Шкатулка Шульгана

© Абдеева Г. Г., 2026

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2026

Глава первая

Зеленая свинья в юбке

– Возьми, кызым[1]! Вот афарин[2], – попросила бабушка, протягивая мне полную чашку чая с молоком.

Я осторожно взялась за ручку, передала напиток дедушке. Он забрал его, не отрываясь от газеты, – когда приносят почту, пока не дочитает все, не отложит. Мама фыркнула, глядя на него, а потом начала пересчитывать фантики возле моего блюдца. Я пыталась незаметно пододвигать их к папиной огромной кружке, но он не поддавался, пихал их обратно. И все это, почти не отвлекаясь от пятого бутерброда с колбасой. Обычный семейный завтрак, ничего нового.

– Ай! – Бабушка не закрыла вовремя краник самовара, и кипяток перелился из чашки ей на пальцы.

Она встала, подошла к окну, сорвала листочек герани и приложила к покрасневшей коже. Та порозовела моментально. Я улыбнулась и потянулась к новой конфете. Мама хмыкнула, но остановить меня не успела. В дверь стукнули, заскреблись. Все вытянули шеи.

– Заходите! – крикнула бабушка.

На пороге появилась Лена, соседка и одноклассница:

– Инфузия всех в школе собирает!

– Зачем? Каникулы же, – удивилась я.

Лена пожала плечами и убежала. Я сняла фантик с новой «Маски», засунула шоколадку в рот и чуть не подавилась чаем, пока запивала. Это все из-за Инфузии, она приносит мне неудачи. Вообще, Инфузия Гусеевна, наш школьный психолог и культорг. Она с первого класса меня ненавидит, с той самой линейки, на которой я громко спросила у бабушки:

– Почему у нее руки зеленые? И зубы как у вампирши, смотри!

Инфузия делала «химку», носила ярко-синие костюмы (и носовые платки в тон!) и постоянно пудрилась. У меня на ее пудру аллергия, а чихаю я, как папа, – аж стекла звенят. Инфузия кажется мне вампиром с острыми зубками и болотной кожей, бр-р! Но идти в школу надо, чтобы узнать, в чем дело.

Я вышла за ворота, прищурилась от солнца. Повезло, что живем на окраине Имангулово: через дорогу нет домов, там луг и речка и вдалеке улица Речная. А еще дальше и выше – большущая гора Исмагил-тау, по ее краешку тянется лес, как поезд. Там такие грибы! Большие белые грузди, которые на сковородке с маслом – объедение!

Я оглянулась на наш дом. Он у нас желтый с синими ставнями и большими синими воротами. Палисадник в ромашках, незабудках и тигровых лилиях. А во дворе черемуха как шатер, кустики шиповника тут и там, бревенчатая баня, гараж, дровяник… Там постоянно дедушка что‐нибудь делает, иногда и меня учит: как гвозди ровно забивать или замок взломать, если сквозняк захлопнул. А бабушка обычно на кухне или в саду. Она у меня маленькая, круглая, носит цветные вязаные жилетки, а волосы скручивает в пучок. Мы похожи, особенно волосами, у меня тоже длинные и черные. Только у меня отросшая челка красного цвета, еле уговорила своих разрешить покрасить.

До школы пять минут бегом: по Центральной улице, потом через переулок на Школьную. Главное здание в один этаж, зато дли-и-инное. Окна в голубых рамах, крылечко посередине. От него асфальтовая дорожка, а справа и слева клумбы, там летом приходится отрабатывать практику, терпеть это не могу. Справа за школой стадион, а слева двухэтажное здание, раньше там был интернат, а теперь садик.

У школьного крыльца толпились одноклассники в шортах, кедах и майках. Лена помахала мне, ее глаза при этом странно косили в сторону. Когда я посмотрела туда, то внутри все склеилось, будто воздух разом исчез из легких. «Только не красней, только не красней». Я на ватных ногах подошла к Лене. Та громко рассмеялась.

– Ты чего? – шепотом спросила я.

В ответ Лена засмеялась еще громче, но тот, на кого смотрели все девчонки, не обратил внимания. За клумбой с розами хмуро стояли старшеклассники. И среди них – новенький, я слышала о нем от девчонок, но еще ни разу не видела, он всего пару дней успел проучиться в конце года. Имя у него очень странное – Мерген. Высокий, темные волосы вьются, а ресницы… ну почему у парней ресницы всегда лучше?! И одет совсем не как остальные: черные джинсы, байкеры (я мечтаю о таких ботинках!), толстовка, а в ухе серьга! Как из модного журнала.

