- -
- 100%
- +
Однако время шло. И ничего не менялось. Только изящная тонкая Айрони все больше напоминала ему прекрасную белую цаплю, мелькнувшую в утренней дымке и тут же растаявшую, как сон. Пела она все хуже. Высоких нот не брала. Струцца проговорилась, что Айрони жаловалась: крылья стали слишком тяжелыми. А как-то раз Фитч услышал из женского фургончика надсадный кашель. Проходившие мимо Кавалли заметили, что «цыпочку проще пустить на бульон и завести новую».
Если б он мог говорить, он бы, наверное, подкараулил Айрони, дал знать, что он тревожится о ней. И они бы смогли обговорить план нового побега… Если б он мог говорить.
Нет, он все же попытался. Улучил момент между выступлениями, когда Кавалли привязал его к ободу колеса, и замычал, пытаясь привлечь внимание Айрони, проходившей мимо. Но та лишь быстро скользнула по нему взглядом, виновато улыбнулась и скрылась за полосатым пологом.
Фитчем овладело отчаяние. По возвращении в цирк он и без того держался особняком, а теперь и вовсе стал совсем нелюдим и раздражителен. В свободные от муштры минутки он лежал под стенкой шатра, лелея в себе глухую ненависть ко всему на свете. Служка, приносивший еду, едва не лишился ноги, когда пренебрежительно наступил грязным башмаком на пустую миску, чтобы перевернуть ее. А когда кудлатая собачонка сунулась носом в его порцию, Фитч в один миг разорвал ее, как кроличью тушку.
Новый облик и без того отпугнул от него всех, а теперь злобного урода вовсе старались обходить десятой дорогой. Только при виде клоунского дуэта Фитч сам старался забиться в любую дыру, чтобы не привлекать внимания.
А вот Броуни, напротив, постоянно отмечал успехи своего чудовища. И хоть кнут не перестал щелкать совсем, похвалы звучали все чаще.
Однажды поздним вечером, когда все разбрелись по койкам и стих привычный цирковой шум, Фитч, дремавший в своем закутке, услышал голос хозяина. Броуни заливался соловьем, что было совсем на него не похоже – хозяин скупился на слова, если только не стояла задача обругать нерадивых служек.
– Ах-ха-ха, да что вы! Это все наветы и клевета, уверяю вас. Спросите кого угодно – каждый подтвердит, репутация Марко Броуни безупречна!
Фитч подобрался. Хозяин смеется? Нет, что-то тут явно не так.
– Давайте зайдем в мой кабинет и все обсудим. Заодно пропустим по стаканчику… Мне на днях прислали ящик прекрасного вина, не откажите в любезности…
Фитч бесшумно поднялся на ноги, отошел в тень и притаился, готовый к прыжку. Всем известно, что кабинет хозяина находится в дальнем фургоне, с противоположной стороны шатра, зачем же он ведет своих «гостей» сюда?
– Ты нам зубы не заговаривай, – раздался серый скучающий голос. – Забился в эту провинциальную дыру, гребешь деньги лопатой и думаешь, что сможешь откупиться ящиком «прекрасного вина»? Если хочешь жить спокойно, надо уметь делиться…
Тут они вышли из-за угла, и Фитч отчетливо увидел на фоне светлого полога темные силуэты. Один, второй, третий… Всего четверо, вместе с хозяином. Он подпустил их поближе и, когда Броуни тихонько свистнул, прыгнул.
Одному разорвал живот сразу же. Второй еще трепыхался, но пасть сомкнулась на руке, откусив ее по локоть. Раздался хлопок, но Фитч не успокоился, работал зубами и когтями, пока человек под ним не обмяк грудой рваного тряпья. Рядом стоял хозяин, держа в опущенной руке дымящийся револьвер.
– Молодец, хороший мальчик.
Называться личным псом Хозяина – о чем еще можно мечтать?
Фитч с гордостью носил новый кожаный ошейник с медной эмблемой – буква «Б», заключенная в венок из вензелей, – и на ночь укладывался спать у дверей хозяйского фургона. Даже Кавалли присмирели и больше не трогали косматого артиста.
Приглашенный фотограф долго ковырялся в странном ящике, прячась под куском черного полотна, а позже Броуни хвалился статьями в газетах – Хозяин цирка укротил свирепого зверя. Фитч видел фотографии, где широко улыбающийся Броуни кончиками пальцев подкручивает ус, а у его ног с самым грозным видом скалит зубы «свирепый зверь». Вообще-то Фитч улыбался. Но на снимках вид у него и вправду получился угрожающий.
