Повести о войне и блокаде

УНТЕР-ОФИЦЕРША

Тетя Маня – родная сестра Лёнькиной мамы. Лёнька в детстве звал ее Малеей, а теперь называет тетей Маней. Потому что вырос. Вот.

А тетя Маня весело называет себя унтер-офицершей, хотя ее муж – двухшпальный командир Красной армии. Но когда она в него влюбилась, он был унтер-офицером и георгиевским кавалером в царской армии. Это во время войны 1914 года.

Жила тетя Маня с мужем и сыном Юрашей в большой-большой комнате. В большой-большой коммунальной квартире. Соседей было так много, что Лёнька их даже не считал. Тетя Маня встретила Лёньку, и они пошли по длинному коридору в комнату.

В большой-большой тетиманиной комнате помещалось так много всяких вещей, что Лёнька удивлялся: зачем столько шкафов, стульев и всякого другого? Посредине комнаты стоял большой квадратный стол, над ним висела лампа под желтым абажуром. У одной стены стоял диван, у другой – кровать. А еще в комнате стоял стол с чернильницей, крышка которой была в виде красноармейской буденовки. Стол называли письменным, и Лёнька иногда раскрашивал за этим столом нарисованных Юрашей красноармейцев. Юраша вырезал их из бумаги сразу по пять в ряд и объяснял Лёньке, в какой цвет красить форму красноармейцев.

Между окон в комнате стоял комод, покрытый кружевной скатертью. Над комодом висело зеркало, а рядом с ним висели необыкновенные часы. Это кроме тех, которые с боем, над письменным столом.

Про эти часы Лёнька знал замечательную историю. Такие часы извозчики-лихачи вешали на толстом шнуре себе на спину, чтобы седок мог видеть, что его доставили на место в оговоренное время. Часы и сегодня висели на толстом шнуре, и весу в них было не меньше кило.

Так вот, давным-давно, еще до революции, Лёнькин дед пошел на станцию с этими часами, чтобы поставить на них точное время. За ним увязалась собачонка – как о ней говорили, маленькая, черненькая, хвост крючком.

На станции собачонка стала лаять на жандарма, а тот сапогом спихнул ее под поезд. Дед раскрутил на шнуре часы и хлопнул ими по жандармской голове. Жандарм остался жив, а деда посадили в тюрьму, где он сидел до самой революции. Вот такой замечательный был у Лёньки дед.

В комнате Лёнька первым делом подошел к комоду. Он потрогал знаменитые часы, заглянул в зеркало и сел за стол. Тетя Маня села напротив и спросила:

– Что это у тебя?

– Хлеб, – ответил Лёнька, – мама велела прийти с хлебом.

– Понятно, – вздохнула тетя Маня. – Ты позвонил – я думала, Юраша пришел, а это ты. Он с первого дня на фронте – и никаких весточек.

Тетя Маня подперла щеку кулаком и заплакала.

В это время дверь открылась и вошел военный с винтовкой.

– Юраша! – вскрикнула тетя Маня и кинулась ему навстречу.

ЮРАША

Юраша – это Лёнькин двоюродный брат и тетиманин сын. Он самый лучший Лёнькин защитник во дворе. Потому что когда старшие мальчишки во дворе отбирали у Лёньки двухколесный велосипед с цепной передачей, он пожаловался Юраше, тот приехал и в два счета навел порядок. С тех пор никто у Лёньки велосипед не отбирал, а просили покататься. А ему жалко, то ли? А еще Юраша здорово рисовал красками. В комнате висела его картина: Чапаев скачет на белом коне, в черной бурке, в черной папахе, с саблей, а над ним облака. Вот такая замечательная картина.

Тетя Маня долго обнимала и целовала Юрашу. Наконец она его выпустила из своих объятий, и Юраша погладил Лёнькину челку и сказал:

– Здорово, братишка.

На вопрос, откуда и надолго ли, Юраша ответил коротко:

– Из окружения. На три часа. Побреюсь, помоюсь, поем, посплю часик – и в военкомат. А потом куда пошлют.

