Чем звезды обязаны ночи

4

Мы с Наной шагали уже четверть часа, ища какой-нибудь ресторанчик. Я в кожаной косухе, она – потренькивая множеством брелков. Фермеры за рулем своих тракторов сворачивали шеи, провожая нас взглядами. Вокруг стоял запах скошенной травы и навоза. Присутствие Наны успокаивало. Без нее у меня не хватило бы мужества продолжать все это.

Она появилась в моей жизни в день, когда мне исполнилось семь лет. Роми с громким смехом переступила порог – сияющая, ослепительная, чудесно пахнущая – и сразу объявила, что есть повод кое-что отпраздновать. За ее спиной маячила компания жизнерадостных незнакомцев.

Я подняла глаза на мать, готовая заплакать. Та пожала плечами. Речь шла не о моем дне рождения. «Пошлая мещанская традиция!» – раздражалась она, замечая мои слезы. Нет, у Роми были более оригинальные поводы для праздника: новый наряд, полная луна, первая клубника. Она приглашала всех, кто попадался ей по пути, осведомляясь об их любимом блюде: «Моя дочь – повар от Бога, сами увидите!» – и вся эта толпа вваливалась в нашу тесную двухкомнатную квартирку, которую она снимала на те скудные гроши, что ей платили в кабаре. Она нанизывала на руки тонны браслетов, одалживала свои платья и боа кому ни попадя и лихо откупоривала шампанское ударом ножа. Вечеринки шли нескончаемой чередой, гости теснились, как окурки в пепельнице. Мясник, почтальон, несколько бывших любовников, два-три студента, случайно встреченных недалеко от дома… Роми любила всех, и все любили ее.

Нане было, наверное, лет тридцать, когда они познакомились с Роми. Местом ее обитания был третий фонарь по улице Габриэль. Миниатюрная, с матовой кожей, короткими волосами и кучей разноцветных баулов в руках, она постепенно стала нашей постоянной гостьей, единственным знакомым лицом в нескончаемой круговерти новых визитеров. Она никогда не приходила с пустыми руками. Протягивала мне то цветок, то птичье перо, то рисунок. В платье с множеством оборок, с парой мазков помады на губах она усаживалась на табурет и, не говоря ни слова, смотрела, как я готовлю.

Ей потребовалось немало времени, чтобы согласиться с неоднократным предложением Роми пересесть на диван. С каждым годом присутствие Наны становилось все более привычным. Она ждала меня у школы, угощала шоколадной булочкой, купленной на несколько монеток, которые ей перепали. Она оставалась со мной порой до поздней ночи, если мать задерживалась в кабаре. Исчезала, когда у Роми случались сумрачные дни. И возвращалась к нам снова, стоило грозе миновать.

Нана никогда не произносила ни слова. И все же Роми, казалось, знала о ней все. У моей матери всегда был особый талант располагать к себе людей. Может, потому что она никого не судила. Жизнь представлялась ей подобием американских горок. Ведь мир любого человека в одночасье мог полететь в тартарары.

В тот день, когда она умерла, Нана не выпускала меня из объятий, пока санитары выносили тело. Она утешала меня ночами, полными слез и кошмаров. Именно Нана присматривала за мной после разыгравшегося два месяца назад скандала. Нана – мой ангел-хранитель. Моя единственная родная душа.

И вот мы с ней оказались здесь. В этой дыре в Стране Басков, название которой я никак не могу запомнить.

Я в трауре. Мне хотелось бы исчезнуть. Пусть меня забудут. С готовкой покончено. Мишленовские «звезды», магия вкусовых рецепторов, безудержное творчество – теперь это удел других. Я снимаю свой фартук. Осталось только найти, чем теперь заняться в жизни.

За поворотом дороги показался какой-то ресторан. Единственный на пять километров вокруг. Это аскетичного вида трехэтажный дом с закрытыми ставнями, выходящими на широкую долину. Несколько столиков под большим дубом, на них перевернутые стулья. Полустертые, выписанные краской буквы на фасаде гласят: «У Жермены».

Я просовываю голову за бахрому дверной занавески. В доме темно, но пахнет свежестью.