Броуни сиял. Полный новых планов, он заказал новый купол из парусины. Ходили слухи, что цирк отправляется на гастроли не только по всему югу, но и на дальний восток, в связи с чем Хозяин планирует обновить состав труппы.
Все стояли на ушах, но Фитча новости не беспокоили – его место не займет никто.
Когда пронесся шепоток, что Айрони сорвала голос прямо во время выступления, он даже ухом не повел. Бывает. Циркачи долго не живут, а уж уроды тем более. Год за пять. Сколько еще Хозяин стал бы терпеть ее бездарное завывание? Найдут другую. Моложе, красивее, талантливее.
Цирк засыпал, укрытый звездным ночным пологом. Пес растянулся у хозяйской двери, лениво прислушиваясь к пению ночной птицы. Уй, ай, уй, ай… Какой же противный крик. Будто скрипят несмазанные суставы технокрысы. Крысы… Теперь даже они боятся его.
Уй, ай, ой… Однако что-то это ему напоминает…
Пес поднял голову, прислушался. Крик стал тише, затем перешел в долгий стон. Порыв ветра донес запах крови. Пес вскочил на ноги. Конечно, Хозяин спит, ему ничего не угрожает, но не мешало бы выяснить, что там происходит.
В закоулке, где женский фургончик примыкает к стене кухни, возились трое. Пес узнал густой пивной душок и ощетинился – мерзкие клоуны. Опять кого-то мучают, не стоило ради этого отходить от хозяйской двери. Он развернулся, чтоб уйти, но тут вновь раздался стон. Пес остановился в нерешительности. Айрони?
– Давай еще по разу и кончаем ее. У крыс сегодня будет богатый ужин, – хихикнула грузная тень, прислоняя к кухонной стенке мерцающую серебристую фигуру, словно сделанную из одних косточек.
– Ага. Только перья повыдергаю. Хозяин трясется над каждым клочком серебра.
Пес задрожал. Образ прекрасной девушки-птицы с блестящим оперением вспыхнул в памяти, вызывая давно похороненные чувства. Но Кавалли! Они же легко могут переломать кости и ему. Какие тяжелые у них ботинки! Нет, с ними опасно связываться. Здесь нет Хозяина, который мог бы за него заступиться.
Он тихонько попятился, пока ублюдки его не заметили, но тут раздался еле слышный стон:
– Пожалуйста, не надо…
И когда Кавалли, путаясь в спущенных штанах, потянул девушку на себя, пес прыгнул.
Они кричали. О, как они кричали, когда когти прошивали кожу и разделывали клоунские туши, как свиные. С хрустом ломались суставы, гнилыми нитями рвались сухожилия…
Фитч сложил отдельными кучками конечности, тела и головы – кое-что можно будет прикопать на черный день. А потом поднял заднюю ногу и презрительно помочился на тех, кого еще недавно панически боялся.
Вот так. И никакая игла не соберет их заново.
Айрони забилась под фургон и наблюдала за ним издалека, но, когда Фитч закончил и сел в стороне, верно расценила это как приглашение выйти.
Выбралась из своего убежища, натянула платье, стараясь не смотреть в сторону кровавого натюрморта.
– Ох, Малыш…
Вот и все, что она сказала. А потом заплакала. Фитч тыкался носом в голые ноги под разорванным подолом и тихонько скулил.
Когда взошло солнце, пес поднял голову и втянул носом воздух. Где-то на полпути к столице уже мчится северный экспресс. Хозяин скоро проснется. Работы предстоит немало – цирку нужны клоуны. И новая певунья.
Николай Романов. Божьи гонцы
Моя бабушка говорила, что птицы – ангелы. Божьи гонцы. Никто не знает, о чем они хотят сообщить и какую весточку приносят. Если птицы прилетели на порог, говорила она, это и есть весточка. Понимай так, как совесть подскажет.
Бабушка жила в небольшом доме на Дражинке, окруженном десятками таких же неказистых строений с обвалившейся штукатуркой и самодельными пристройками, и каждое утро выходила во дворик кормить голубей. Специально для них покупала хлеб и зерно. Собирала крошки со стола, сушила какую-то зелень. Она вообще любила животных. Подбирала истерзанных кошек, подкармливала крысу, которая каждый год приходила зимовать под полом, и даже оставляла на веранде ложечку варенья для муравьев. Она любила животных. А птиц – особенно. Кто-то из соседей относился к этому спокойно, кто-то приходил в бешенство, когда пестрая стая устраивала в нашем дворе шумный пир. Некоторые ругались, грозили подсыпать в крошки отраву или битое стекло. Но бабушка продолжала кормить птиц, и голуби прилетали. Улыбалась и сыпала зерна полными горстями. Божьи гонцы… Удивительно, но они даже не загаживали двор. С тех пор как мы перебрались на материк, других близких у бабушки не осталось.