Тетя Маня засуетилась, а Лёнька вдруг понял, что ей не до него. Он тихонько вышел из комнаты и поехал к себе на Голодай. К лучшему другу на всю жизнь – Гошке.

Только в Гошкиной парадной он вспомнил, что забыл хлеб на тетиманином столе. Ну и что? Может, это и хорошо, раз Юраша вернулся!

И тут завыла сирена.

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА

Когда Гошка открыл Лёньке дверь, раздался серьезный голос, который несколько раз повторил: «Воздушная тревога!» Гошка выскочил на площадку и крикнул:

– Привет от старых штиблет! Ты откуда? – и, не дождавшись ответа, добавил: – Давай на крышу!

– Зачем? – удивился Лёнька.

– Давай скорей, может, бой увидим, – и они побежали вверх по лестнице, на чердак.

На чердаке стояли большая железная бочка с водой и большой ящик с песком. А в ящике лежали железные клещи с длинными ручками.

– Это зачем? – спросил Лёнька.

– Вода – от пожара, песок и клещи – для зажигалок, – объяснил Гошка. – Давай скорей на крышу, а то не успеем.

На крыше они встали около кирпичной трубы и стали искать в небе самолеты. Но самолет был всего один. На фоне синего неба он был хорошо виден. А вокруг него появлялись и пропадали маленькие белые облачка.

– Разведчик, – сказал Гошка. – А зенитки, видишь, мажут, попасть не могут.

И Лёнька понял, что маленькие облачка – это разрывы снарядов. «Хоть бы попали», – подумал Лёнька, и тут что-то свистнуло около уха и глухо ударило в трубу. Гошка быстро нагнулся, поднял это что-то и сообщил:

– Еще горячий, потрогай, – и положил на Лёнькину ладонь горячий кусок белого металла.

– А что это?

– Осколок от зенитного снаряда, – Гошка посмотрел на Лёньку и посерьезнел, – еще чуть-чуть – и был бы ты с дыркой в голове.

Лёнька спрятал осколок в карман и решил маме не говорить, что наши зенитчики чуть-чуть не пришибли его своим осколком.

Немецкий самолет-разведчик улетел несбитый, и Лёнька пошел к Гошке.

ГОШКА

Гошка был курносый, рыжий и весь в веснушках. Гошкина мама работала в пятой столовой. Она так называлась – пятая. По выходным Лёнькина семья в полном составе приходила обедать в пятую столовую, и Гошкина мама всегда их обслуживала. А вот Гошкина бабушка нигде не работала. Она помогала воспитывать Гошку, убиралась в комнате, готовила еду и ходила в церковь на Смоленское кладбище. Там она молилась и просила Бога, чтобы он помог вернуться ее сыну – Гошкиному отцу. Потому что не верила, что его убили на войне с финнами, и надеялась, что он в плену.

Комнатка, где жил Гошка, тоже была маленькая, поэтому бабушкина кровать в ней не поместилась, и бабушка спала на топчане в ванной комнате, в которой, как и у Лёньки, ванны не было. Когда бабушка уходила в церковь, Гошка и Лёнька забирались на ее топчан, покрытый покрывалом в цветочек, доставали заветную бабушкину книгу под названием Библия и рассматривали картинки.

Когда Лёнька с Гошкой спустились с крыши, раздалась музыка и серьезный голос объявил: «Отбой воздушной тревоги».

Бабушка встретила их на пороге, сказала, что она уходит, и посоветовала не бить баклуши, а сходить на лютеранское кладбище да набрать желудей.

– Я из них в восемнадцатом году такой кофе готовила! Блеск!

– сказала она на прощанье.

А потом Лёнька рассказал Гошке про бомбежку, а Гошка сообщил о бомбе, что угодила в женское общежитие фабрики Желябова.

ЖЕЛУДИ

Лютеранское кладбище пряталось за забором сразу за желтым домом, где аптека. Прямо напротив аптеки в заборе кто-то проделал дыру. Через эту дыру можно было запросто проникнуть на кладбище. Это кладбище называли немецким, потому что там хоронили немцев с давних времен.

Когда Лёнька и Гошка отправились за желудями, к ним подошел Вовка из третьей парадной и сказал, что тоже хочет набрать желудей.