В кои‐то веки Инфузия Гусеевна зашипела не на меня, когда вышла на крыльцо. Ее глаза сузились, нос стал острее, губы сплющились в тоненькую полоску:

– Фу-ты ну-ты! – процедила она сквозь зубы. Потом всплеснула руками и пропела медовым голосом: – Дети!

«Дети» при этом поморщились.

– Нам выделили билеты в цирк! Депутат Косолапкин постарался! Ехать нужно сегодня! Все не смогут, но всех мы и не соберем. А есть целых двадцать четыре билета, как раз под наш пазик! – Инфузия Гусеевна посмотрела на часики на запястье: – Так вышло, времени совсем нет! Билеты бес-плат-ны-е!

Школьники зашумели. Цирк – это для малышей, тем более разве в соседний городок приедет кто‐то нормальный?

– Вот бы это был Цирк дю Солей, – мечтательно протянула Лена.

Я хмыкнула так громко, что привлекла внимание новенького. Он поизучал меня распахнутыми карими глазами мгновение, другое. Отвернулся. Я все‐таки покраснела. Мы, средние классы, были невидимками для старших, детским садом. Лена прищурилась, надула губы. Но мне было не до того: я всеми силами вспоминала бабушкин заговор про дороги. Их можно запутать, когда не хочется ехать куда‐то. Сегодня выходной у родителей, мы собирались на озеро. Но говорить об этом бесполезно, Инфузия считает, что поездки на природу – пустая трата времени. Сейчас она стремительно достала из кармана пудреницу – пуф-пуф, – и стоящий рядом одноклассник Артур закашлялся. Глядя поверх наших голов, Инфузия Гусеевна стальным голосом добавила:

– Кто не поддержит общественную инициативу Косолапкина, будет отрабатывать на пришкольном участке дополнительно десять дней!

– О-о-о-о… – был хоровой ответ.

Пришлось идти домой переодеваться. Бабушка грустно стояла у кухонного окна: герань поникла, а у бегонии осы́пались цветы. Обычно бабушкина древомагия не подводила. Может, возраст? Вообще, бабушка и дедушка у меня активные, у них свой эко-кружок для местных пенсионеров. Еще они проводят всякие ярмарки в деревенском клубе, организовывают сабантуи. Сабантуй – это такой праздник, когда в начале лета за горой Исмагил-тау все собираются, едят суп, стреляют из лука и поют песни.

Но чаще бабушка с дедушкой то в лесу, то в поле со своими друзьями. Раньше я как хвостик за ними ходила, особенно если кружок собирался у моего любимого дерева в роще за деревней. У него ветки симметричные, листья серебристые, а на верхушке ягода, никак не достать. Я думаю, этот их кружок – просто прикрытие, чтобы спокойно заниматься древомагией. Бабушки и дедушки у нас такое умеют… Царапины заживляют за пару секунд, картошку без удобрений выращивают размером с манго и еще много чего. Удачу привлекают или друзей мирят. Мои родители в это не верят. Они по уши в своей науке, целыми днями пропадают в институте! Утром уезжают к восьми, а вечером не дождешься. Мы с бабушкой ужин давно сварим и слушаем – не шуршат ли шины на подъездной дорожке.

Сейчас бабушка словно почувствовала спиной взгляд. Повернулась быстро и непонятно сказала:

– А если нужно будет, то подсказка между синим и фиолетовым!

Я вскинула брови:

– Что-о-о?

– А, так… – Бабушка отвернулась. – Мысли тяжкие мучают. Наверное, погода меняется.

Я подошла, положила ладонь на спину в жилетке:

– Может, в аптеку? Мне как раз в город ехать, я только посмотрю на бедных медведей в юбках и вернусь. Хорошо?

Но я ошиблась, медведей не было. Была свинья! Да еще и зеленого цвета. Никто из одноклассников не смог уговорить бабушек и дедушек потратить древомагию на поломку автобуса, и поэтому все двадцать четыре места в нем были заняты. На заднем сиденье маячил новенький. Я вздохнула, протиснулась в средний ряд, ближе к Лене. Тряслись полчаса до города, там поплутали на пути к Дому культуры, где над входом висела огромная растяжка: «Цирк будущего!»

– Это как? – подозрительно спросила я, когда мы выстроились у входа.

– Увидите! – отрезала Инфузия Гусеевна, как обычно едва раскрывая рот. – А теперь отключаем телефоны! Не хочу, чтобы вы опозорили меня перед артистами и вели себя как шайтаны.