– Есть кто?

Никакого ответа. Нана уже уселась на террасе и разглядывает грифельную доску с меню, на которой накарябано: «Меня нет».

Неплохое начало. На другой стороне доски меню из четырех строк:

АЧОА

ГАМБУРГЕР

УЛИТКИ

БАСКСКИЙ ПИРОГ

Но вот к нам приближается длинная худющая фигура. Просто жердь, которая едва видна из-за ящика с овощами; вот она подпрыгивает, роняя на землю несколько помидоров, и врезается в стол, после чего неловко извиняется. Созданию лет двадцать пять, не больше. Рыжая шевелюра, спадающая на глаза, розовые щеки; парень тяжело пыхтит от натуги. Возникает желание усадить его на стул и велеть как следует отдышаться.

– Добрый день, – выдавливает наш пугливый незнакомец.

– Здравствуйте, – отвечаю я.

Какое-то мгновение он разглядывает меня, наклонив голову и приподняв бровь. Его взгляд останавливается на моей забинтованной руке. Он пытается вспомнить, где мог меня видеть.

– Можно пообедать?

Мой вопрос застает его врасплох.

– Конечно… – заикается он, – что вы желаете?

У него сильный акцент, и я с трудом его понимаю. Тут раздавшийся из дома низкий голос снова заставляет его подпрыгнуть:

– Базилио! Это ты?

Рыжеволосый на миг замирает – и сломя голову бежит в дом.

– Какого черта! – ворчит голос. – Кого еще принесло? Скажи им, что мы не обслуживаем!

Тяжелые шаги на лестнице, приглушенная перебранка, и огромная пятерня раздвигает занавеску от мух, едва не сорвав ее.

– Какая еще знаменитость? – бурчит он, прикладывая к глазам ладонь козырьком, чтобы защититься от летнего солнца. – Пошли они, все эти знаме…

И замолкает на полуслове. Передо мной неотесанный медведь. Большие светлые глаза, лет сорок, коренастый, на щеке отпечаток подушки. Он бросает на нас взгляд, выпрямляется, запустив пальцы в волосы. Все в нем дышит меланхоличным одиночеством. Даже трогательно. Да, на первый взгляд он показался мне трогательным. Но это впечатление длилось недолго.

Он колеблется, потом вздыхает, почесывая бороду, и исчезает внутри, продолжая бурчать себе под нос. Грохот кастрюль. Взрыв ругательств. Вновь появляется Базилио с блокнотом в дрожащей руке.

– Шеф велел сказать, что улиток не осталось…

– И гамбургеров тоже! – раздается рык из дома.

Рыжая Жердь изображает улыбку, пытаясь сохранить любезную мину.

– Пусть будет два ачоа… – заключаю я без аппетита и без особого энтузиазма.

Я не жду чудес. Неуклюжий официант, липкий стол, едва проснувшийся бородач – все это вместе не предвещает ничего выдающегося.

Базилио принимает мой заказ, словно гном, который должен доставить письмо Санта-Клаусу. Торопливо записывает его в блокнот детским почерком. Этот паренек такой же официант, как я дрессировщица куриц. Я впервые оказалась в ресторане после своего краха. Вокруг запустение, словно декорация моего падения. Я судорожно вздыхаю. Нащупываю коробочку с таблетками у себя в кармане, достаю одну и кладу под язык.

Повязавший белый фартук Базилио ставит на стол две исходящие паром тарелки. Ему понадобилось еще три или четыре ходки, чтобы принести хлеб, воду и приборы. Потом он желает нам приятного аппетита с такой почтительностью, словно перед ним английская королева. И никак не решается оставить нас вдвоем.

Ладно, катись уже!

Самое ужасное в известности – не критики, а фанаты. Настоящие. Те, кто вас разглядывает, как диковинное животное, не в силах оторвать глаз. Нет, на самом деле самое страшное – это фанаты после скандала. И тут, надо признать, я получила по полной.