– А тебе-то зачем? – спросил Гошка. – Кофе варить или из рогатки стрелять?

А Вовка принял важный вид и нехотя ответил, что желуди на что-нибудь, да пригодятся.

На кладбище высились старые дубы. Говорили, будто им лет по сто. А может, и больше. Самый развесистый рос около «овечки». Так называли надгробие, которое украшали скульптуры девушки, юноши, собаки и овечки. Потому и называли «овечкой».

Гошке кто-то рассказал, что девушке из богатых не разрешили выйти замуж за голодаевского пастуха. Девушка расстроилась, пастух тоже, они бросились в залив и утонули. А потом выяснилось, что это могила богатой, старой и одинокой женщины, что девушка и юноша – это любовь, собака – верность, а овечка – кротость. Когда Лёнька и Гошка узнали эту историю, так даже расстроились. Пастух и девушка им нравились больше, чем богатая старуха с ее аллегориями. Что это называется аллегорией, сказала мама. Около «овечки» рос здоровенный дуб, на его нижние ветви можно было забраться с мраморной скамьи надгробия. Лёнька и Гошка полезли на этот дуб, Вовка полез на соседнее дерево.

– Там желуди толще, – сказал он.

Когда Лёнька нарвал два кармана желудей, на соседнем дубе треснул сук, и Вовка упал на землю.

Лёнька и Гошка слезли с дуба и подбежали к Вовке. Он лежал на спине и молчал.

– Ну ты как? – спросил Гошка.

Вовка молчал. Лёньке стало страшно: а вдруг Вовка разбился насмерть? Лёнька и Гошка посмотрели друг на друга, не говоря ни слова, взяли Вовку за руки и поволокли с кладбища в аптеку.

Женщина в белом халате посмотрела на Вовку и спросила:

– Что с ним?

– С дуба упал, – сказал Гошка.

– А зачем он туда полез?

– За желудями.

– А он живой? – спросил Лёнька.

Аптекарша склонилась над Вовкой, дотронулась до его шеи и шепнула:

– Живой, не волнуйтесь. Сейчас его отправим в больницу, и, надеюсь, все будет в порядке.

Вовку увезли в карете скорой помощи, а Гошке аптекарша дала записку с адресом больницы и телефон. Эту записку надо было отдать Вовкиной маме. Что и было сделано. Только в квартире никого не было, и записку опустили в щель входной двери. В эту щель почтальоны всегда письма бросают.

Потом Лёнька и Гошка договорились, что завтра зайдут в школу. Просто так. И Лёнька пошел домой.

В ПЕРВЫЙ РАЗ

Дома Лёнька вытряхнул желуди на свою кровать и стал думать, куда бы их спрятать, чтобы маме не рассказывать про Вовку. Думал-думал – и вдруг вспомнил, что с утра ничего не ел. Он никогда не хотел есть. Если его звали обедать, он ел нехотя, без хлеба. И вообще считал еду делом, нужным только маме с папой. Для его воспитания.

А сейчас он бы и поел, но в доме ничего, кроме желудей, не было. Лёнька погрыз желудь, но вкус дубового плода ему не понравился. Лёнька высыпал желуди в школьный портфель и стал ждать маму, на этот раз с надеждой на обед.

И его надежды оправдались. Мама принесла в одной банке суп, в другой – макароны с котлетой. На вопрос мамы о том, чем его кормила тетя Маня, Лёнька ответил коротко:

– Юраша пришел из окружения.

И мама все сразу поняла и стала разогревать еду на керосинке. Лёнька смотрел, как готовится обед, и понял, что он просто жутко хочет есть.

В первый раз.

ШКОЛА

Школа и Лёнькин дом стояли друг против друга. А между ними – булыжная мостовая. По мостовой ездило много машин. Они возили мусор на свалку. Однако 1 сентября, когда отец повел Лёньку в первый класс, они пошли не в школу напротив, а в другую, Лёньке неизвестную. Она стояла в конце их переулка. Эта школа была новой постройки: четырехэтажная, с большими окнами и светлыми классами.

Школа Лёньке понравилась, но все-таки он спросил папу:

– А почему не в ту?