Она умерла зимой. Соседи сказали, что в те дни были сильные ураганы, и ветер выбил стекла на веранде. Голуби залетели в комнату и сидели в изголовье кровати, пока бабушку не увезли.
Думаю, это был не ветер.
Мы продали бабушкину квартиру и больше в Ялту не приезжали. В столице больше возможностей, проще с работой. И ребенка воспитывать проще.
У нашей Аленки была сильная аллергия на животных. Кошки, хомячки, мыши – и моментальный отек Квинке. Пару раз вызвали дочери скорую, приходилось сторониться даже одноклассников – владельцев пушистых питомцев.
Но она просила зверюшку: все детские книжки и мультики пестрят живностью. Каждый ребенок убежден, что звери – верные друзья, даже если и любит на ужин жареную курочку. Аленка долго уговаривала нас с Машей и каждый вечер, получив очередной аргументированный отказ, демонстративно ложилась спать с набухшими от слез щеками. Я был против любой фауны в доме, но жена считала, что для ребенка это важно. Пришло время сдаться и искать альтернативу.
Мы перебрали простейшие варианты – лысого кота, рыбок, улиток… Но все было не то. Бесшерстные животные не гарантировали отсутствие аллергической реакции, а рисковать здоровьем ребенка и проверять не возникало желания. Черепашка не прижилась, рыбки выглядели уныло. И тогда Маша предложила завести птиц. Помнишь, сказала она, как вместе с твоей бабушкой ходили кормить голубей?
Аллерголог посмотрел наши анализы и против птиц возражать не стал.
– Только не канарейка, – поставил я единственное условие.
– У меня в детстве был попугай! – сказала Маша. – Это отличный вариант. Научим его говорить. И на плече сидеть, как у пиратов!
Я пролистал десяток форумов, все выглядело белее-менее симпатично. Сетевые специалисты сообщали, что попугаи мало мусорят, шума тоже немного. Неприхотливые.
В магазин отправились всей семьей. Продавец подробно рассказал о разных мелочах, порекомендовал клетку, корм и полезные добавки. И мы почти выбрали из дюжины метавшихся по вольеру разноцветных попугаев одного шустрого малыша, когда заметили эту парочку.
Они сидели рядом и выглядели спокойнее собратьев. Два попугайчика – одинаковые, как гладкие тепличные огурцы, – не суетились и вальяжно чистили друг другу перышки. Аленка сказала, что они братики, и это было очень мило. Судьба, вероятно, готовила им разлуку, и мы решили, что этому не бывать.
Продавец предупредил: если возьмем двоих, то они, скорее всего, не научатся разговаривать и меньше привяжутся к владельцам. Устроятся сами по себе и не будут обращать на людей внимания. Галдеть будут много, но скучать – мало. Проживут, по птичьим меркам, дольше и, наверное, счастливее. Тем более что это два мальчика. С самочками сложнее. Аленка тут же влюбилась в них. Взяли обоих.
Нас стало пятеро. Мы с Машей, Аленка и два зеленых попугая.
В первые дни они казались абсолютно одинаковыми – зеленые комочки с желтыми головками. Но через пару недель выглядели такими разными, что сложно было спутать. Один был гладенький, чистый и заметно больше. Ярко-зеленый – кислотный, как светящаяся палочка для рейва. Который поменьше – скорее болотного оттенка, вечно взъерошенный и помятый.
У них и характеры отличались. Большой был рассудительный и серьезный, если к птицам подобные характеристики вообще применимы. Внимательно ходил, что-то высматривал, вдумчиво ел – чисто мой батя после сорока.
Малой же постоянно орал, суетился, шугался резких звуков и лез куда не положено. Частенько требовал от братца, чтобы покормил. Устраивал такую забавную вечернюю процедуру: подбирался к большому и тыкался в него клювом. Тот начинал потешно крутить головкой, что-то отрыгивал и перекладывал в клюв приставучего лентяя. Меня, кстати, сильно интересовало – что и как он отрыгивает? Откуда берет? Ну, зоб там у них или еще что. Даже желтый листочек с пометкой повесил на холодильник, чтобы глянуть при случае в сети, но интернет всегда подбрасывал вопросы поважнее.
