамами лицу одна за другой скатывались слезы. Я никогда не видел в Джунглях, как кто-то плачет.
Игрок произнес довольно отчетливо:
– Вспомнил.
И вскрикнул – тело его выгнулось дугой, задрожало. Бедняга вытянулся на полу во весь рост и затих.
Я повернулся к Марине. Боль, бьющая из зеленых глаз, ожгла меня.
– Мы похороним его, – сказала она.
– Как это?
– Закопаем в землю. Так поступали бывшие.
– Как скажешь, – я зевнул.
4. Female
Электричка отползла от платформы, перестукивая колесами. Заспанный голос объявил следующую остановку.
Людей в вагоне мало – пока что крупных станций не попадалось. Несмотря на рань, много окон было открыто. В них врывался аромат сирени.
Андрей сел на изрезанное ножом коричневое сиденье и стал смотреть в окно. Мелькали дачи. Кое – где виднелись дачники, поднявшиеся ни свет ни заря.