Одними губами я касаюсь красного столового вина, кстати довольно приличного и выразительного, Нана же с аппетитом приступает к еде. Ачоа из телятины. «Пишется как “аксоа”, но читается “ачоа”». Это Роми мне объяснила. Она хвасталась, что знает с десяток языков, и сегодня я даже склонна ей верить. В свои лучшие дни она была готова на любую авантюру, от изучения каллиграфии на кириллице до восхождения на Эверест. А потом дорогие ручки, тушь и альпинистские ботинки заканчивали свою жизнь на помойке. Все поглощал мрак.

Один из гостей Роми однажды подарил мне книгу о региональных кухнях. Мне тогда было лет десять. За следующие три месяца мы опробовали все рецепты. Совершили настоящее путешествие по всей Франции, от Савойи до Антильских островов, с проездом через Эльзас. Гости аплодировали моим творениям, пока алкоголь лился рекой, а Роми ублажала их своими знаменитыми скетчами. Именно тогда я открыла для себя ачоа – несложное блюдо из помидоров, лука, сладкого и эспелетского перца. Простая еда без изысков.

Я пробую больше из любопытства, чем из желания. Фруктовый привкус и острота перца медленно набирают силу, смягченные зелеными нотами трав, лаврового листа, петрушки и тмина. Словно прогулка по горным пастбищам, начинающаяся с нежности чуть припущенной телятины и расцветающая в глубине нёба.

Истинное чудо.

Я широко распахиваю глаза от изумления – то самое выражение, которое мне приходилось тысячу раз напускать на себя во время телешоу. Напротив меня Нана тщательно вычищает тарелку куском деревенского хлеба. Завершающий штрих.

Я бросаю взгляд на дом, испытывая горячее желание заглянуть в кухню, просто чтобы проверить, принадлежит ли авторство изумительного блюда тому ворчливому увальню, которого мы видели мельком. Но мне не хватает духу.

Снова появляется рыжеволосый паренек и расцветает, увидев наши идеально чистые тарелки. Ставит перед нами два куска баскского пирога и застывает в некотором отдалении. В конце концов я, смирившись, поворачиваю к нему голову. И точно, он протягивает мне тетрадь, на которой было накарябано: «Отзывы гостей».

– Я видел все ваши программы, – лепечет он, заливаясь румянцем.

Машинально я беру протянутую ручку. И в этот момент все останавливается. Черная дыра. Улетучивается тонкий вкус перца, нежность летнего утра, улыбка Наны. Я снова в «Роми» в день моего позора. Отравление. Санитары. Страх.

У меня больше ничего нет. И сама я никто.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы.

Бальтазар

И вдруг – виде́ние. Она курила, облокотившись на перила резной беседки; ее лицо было наполовину скрыто усыпанной стразами вуалеткой шляпки, которую венчали разноцветные птицы. Странный головной убор, который придавал ей королевское достоинство. Ее изящное тело в облегающем пурпурном платье сияло в лунном свете в тон пылающей рыжей шевелюре, ниспадающей на обнаженную спину. По ступеням струился длинный шлейф платья из промокших под дождем алых перьев, словно раскаленная лава вулкана.

Я застыл, скрытый в тени. Неужели она меня заметила? Незнакомка небрежно выдыхала сигаретный дым, уставившись на бурный океан внизу. Ее экстравагантный наряд контрастировал с безмятежным выражением лица.

– «Порой в Калифорнии вечерами выпадает обильная роса», – продекламировала она фразу из фильма «Поющие под дождем», не отрывая глаз от горизонта.

Ее низкий голос заставил меня вздрогнуть.

– Простите? – пролепетал я.

В крайнем смущении я повернулся, пытаясь прикрыть дыру на пиджаке. Следует ли мне завести с ней разговор? Или продолжить свой путь на виллу? Мое сердце – сердце начинающего журналиста – заметалось, не зная, что выбрать. Наверное, лучше поискать маркизу. Я должен написать статью, но мои глаза не могли оторваться от пламенеющей рыжеволосой красавицы. Я словно впал в гипноз. Эта девушка буквально светилась в сумерках. Она озарила мою неприглядную жизнь.