Как шайтаны? Что? Ну и странная она порой! Инфузия потянулась к карману пиджака, где лежала пудреница. Я в сотый раз подумала: как же психологине удается верещать на учеников, почти не разжимая губ? Как‐то прочла в Интернете, что есть такое искусство, как вентрология, очень похоже. Инфузия не поленилась проверить телефон каждого!

Одноклассник Артур подошел к клумбе, по краю которой росла мята. Натер пальцы.

– Не смей! – Инфузия Гусеевна сверкнула глазами.

Все знали, что она терпеть не может цветы и вообще растения. Все, что с ними связано. Как представление цирка терпеть будет, непонятно: в нашем Доме культуры всюду цветы, говорят, директор на них повернутый. Я закатила глаза, и, конечно, Инфузия заметила. Теперь мне достанется самое плохое место, даже не сомневаюсь…

Именно к моему креслу сорок минут спустя, когда шоу началось с большим опозданием, подлетела зеленая свинья. Точнее, свинка. Она сидела на вытянутой руке акробатки, которая вертелась на закрепленных под потолком тросах. Свинка хрюкала, делая очередной виток, смотреть было тошно. А еще музыка била по ушам и геранью пахло так, что голова болела. Инфузия Гусеевна сидела довольная, через ряд от меня. Я пригляделась – из носа у нее торчали клочки ваты.

Вместе с отвращением в душе росла тревога. Морщинка на лбу бабушки, пролитый утром кипяток, рассеянность, волосы растрепанные. Это так непохоже на нее… А еще эта непонятная фраза про синий и фиолетовый! Чтобы успокоиться, я незаметно включила телефон и набрала сообщение в мессенджере, но бабушка не прочитала. Обычно у нее телефон при себе, в кармане жилетки. Мы с ней постоянно переписываемся.

Зато мама ответила быстро: «Мы по делам в институт, раз уж ты уехала, все хорошо, не волнуйся, отдыхай!» Дедушке было не написать: у него телефон кнопочный, а СМС он не читает. Я решила, что позвоню бабушке, как только начнется антракт. А пока приходилось таращиться на свинью, которая, казалось, совсем не боится высоты. Новый виток и – «хрю!» – прямо мне в лицо! Лена смеялась радостно, но новенький, сидящий перед ней, так ни разу и не повернулся. Не отрываясь, следил за представлением.

Лена хихикала. Я набирала сообщения. Свинка крутилась и хрюкала.

«Хрюк!» – сообщение не доставлено.

«Хрюк!!» – сообщение не доставлено.

«Хрюк!!»

Я наклонилась, приложила к уху телефон. Попыталась расслышать гудки через гремящую музыку, но тщетно. Свинья делала очередной виток прямо надо мной, и тут звуки резко стихли, свет погас – в здании отрубили электричество! От неожиданности акробатка взвизгнула и выпустила свинью. Та взвизгнула еще громче и полетела прямо на меня! Последнее, что я успела услышать, это: «Абонент временно недоступен», а потом увидела растущий свиной пятачок.

Шмяк! – в меня как будто пушечное ядро врезалось. Только живое и визжащее. Все повскакали с мест, начался шум, дети верещали громче свиньи, а я пыталась понять, живая или нет. Повсюду загорелись фонарики телефонов. По проходу спешил кто‐то из сотрудников цирка, одноклассники смеялись, Лена щелкала камерой. Но снять толком ничего не успела: новенький стремительно перешагнул ряды кресел, снял с меня бедное животное, выкрашенное в изумрудный цвет, да еще в розовой пачке.

– Дышать можешь?

Я кивнула. В мерцающем свете фонариков мне показалось, что зубы у него острые-острые. Надо поменьше смотреть «Дневники вампира»…

Потом была скорая, мама и папа примчались за десять минут (их институт был неподалеку), больница, где я кое‐как отказалась от того, чтобы остаться на ночь.

– Да все со мной в порядке! – пришлось повторить раз сто.

Когда шок прошел, оказалось, что от столкновения со свиньей осталась всего пара синяков. Если бы она была выше, то не избежать мне сотрясения мозга. Свинке повезло больше: местные защитники животных подняли шум и отняли ее у циркачей.

– Мы давно хотели отказаться от этой программы. – Бледный организатор выступления вытирал пот на камеру городского телевидения. – Цирки с животными – это вчерашний день!