Папа на Лёнькин вопрос ответил вопросом:

– А кто в нашей семье самый умный?

– Мама, – ответил Лёнька.

Папа почесал затылок и нехотя согласился:

– Ладно, пусть мама. Так вот, наша мама считает, что ходить в школу, которая через дорогу, опасно, потому что машины туда-сюда шастают и тебя сбить могут.

Лёньке стало смешно, но спорить он не стал.

Утром Лёнька с Гошкой встретились, как договорились, и пошли в школу.

Но в школу их не пустили. У входа стоял матрос в бушлате, брюках клеш, в бескозырке и с винтовкой.

– Куда идем? – спросил он строго.

– В школу идем, куда еще? – огрызнулся Гошка. – Мы здесь учимся.

– А здесь теперь не ваша школа, а военный объект. Ваша школа не здесь, а в бомбоубежище, что напротив гастронома. Знаете, где это?

– Знаем, – ответил Лёнька и прищурился: – А какой теперь в школе военный объект?

– А это военная тайна, – сказал матрос, – прошу отчалить в сторону бомбоубежища.

– Вот это да, – сказал Гошка, – военный объект в школе!

– Да, – поддержал его Лёнька, – такая вот штучка с ручкой получается.

Это Лёнькин папа всегда говорил про штучку с ручкой, если что-нибудь непонятное случалось. Лёнька спросил однажды:

– А что это – штучка с ручкой?

– А кто его знает, – пожал плечами папа, – патефон, наверное.

– А у нас есть патефон?

– Зачем же нам патефон, если у нас танцевать негде? – рассмеялся папа, и Лёнька с ним согласился.

БОМБОУБЕЖИЩЕ

На доме, что напротив гастронома, было написано крупными буквами: «Бомбоубежище». Стрелка показывала на обычную парадную. Гошка зашел первым и сказал:

– Так это в подвале.

Дверь в подвал была железная. Они вошли, и Лёнька сразу сообразил, что ничего замечательного в этом бомбоубежище нет. Голые стены да несколько рядов скамеек. Как в местоновском клубе, когда кино показывали. А еще в бомбоубежище за маленьким столиком сидела женщина и вязала. На ней были теплый платок, теплая кофта, брюки и валенки. Такая вот странная женщина. Она спросила:

– Вам что, ребята?

Гошка сказал ей про школу, про матроса и военный объект.

Женщина сообщила, что будут два класса, но они еще не готовы, что приходить надо 1 сентября, когда все устроится.

Лёнька с Гошкой все поняли и собрались уходить, но тут завыла сирена и серьезный голос несколько раз объявил: «Воздушная тревога». Женщина сняла со спинки стула сумку и надела ее через плечо.

– Что это? – спросил шепотом Лёнька.

– Противогаз, – тоже шепотом ответил Гошка.

Лёнька хотел спросить Гошку, а зачем в бомбоубежище противогаз, но в это время стали приходить женщины с детьми. Они садились на скамейки и уговаривали малышей не капризничать, что тревогу скоро отменят и они пойдут домой.

Когда все скамейки были заняты, пришла Ася. Она встала у двери и закрыла лицо руками.

«Испугалась, что ли?» – подумал Лёнька. Он встал, подошел к Асе и твердо сказал:

– Ты чего, испугалась, что ли?

Ася опустила руки, по ее щекам текли слезы.

– Папа погиб, – сказала она и снова закрыла лицо руками.

АСЯ

Лёнькина мама однажды сказала, что Ася – девочка из хорошего дома.

Лёнька возмутился:

– А я что, из плохого дома?

Мама обняла Лёньку, поцеловала в лоб и успокоила:

– Ты не из плохого дома, ты из дворца имени Романыча.

А Лёнька еще в первом классе понял, что Ася – девчонка замечательная. У всех девчонок в классе было по две тощих косички, а у Аси – одна, зато какая! Почти до пояса! Глаза у Аси большие, карие. На щеках ямочки. Это когда она улыбается. Конечно, Гошка – лучший друг на всю жизнь – нередко поддразнивал Лёньку и намекал на то, что он втрескался в Асю. Но Лёнька вовсе и не втрескивался, а просто у него с Асей были общие октябрятские дела. Она – звеньевая первого ряда октябрят, если считать от двери класса, а Лёнька – третьего. Они и газеты своих звеньев выпускали. Газету первого звена всегда хвалили, а третьего – только похваливали. Неплохо, мол…

Зато к праздникам выпускали классную газету. Одну на всех. Ася писала в нее стихи, а Лёнька рисовал картинки.