Так и назвали – Большой и Малой. Первого дружно хвалили за аккуратность и достоинство. Второго ласково журили за разгильдяйство.
Вопреки обещаниям специалистов, шума оказалось много. Боже, как они галдели… Даже не знаю, как назвать этот звук. Орали, хоть уши затыкай.
Эти маленькие зеленые демоны и крякали, и гавкали, и взвизгивали, и трещали. Да, возможно, у орнитологов есть для всей этой какофонии красивые специальные названия. Трели, пение, воркование. Но наши товарищи не признавали зоологические правила и выдавали такие шумовые эффекты, что приходилось позорно бежать из комнаты. Маша и Аленка смеялись и говорили, что они только на меня так реагируют. Повезло, значит. Мы, конечно, привыкли, а насчет соседей – сильно сомневаюсь.
Спали попугайчики в клетке, куда добровольно забирались на ночь. А весь день проводили в комнате. Грызли обои и крошили в труху пластиковые жалюзи. Маша натянула под потолком толстенные канаты, а в углах гостиной закрепила ветки и коряги, чтобы птичкам было хорошо и уютно. Попугаям, полагаю, стало уютно, но в результате мы сами оказались в вольере.
Обязанности по уходу строго распределились.
Я подсыпал зерна в кормушки, менял воду и в целом отвечал за питание.
Аленка взялась за самую грязную работу – чистила клетку и жердочки. Убирала мусор, подкладывала каждый день новую бумагу и протирала подоконники. Похвальное рвение для ребенка. Она не пропустила ни одного дня, даже когда провалялась половину осени с вирусом.
Маша, как и подобает хозяйке дома, следила за распорядком дня. Вечером накрывала клетку большим махровым полотенцем, оставляя одну сторону открытой, чтобы птицы не задохнулись. А утром, соответственно, выпускала их на прогулку по квартире.
Эту нехитрую схему повесили на стене.
«Папа – наполняет кормушки и меняет воду».
«Алена – чистит жердочки и убирает мусор».
«Мама – выпускает утром и укладывает спать».
Важно, чтобы в жизни был порядок. Основа. Стержень, за который можно и нужно держаться, чтобы мир не покатится к чертям. А он обязательно рано или поздно покатится, так все устроено. И тогда от пропасти удержит единственное, что сумел сохранить. Пусть это даже всего лишь банальное распределение обязанностей… Впрочем, кого я обманываю?
С кладбища я вернулся поздно.
Засиделся на холодной деревянной скамейке. Бутылка никак не хотела заканчиваться. Безвкусное и бесполезное пойло словно застревало в горлышке, отказываясь приближаться к моим растрескавшимся губам. Хотел выбросить по дороге, но так и принес домой.
Оставил злосчастный пузырь на полке у зеркала и чуть не грохнулся, стягивая испачканные землей ботинки. Безразлично отметил, что опять промок. Чертова слякоть.
Прошел в темную гостиную и щелкнул выключателем.
Важно, чтобы в жизни был порядок.
«Папа – наполняет кормушки и меняет воду».
Я вынул из клетки кормушки и поилки. Толкаясь со стенами, добрел до кухни и высыпал содержимое в раковину. Кое-как промыл под ледяной струей пластиковые коробочки, протер салфеткой и, наполнив, вернул в клетку.
«Алена – чистит жердочки и убирает мусор».
Вытащил жердочки и снова с боем добрался до кухни. Почистил щеткой и насухо вытер. Вытряхнул шелуху из поддона и заменил грязный газетный лист.
«Мама – выпускает утром и укладывает спать».
Поискал попугаев. Они сидели, нахохлившись, на гардинном карнизе и жмурились, все еще привыкая к свету.
– Пора спать, – позвал и не услышал собственный голос.
Птицы зашевелились, сгоняя дрему. Первым сорвался Большой. Услышав знакомое приглашение, спикировал по дуге в клетку и занялся кубиком свежей морковки. Малой помедлил, недовольно заверещал и последовал его примеру.
– Вот так, – сказал я и закрыл дверцу. – Порядок.
Стакан горячего чая не помешает. И много сахара – надо собраться с мыслями, сосредоточиться.
На днях была годовщина.