Домой, домой, домой! Когда я села наконец в папину машину, мне стало легче. Вот-вот увижу бабушку, поговорю с ней и попрошу объяснить, о чем она бормотала днем. Родители тоже не знали, куда она делась.

Ехали уже в сумерках, на Центральной улице Имангулово горели фонари. Тот, что перед нашим домом, – тоже. Только в окнах не горел свет. Странно. Я выскочила из машины, едва папа успел нажать на тормоз, подлетела к воротам. Оттуда к крыльцу, к двери. Уставилась на черный навесной замок, который был ненамного меня младше. Предыдущий я утопила почти девять лет назад, хотела отправить в плавание по речке (его так и не нашли в иле). Больше замок в руки мне не давали, а потом я выросла.

Лучше бы я и этот черный утопила! Лишь бы не мучиться от неизвестности.

Куда делись бабушка и дедушка?

Глава вторая

Тайна оол

– Ага, щас! – Я хмыкнула, откинула косу за спину и принялась шумно, с дзыньками и бульками помешивать остывший чай.

Утро только началось, но день уже обещал быть плохим. От бабушки и дедушки не было никаких вестей, а маме и папе хоть бы хны! «К родственникам поехали, там Сети нет», – вот и весь разговор.

На очередную просьбу папы расслабиться и заняться чем‐то я снова рассердилась:

– Ага, щас! А почему они вещи не взяли?

– Ну почему ты так решила? – Мама сидела рядом за кухонным столом и чертила что‐то в блокноте. – Ты их шкаф проверяла, что ли? Они же взрослые люди! Бабушка твоя давно собиралась к тете Виле, ждала попутку, ты же знаешь, она боится такси. Скоро вернутся, они написали.

– Покажи. – Я протянула руку.

– На! – Мамин телефон в красном чехле с луковичками лег в мою ладонь.

Так-так, мессенджер. И?..

– Мам, ну у тебя же нет ее номера, тут нет ба… А-а-а-а…

Мама улыбнулась:

– Мне‐то она мама, а не бабушка!

«Попутка подвернулась, решили ехать. Не теряйте! Сто лет не видела Вилю!»

И все, ни словечка больше. Я вздохнула, положила телефон на стол. Как они сорвались в такую дальнюю поездку, ничего не сказав? Я спрятала пальцы в задние карманы джинсов и принялась раскачиваться с пятки на носок и обратно.

В форточку залетел сквозняк, выдул кружевную занавеску на улицу. Я подошла, чтобы поправить ее, и услышала крики со стороны реки. Кандыбулак течет совсем рядом, там часто собираются поиграть друзья. Но сейчас дело явно шло к драке. Я нахмурилась, вышла за дверь. Сени, крылечко, дорожка до ворот, скри-и-ип – и сразу простор. Под ногами хрустел гравий, по сторонам росли подорожник, аптечная ромашка и целыми пучками – луговая герань. Из ее лепестков удобно делать накладные ногти, острые и фиолетовые. Но сейчас не до того, нужно поскорее перебежать асфальт и спуститься на луг. Мимо корзинок тысячелистника – к компании, спорящей на берегу. У берега лежала шина от самосвала, внутри нее всегда вода и в глубине сумрак. Там приятно сидеть в жару и придумывать сказки. Сейчас на краю шины стояла Лена и обиженно кричала Артуру, сидящему на кочке возле воды:

– Я победила! Я первая прибежала. А ты вечно жульничаешь.

Артур молчал, но по лицу у него шли красные пятна, и я знала – не к добру. Если вывести из себя самого спокойного человека, может случиться буря. Небольшая такая, но с последствиями. Вместо Артура кричала София с соседней улицы:

– Это ты вечно фигню придумываешь, все мы честно играли! Просто ваша команда проиграла, и всё.

– Во что играли? – осторожно спросила я.

– В Селёдкину дачу! – обрадовалась поддержке Лена.

– А древомагию пробовали, чтобы помириться?

Ребята удивленно замолкли. Как это не пришло им в голову? Ведь стоит попросить кого‐то из взрослых (из настоящих взрослых: бабушек и дедушек) придумать новый заговор, и все тут же помирятся. Иногда у детей тоже получалось, но для этой древо-магии нужны были одуванчики, а тут, как назло, – ни одного.

– Мои в санаторий уехали. – Лена устало опустилась на шину и свесила ноги внутрь. – Горящая путевка!

– Мои в Магнитку зачем‐то, мама говорит, бесплатное медобследование. Хоть бы позвали, я бы с ними лучше поехал!