Я различил тонкую шею, молочную кожу. Потом откашлялся. Стал соображать, что бы такое сказать, чтобы пробудить в ней интерес, как вдруг рядом раздался шорох. Белый проблеск в кустах. Черт возьми! Зебра! Внезапно прогрохотал гром, блеснула молния. Животное в ужасе встало на дыбы, издало дикий рев – и пустилось наутек.

– Ловите ее! – закричала незнакомка.

Недолго думая, я погнался за зеброй. В насквозь промокшем костюме и лаковых туфлях, под проливным дождем. Паршивая животина! За потоками воды я едва различал полосатое создание, метущееся из стороны в сторону. Сердце чуть не выпрыгивало из груди, но я поднажал, поскальзываясь на траве и чувствуя, что носки уже промокли насквозь. К счастью, у меня был опыт общения со скотиной: с овцами и коровами я управлялся в два счета. Задыхаясь, я ухватил зебру за холку и взобрался ей на спину. Я выглядел как настоящий оборванец, нет, скорее как диковинная масса из грязи и листьев, взгромоздившаяся на мула. Горе-гангстер, вдруг очутившийся глубокой ночью в саванне. Главный редактор Sud-Ouest в жизни мне не поверит.

Управляя ударами пяток и шелковой лентой, служившей зебре недоуздком, я умудрился-таки пригнать ее к беседке, откуда за нами хохоча наблюдала незнакомка.

– Со страусом было бы забавнее… – обронила она.

Во что я влип? Эта девица совсем чокнутая?

– Как вас зовут? – расхрабрился я.

Дождь между тем прекратился.

– Роми. А вас?

Сняв шляпу, я представился. Она оглядела меня с ног до головы. Я почувствовал, как что-то вдруг неуловимо изменилось. И решил блефовать.

– Часто здесь бываете? – спросил я. – Раньше я вас не видел.

В ее глазах блеснул странный огонек.

– Нет, я здесь впервые, – ответила она.

Я кивнул, продолжая гадать, на всех ли великосветских вечеринках непременно присутствуют зебры и вулканические богини. А потом она сказала, подбирая свой шлейф:

– Покажете мне всё здесь?

5

Мы с Наной устраиваем долгие прогулки за городом. Так я пытаюсь вновь обрести дыхание. У меня много тем для размышления, от разразившегося скандала до тайны моего прошлого. Теперь мои предки приобрели более отчетливые силуэты, у них появились лица. Про остальное Роза знает не больше моего. И мне это до странности безразлично.

Было начало лета, и окружающая местность открывалась взгляду во всем своем великолепии. Реки, леса, кукурузные поля, медленное движение тракторов, сено, которое сворачивают в стога. И гряда безмятежных Пиренеев вдали. Этот пейзаж дарит мне успокоение.

Перед отъездом – завтра я собираюсь вернуться в Париж – я приглашаю Розу на обед; мне хочется поблагодарить ее, сказать «прощайте» или «до скорого», пока сама не знаю, что именно. Она радостно улыбается.

– Можем пойти к «Жермене», это недалеко и там очаровательный шеф-повар.

Неужели мы имеем в виду одного и того же человека? Однако в округе других ресторанов нет.

Обстановка заведения не изменилась. Та же убогая грифельная доска. Перевернутые стулья. Тишина. Я жду, что снова появится лохматый шеф с щетиной на щеках и примется недовольно ворчать. Но не тут-то было. При виде Розы его лицо озаряется.

– Роза да Фаго! – восклицает он, распахивая ей объятья.

Моя крошечная пожилая гостья с радостным смехом исчезает в складках его огромного фартука.

– Пейо, познакомься, это Лиз и Нана.

Шеф насупливается, словно только сейчас заметил наше присутствие. Нас удостаивают лишь коротким кивком.

– Мы уже встречались.

Я готова к тому, что Роза продолжит нас представлять: «Она тоже шеф-повар! Вам будет о чем поговорить!» – но я все еще плохо ее знаю.

– Мы пришли пообедать.

По такому случаю она надела шелковую тунику, в которой выглядит суперсовременно, и соломенную шляпку с вишенками, придающую ей задорный вид. Рядом с ней и Наной в спортивном костюме цвета фуксии я похожа на служащую похоронной конторы.