Прошел год после их смерти. Год пустоты. Год я жил бок о бок с бестелесным врагом – неописуемой и неосязаемой сущностью – пустотой в собственном доме. Там, где раньше ходила моя теплая и нежная половина; там, где бегал и смеялся наш светлый и радостный кусочек, – теперь пустота. Словно прозрачная равнодушная медуза, она заполнила дом. Расползлась душным капюшоном по гостиной и спальне. Залезла щупальцами в шкафы и улеглась на столах, проникла в книги и вентиляционные шахты. Свисала из крана в ванной, пряталась в постельном белье. Пустота стала домом, была везде – снаружи и внутри меня. Прошел год. Или два? Десять?
Поймал себя на мысли, что стою перед клеткой и, не отрываясь, смотрю, как попугаи с треском молотят крохотные зернышки. Тихонько чирикают и изредка отпрыгивают от кормушки, чтобы погрызть палочку минеральной добавки. Других близких у меня не осталось.
Что я хотел? Чай?
Да, завтра на работу.
Работа и попугаи хоть как-то возвращали к реальности. Вытаскивали из бессмысленного самокопания. Хотя после вчерашней ночи задорная суета птиц выглядела совсем иначе…
Вчера была странная ночь.
Странная ночь и странные сны. Сны, которые пообещали вернуться. Из-за них я не спешил сегодня домой.
Сны пообещали вернуться.
Смешно, ей-богу. Работа – вот что важно. Горячий чай и выспаться. Хоть пару часов. И много сахара, чтобы сосредоточиться.
Почему нужно сосредоточиться?
Потому что сны обещали вернуться.
«Мама – выпускает утром и укладывает спать». Я накинул на клетку махровое полотенце, выключил свет.
– Пора спать.
И пошел на кухню.
Поставил чайник. Насыпал сахарницу до краев, с горкой. Если они вернутся, ночь будет трудной.
Я мог быть с семьей в тот вечер. Пустяк – пойти вместе на дурацкое представление и изменить черное настоящее. Выбрать на развилке правильную дорогу и оказаться сейчас совсем в другом месте. Увы, на перекрестках прошлого не установлены указатели. Не пошел и потерял семью. Говорят, мы все когда-нибудь снова встретимся с теми, кого любим. Там, в лучшем мире. Хотел бы в это верить. Зачем обещать подобное, если не сможете доказать?
Убийцу не нашли. Уличные камеры выхватили из темноты немногое: размытый угловатый силуэт, избивающий жертв железной трубой. Он подобрал сумочку, которой Маша пыталась защититься, и растворился среди домов. Окровавленная труба осталась лежать рядом с детским новогодним подарком – пластиковой коробкой с конфетами.
Я мог быть с ними в тот вечер. Мог защитить.
Сахарница опустела наполовину. Выпитое на кладбище добралось наконец до моего мозга и наполнило кухню тенями.
Так же было и вчера. Тени и сны, которые пообещали вернуться. Сны? Опять пытаюсь себя обмануть. Это были не сны. Сны не бывают такими живыми.
В темном коридоре, ведущем в гостиную, сгустился сумрак. Закрытая дверь едва виднелась. Как и вчера.
В то же самое время.
Дверь дрогнула и медленно открылась.
Я сжал пустой, еще теплый стакан до боли в запястьях.
Тяжелая громоздкая фигура шагнула из гостиной в коридор. Пригнулась, чтобы не задеть абажур, и, пошатываясь, двинулась в мою сторону. Крупная голова без шеи переходила в узкие плечи. Судя по слабо заметному контуру, у фигуры не было рук.
Каждый шаг по линолеуму сопровождало угрюмое бряканье, словно кто-то встряхивал здоровенные мясницкие ножи в картонной коробке.
Следом за первой фигурой показалась вторая – чуть меньше.
Два огромных зеленых попугая прошли в кухню.
Ярко-зеленый широко расставил узловатые лапы и нелепо уселся на табурет справа от меня. Второй – скорее болотного оттенка – зашел за спину.
Руки ходили ходуном. Я уставился на стакан. Поднять глаза казалось невыполнимой задачей.
Это не сон. Это безумие. Реальное, как и я сам.
Даже когда они не двигались, отливающие золотом перья вкрадчиво шелестели.
– Продолжим?
Голос первого походил на человеческий. Глухой, лишенный интонаций и какой-то сдавленный, словно рот говорящего был набит мокрыми тряпками. Про тряпки я подумал еще вчера, во время такого же абсурдного, невозможного разговора.
– Вы расслышали мой вопрос?
– Вопрос?
– Вы помните, на чем мы вчера остановились?