А почему Ася – девочка из хорошего дома, Лёнька понял, когда побывал у нее в гостях. Квартира оказалась точь-в-точь такой же трехкомнатной, но если у Лёньки было девять соседей, то у Аси – ни одного. В одной комнате располагались Асины родители, в другой – Ася, а третья называлась гостиная. В ней на одной стене висел ковер, а на другой – шкура белого медведя. Эту шкуру Асин папа привез с Северного полюса. Он был полярный летчик. Веселый, сильный, смелый – и вдруг погиб.

Лёнька стоял около Аси и не знал, что сказать. Они не слушали, о чем говорила женщина с противогазом. Они просто стояли и молчали.

Когда объявили отбой воздушной тревоги, Гошка пошел в пятую столовую, а Лёнька проводил Асю до дома.

Она жила в первой парадной. Ася открыла дверь и вдруг спросила:

– А твой папа тоже на фронте?

Лёнька растерялся и ответил:

– Мой папа на казарменном положении.

Ася сказала:

– Понятно.

Она перекинула косу через плечо, дернула ее рукой, словно хотела оторвать, и ушла, захлопнув перед Лёнькиным носом дверь парадной.

Лёнька расстроился, потому что знал, когда Ася дергает свою косу. Он заметил эту ее особенность еще во втором классе и спросил, зачем она хочет оторвать косу. Ася рассмеялась и сказала, что этому ее научил папа. «Если тебе хочется кому-то сказать что-то обидное, – сказал он однажды, – дерни себя за косу, и это желание пройдет».

Значит, Ася хотела ему сказать что-то обидное из-за того, что его папа на казарменном положении. И Лёнька решил выяснить, что же это такое.

КАЗАРМЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Занятия в бомбоубежище начались как всегда. На первый урок пришла новая учительница. Она сказала, что будет их учить вместо Эльзы Арнольдовны, и стала по журналу вызывать учеников для знакомства. Многие ученики не пришли на занятия. Учительница отметила всех, кто пришел, и назвала причину отсутствия непришедших словом, которое Лёнька услышал впервые, – эвакуация.

– Многие убыли из города, – объяснила она, – а многие не смогли вернуться из-за осады.

Это было второе слово, услышанное Лёнькой впервые. Зато пришла Ася и пришел Вовка с костылем.

Он гордо заявил Лёньке, что доктор ему сказал, будто он теперь инвалид войны.

– Какой же ты инвалид войны, – рассмеялся Лёнька, – если ты с дуба упал?

– Ну и что, все равно считается: у меня нога вывихнутая и в голове потрясение!

После второго урока всех отпустили домой. Ася шла с Вовкой. Он опирался на костыль и что-то рассказывал Асе. А Лёнька с Гошкой шли сзади. Около дома Лёнька решился спросить у Гошки, знает ли он что-нибудь про казарменное положение. Гошка поскреб в затылке и предложил спросить про казарменное положение у бабушки. Когда Вовка распрощался с Асей и поковылял к третьей парадной, они отправились к бабушке.

Конечно, Гошкина бабушка знала про казарменное положение только то, что из казармы нельзя уходить в самоволку. Это значит без разрешения.

Нельзя, потому что за такую самоволку Гошкиного дедушку посадили на гауптвахту. Это было, когда он служил в армии и ушел без разрешения на свидание с бабушкой. Такая у них была сильная любовь.

Лёнька ушел от Гошки с твердым решением спросить у мамы, за что же его хотела обидеть Ася, услышав про казарменное положение. Он рассказал маме о плачущей Асе, о гибели ее отца на фронте, о вопросе о папе и своем ответе про казарменное положение, а также про Асину косу.