Рукам стало холодно, я посмотрела на них – они посерели, как старый пломбир в морозильнике. Кажется, с лицом то же самое:

– А у кого бабушка дома или дедушка?

Вот так и выяснилось, что все срочно уехали, весь бабушкин экокружок. Вчера. По важным делам. Исчезли. Последнее я вслух говорить не стала, но Артур прочитал это по губам.

– Это странно, правда? – нервно улыбнулся он. – Как будто они в подземный мир провалились.

– Куда? – пискнул Роберт.

Он переехал недавно и еще не знал всех местных сказок. Я машинально ответила:

– Подземный мир с чудовищами и дивами. Они только и ждут, чтобы сожрать кого‐то, и, говорят, иногда вылезают к нам и воруют людей.

– Ага, – усмехнулся Артур, – удобно вылезают, после заката, как раз когда взрослым надо, чтобы мы дома сидели, а не костры жгли на пруду.

– Ай!

Все удивленно посмотрели на меня. В кармане я наткнулась на что‐то острое – это была бабушкина шпилька. Они иногда выпадали из ее пучка, и я собирала их во дворе или дома и складывала на тумбочку у бабушкиной кровати. Черная ребристая шпилька напомнила кое о чем.

– Увидимся позже. – Я зашагала в сторону дороги, а по ней в центр деревни, к белому двухэтажному зданию.

Там, в местном клубе рядом с аллеей, где памятник солдату, и администрацией (здание поменьше, но зато с красивым балконом), располагались кружки. Танцевальный, художественный, технический и бабушкин экокружок.

Трещали кузнечики, у ворот домов сонно квохтали куры, утомленно лежали гуси, которые еще не добрались до речки. Ряды домов тянулись справа и слева: наличники резные, но на окнах почти у всех белые стеклопакеты. Ворота чаще металлические, чем деревянные, и почти у каждой калитки виднелась спутниковая тарелка. А палисадники у всех были одинаковые – в зарослях цветов.

Те, что выращены из заговоренных семян, видны сразу: ромашки с крышку от кастрюли, маки полощут на ветру лепестками величиной с носовой платок. Мамы и папы не замечают – это свойство древомагии: кому не хватает сил в нее верить, не видят ничегошеньки. Но любой ребенок отличит древомагию на раз-два, это очень легко. Древомагия чувствуется в морщинистых пальцах, которые гладят тебя по макушке. В дыхании, когда знакомый голос шепчет утешение и царапины на коленках начинают таять на глазах. А еще в блюдце с семенами тыквы, что прорастают за четверть часа. Кто‐то думает, что это «просто любовь», но на самом деле – это самая сильная древомагия в мире!

У здания клуба лежали козы – в черных, белых и серых шубках. Они подозрительно покосились на меня горизонтальными зрачками (бр-р!), но с места не сдвинулись. Стараясь не привлекать ничье внимание, я прошла к крылечку клуба. Высокие, выкрашенные в белый двери качнулись, одна створка отошла со скрипом. И на меня сразу опустился сумрак и прохлада. Окна в коридоре клуба были занавешены. Потолок высоченный, на нем тяжелые люстры. Направо и налево убегают узкие коридорчики, и по сторонам – двери, двери, двери. А двустворчатые прямо напротив служили входом в зал со сценой, где стояли скрипучие кресла с откидными сиденьями и пылились бумажные цветы на портьерах.

Тишина. Я крадучись пошла направо, там в конце коридора фанерная дверка вела в помещение эко-кружка. Заперто. Как жаль, что без взрослых не получить ключа! Я с досады поддела дверь ногой, сложила на груди руки, огляделась. А что, если?.. Маленькая черная шпилька пролезла в замок и тут же застряла.

– Черт!

Кое‐как вытащила ее обратно, сплющила пальцами выступающие концы и снова засунула их в замок. Что‐то внутри неохотно задвигалось. Замок на двери был простенький, и первый штифт поддался быстро, за ним второй, третий. Шпилька вошла внутрь почти на всю длину, и я принялась аккуратно проворачивать ее в стороны. Почти получилось! И тут:

– Мириам? – Бас сторожа разошелся эхом по холлу клуба.