Черт, черт. Я разговариваю с двухметровым попугаем. Почему его вопросы выглядят так же естественно, как предложение взять пакет на кассе супермаркета?
– Да… Да, помню. – Я посмотрел в круглый черный глаз. Голова птицы была направлена в сторону, второй глаз скрывался за перламутровым клювом, похожим на внушительную раковину моллюска.
– Отлично. – Попугай что-то пожевал. – Сможете в общих чертах повторить? Некоторые моменты выглядят… хм… Недостаточно ясно.
– Какие моменты?
Попугай прекратил жевать и наклонился ближе. Я почувствовал сладковатый аромат меда и ванили.
– Соберитесь. Смерть вашей семьи. Вы были вчера несколько дезориентированы. Взбудоражены. Разговор сложно складывался, мы это учли. Вижу, и вы сегодня выглядите лучше. Можете сами все рассказать, а потом ответить на вопросы.
Как он это произносит?! Не вижу ни губ, ни движения языка. Зеленое чудовище просто приоткрывает клюв, причем не всегда одновременно со словами. Невероятно.
– Или, если хотите, можем сразу начать с вопросов.
– Маша и Алена… – В горле першило от сладкого. – Их убили. К чему это? Кто вы?
– Не отвлекайтесь.
– Убили в прошлом году, зимой. После новогоднего представления. Они пошли на елку. Это спектакль такой, праздник, – зачем-то добавил я.
Темно-зеленый засопел над моим плечом и нетерпеливо зацокал когтями по полу.
– Они возвращались домой, – уточнил сидящий на стуле. – И подверглись нападению неизвестного. Нападению с целью ограбления. Так?
– Не знаю, какие у него были цели.
– Как их убили?
– Железной трубой. Подбежал сзади, ударил Машу по голове. Дважды. Она упала на колени. Потом ударил… Аленку. Она тоже упала. Маша закрыла ее, и неизвестный ударил еще раз.
– Снова по голове?
– Там не было видно. С камеры запись, размыто…
– Вы смотрели эту запись?
– Зачем это все? Что сейчас происходит?! Это сон, бред? К чему вопросы? Я сошел с ума?
– Не отвлекайтесь, отвечайте. Мы очень хорошо продвигаемся.
– Куда продвигаетесь?!
– Где вы были в этот вечер?
Я глубоко вздохнул. Надо вернуть хладнокровие. Вчера же это все в конце концов закончилось. Значит, закончится и сегодня. Я выдержу. Отвечу. Пусть получат желаемое и проваливают.
– Уже говорил. Дома был. Здесь. В этой квартире.
– Хорошо себя чувствуете?
– Что?
– Нет, ничего. Итак, вы отпустили жену с ребенком на новогоднее представление поздно вечером в другой конец города. Почему не встретили? Не пошли вместе?
– Не встретил… Мы собирались пойти втроем. Маша взяла три билета.
– Но вы не пошли. – Круглый глаз прожигал насквозь. Черные крылья с желтоватым узором вздрогнули и растопырились, будто птице стало жарко. – Это было как-то связано с вашей работой?
– С работой? Нет. Просто остался дома.
– А где вы работаете? Кем?
– Гипермаркет на кольце. Отдел закупок. Мониторю поставщиков.
Попугаи молчали.
– Что?! – Я снова взорвался и со всей мочи влупил ладонями по столу. Испуганный стакан спрыгнул на пол и брызнул по щиколоткам сотней раскаленных осколков. Следом посыпался сахар. – Какого хера?! Я уже рассказывал! И следователю, и сотрудникам, и как там этих… Все рассказал, подписал! Да, неважно себя чувствовал и остался дома! Маша должна была взять такси от театра и сразу ехать домой! Одному богу известно, зачем они пошли на это проклятую автобусную остановку!
Адреналин схлынул так же внезапно, как и накатил. Запал иссяк, колени дрожали. Я опустился на стул и спиной почувствовал тяжелое дыхание.
– Слышь, истеричка! – Голос темного попугая был гораздо выше. – Еще раз психанешь, я тебе лицо отгрызу. Прожую и натяну обратно. И это не метафора, пес.
– Продолжим, – сказал первый.
Дыхание за спиной обжигало, как советский фен для волос.
– Вы рассказали, да. И подписали, тоже да. И про самочувствие, и про такси. – Попугай выдержал паузу. – Но вы не говорили про три билета.
– Откуда вы… Что… И что? Какое это имеет значение?
– Успокойтесь. Скажите, вы употребляли сегодня алкоголь?