Мама выслушала Лёньку и долго молчала. Наконец она сказала:

– Ася – хорошая девочка, ты на нее не обижайся. И запомни: на войне есть фронт и есть тыл. Тыл – это там, где нет войны. Мы с тобой и с папой не в тылу, а на фронте. Каждый из нас может погибнуть. Город окружен фашистами, они бомбят и обстреливают город. Твой папа – начальник штаба МПВО завода, который фашисты хотят уничтожить, потому что на нем делают военную технику. Понял? А если понял, то не обижайся на Асю, она тоже все поймет.

И Лёнька понял главное: что мама у него – замечательная.

БРАТСКОЕ КЛАДБИЩЕ

Первым перестал ходить в бомбоубежище на занятия Вовка. Он сказал, что у него болит вывихнутая нога. Потом не пришла Ася: у нее заболела мама. А когда простудилась учительница, весь класс перестал ходить в бомбоубежище.

Лёнька с Гошкой ходили на пляж за дровами для плиты. Лазили на крышу во время тревоги. На топчане Гошкиной бабушки листали Библию.

Однажды бабушка, собираясь на Смоленское кладбище, спросила Лёньку:

– Скажи-ка, друг любезный, а бывал ли ты в храме?

– Это где? – не понял Лёнька.

– Это не где, а в церкви, – поправила его Гошкина бабушка. – А ну-ка пошли!

И они пошли на Смоленское кладбище: пешком вдоль трамвайной линии, в сторону реки Смоленки, мимо огородов. И вдруг Лёнька увидел большую канаву. Длинную, почти до вала на берегу Смоленки. В начале канавы стояла машина, из которой выгружали людей. Люди были мертвые, голые, их из кузова сбрасывали в эту канаву.

– Смотрите, это что? – спросил бабушку Лёнька.

– Эта траншея – братская могила, в ней хоронят погибших при бомбежках и обстрелах, – ответила Гошкина бабушка и перекрестилась.

– А нашу бабушку хоронили в гробу и в отдельную могилу, а не в общую канаву. Или, как ее, траншею, – сказал Лёнька.

Гошкина бабушка посмотрела на Лёньку, вытерла слезы и грустно сказала:

– Если каждого убитого на войне хоронить в отдельной могиле, на земле не останется места для живых, вся земля будет кладбищем. Ну, пошли, не надо вам на это смотреть.

И они пошли на Смоленское кладбище. В церковь.

Лёнька был в церкви только один раз. Он не любил вспоминать об этом. Давно когда-то он ушел из детского сада, не дождавшись прихода мамы. Пошел прямо куда глаза глядят и увидел дом. Широкие двери были открыты, внутри горел яркий свет и кто-то пел. Лёнька зашел в дом и стоял разинув рот.

– Ты что тут делаешь? – услышал он.

Это была соседка тети Мани, у которой они тогда жили. Соседка привела Лёньку домой. А там плакала мама, ее успокаивала тетя Маня. Лёньку хотели наказать, но соседка просила этого не делать, потому что малыш ушел из детсада не куда попало, а в церковь. К Богу. За это наказывать грех.

После этого случая Лёнька в церкви не бывал.

Гошкина бабушка в церкви поставила их перед иконой и шепнула:

– Просите Бога о милости.

И пошла к распятию.

Лёнька просил Бога, чтобы у Аси поправилась мама, чтобы на папин завод и мамин институт не падали бомбы и чтобы все фашисты подохли. И все. Больше ему ничего не надо.

БУРЖУЙКА

Лёнька не любил осень. Холодно и сыро. То ли дело зима! Можно на лыжах через огороды дойти до вала на берегу Смоленки и съезжать с горки со свистом. А осенью что? Топай в галошах по лужам и скучай.

Раньше, то есть до войны, в это время уже работала кочегарка, и ее движок уютно ворчал под полом дворца имени Романыча. А этой осенью батареи холодные, потому что, как сказали Лёнькиной маме в ЖАКТе, угля нет, а кочегары на фронте. Поэтому в квартире произошло переселение. Соседки с детьми и бабушкой перебрались на кухню. На кухне топили плиту, и там было тепло. Дети спали на столах, соседки – на матрасах на полу, а бабушка – как раньше, на плите.