Я задергала шпильку, дверь поддалась, и мне удалось скользнуть внутрь раньше, чем сторож заглянул в коридор. Сердце билось неровными толчками, над губой появилась испарина. Я плавно прикрыла дверь и, не дыша, повернула черную ручку. Обернулась. В комнатке царил полумрак из-за опущенных штор. Сладковато пахло пылью и духами «Ландыш». Справа и слева темнели шкафчики, у окна напротив двери столпились разномастные стулья, а в центре помещения стоял большой прямоугольный стол, заваленный бумагами, ручками. Слева от двери белели клавиши пианино, которые я любила тайком нажимать, когда приходила к бабушке после садика. Над ним фотографии и афиши, в центре висело самое большое фото: я и бабушка на прошлогодней линейке первого сентября.

Среди вырванных из блокнота листков, тетрадей и журнальных вырезок я раскопала на столе отпечатанную на принтере программку «Будущее в настоящем: защитим леса!». Это была ежегодная конференция в институте мамы и папы, к которой экокружок готовился полгода. Плакаты рисовали, готовили доклады… Оставалось всего шесть дней, и бабушка внезапно куда‐то уехала? Я боковым зрением поймала чей‐то взгляд, вздрогнула. Фух! Всего лишь зеркало, старое, в большой овальной раме, совсем забыла о нем. Вся его поверхность была в черных трещинках и мушках. Как всегда, висело оно криво, я подошла, чтобы поправить. Собственное лицо показалось мне чужим: волосы черные, а лицо белоебелое, и глаза слишком большие. А тут еще коза за окном: «М-м-е-е-е-е!»

– Чтоб тебя! – подпрыгнула я и шумно выдохнула.

Взялась за рамку зеркала, но оно никак не хотело висеть ровно. В конце концов я нащупала за ним утолщение. Хм. Сняла раму, аккуратно положила зеркало на стол стеклом вниз и обнаружила ключ, приклеенный скотчем. Маленький, плоский, с буковкой «Ш» на резной головке.

Я погладила ключик, под ним зашуршала бумага. Обернувшись на дверь, аккуратно отклеила находку и развернула листок под ней. На нем было всегда два слова: «Шкатулка Шульгана», рядом кто‐то пририсовал семь треугольников. А, нет, сзади еще было слово «hаҡлаусылар», то есть «защитники». Ничего не понимая, пристально вгляделась в буквы и снова подпрыгнула от громкого «ме-е-е-е-е-е!».

Да что такое, почему эта коза как будто над ухом кричит? Я шагнула к окну, осторожно отодвинула штору и чуть не получила створкой окна по носу! Кто‐то оставил его нараспашку. А еще… На подоконнике чернел отчетливый след, на карнизе снаружи виднелись комья земли. Внизу была клумба, и ее поливали в такую жару каждое утро, если пройтись по ней, следов не избежать. У меня даже язык замерз от страха, и ноги стали как ватные от осознания – кто‐то вломился сюда раньше меня! Теперь это стало очевидно: крышка пианино поднята, бумаги в беспорядке, такого у бабушки не было!

Я запихнула поглубже в карман джинсов ключик, листок и, подтянувшись на руках, выглянула наружу. Выходить через дверь было небезопасно. А если вор что‐то украл и теперь всё свалят на меня? Я быстро повесила зеркало на место, и оно встало ровно, как по линеечке. Оглядела еще раз комнату и забралась на подоконник, отодвинув тяжелую штору. А окно, оказывается, высоко! Я быстро выглянула, потом опустила ноги наружу и скользнула вниз. Забравшаяся в клумбу коза сиганула в сторону. Ай! Карниз больно оцарапал оголившуюся поясницу, а еще джинсы теперь в грязи! И кеды угодили ровнехонько в мокрую клумбу. Некогда! В пару прыжков я добралась до заборчика, перемахнула его и быстро пошла к деревенскому пруду. Только бы никто не заметил, только бы никто не заметил…

Похоже, запас удачи у меня кончился: я тут же наткнулась на знакомых. У пологого спуска, где купались местные, слышались голоса. Один, высокий, то и дело рассыпался на хи-хи-хи, а второй, низкий и ровный, раздавался куда реже.

Я начала искать под ногами клевер, он призывает древомагию на удачу. Но, как назло, кругом не было ни одного цветочка.

– О, Гульшат! – фальшиво обрадовалась Лена.

Мой взгляд скользнул на новенького, сидящего у воды. На его черную толстовку (это в жару!), джинсы, байкеры – с налипшей грязью, как будто в них только что ходили по влажной земле. Новенький многозначительно посмотрел на мои кеды, еще недавно белые.

– Вот, ты ее искал, а она здесь, – вредным голосом протянула Лена. – Знакомься, Гульшат, это Мерген!