Рыжеволосая Жердь усаживает нас. Медведь не дает себе труда поинтересоваться, чего именно мы желаем, и возвращается с тремя тарелками, от которых исходит изумительный аромат. Обжаренные улитки с помидорами, кровяной колбасой и мелко нарезанной чоризо. Все украшено крохотными белыми цветочками, названия которых я не знаю. Подача умело сымпровизирована и напоминает великолепную симфонию, расцветающую под поразительно изящными касаниями смычка. Во рту тают элегантные аккорды – кислинка, свежесть, сладость, и все способствует равновесию и гармонии с точностью, которая вызывает у меня все растущее удивление. Меня наверняка разыгрывают. Что такой кулинарный гений делает в этой Богом забытой дыре?

Рядом с нами устраиваются за столиком трое мужчин. Один из них долго, хмурясь, меня рассматривает, потом отворачивается. Такие же угрюмые, как сам хозяин, новые клиенты лишь подают ему знак, мотнув подбородком, а он кивает и приносит им те же блюда, что и нам. Те их благополучно выскребают, не произнося ни слова. Самый пожилой утирает рот и на несколько секунд исчезает внутри дома. По возвращении его ожидает кусок баскского пирога. Очевидно, шефа больше вдохновляют несладкие кушанья.

Это место меня заинтриговало. Что-то здесь кроется, это совершенно очевидно. Мы встречаемся взглядами с Розой – та наблюдает за мной. Она обладает деликатной тактичностью человека, который умеет слушать и молчать, когда разговоры излишни. И действительно, молчаливого присутствия старой дамы и Наны достаточно, чтобы я вновь обрела спокойствие. Впервые за долгое время мне хорошо. Даже мрачные голоса у меня в голове умолкли.

Я вздрагиваю от резкого автомобильного гудка. Темно-зеленый седан с правым рулем, спортивный и породистый, взвизгнув шинами, паркуется неподалеку. Англичанин? На заднем стекле с внутренней стороны карточка с эмблемой Французской коммунистической партии и коллекция плюшевых игрушек – тот признак безупречно дурного вкуса, с которым может сравниться лишь пара плюшевых игральных костей, подвешенных к зеркальцу заднего вида.

Трое мужланов едва приподнимают головы, ограничиваясь, как и в нашем случае, коротким кивком в сторону водителя. Рокочущий болид распахивается, выпуская наружу шестидесятилетнего щеголя в сливочном костюме наимоднейшего кроя, который приветствует сидящих на террасе, поднеся руку к полям своей шляпы-федоры. В руках у него трость с позолоченным набалдашником. Шикарный денди, достойно несущий свой возраст.

– Ты где там, Пейо! – кричит он, стягивая перчатки. – Не желаешь меня обнять?

Медведь, шаркая, вылезает из кухни и покорно позволяет себя облапать. Денди в шляпе пользуется этим, чтобы звонко поцеловать его в щеку.

– Я голоден как волк!

Он не спеша любуется видом, довольно вздыхает, потом поворачивается к нам. Его лицо светлеет. Я отмечаю золотистые глаза, не утратившие блеска, несмотря на лучики морщинок вокруг.

– Приветствую, Роза! – восклицает незнакомец.

Мне кажется, что она краснеет. Потом он подмигивает Нане.

Поцелуй руки, вежливое расшаркивание:

– Мсье Эчегойéн. К вашим услугам.

Он подтягивает стул и усаживается напротив нас. Завязывает на шее салфетку. Я слушаю, как он говорит, восхищаясь его представительностью. Странный персонаж. Все в нем не соответствует окружению. От него исходит неуловимая мягкость. Нетривиальный юмор, тонкий ум и чувство уместности вызывают симпатию. Уступая приятному послеобеденному оцепенению, я лениво слежу за их разговором, как вдруг он наклоняется ко мне.

– Вы мне понадобитесь.

Бальтазар

Она взяла меня за руку. От тепла ее тела по мне прошла дрожь.

– Этот парк такой огромный! – воскликнула она.

Я замер.

– Он еще красивее в лучах солнца, – ответил я и пригладил волосы, пытаясь хоть немного привести в порядок свою всклоченную шевелюру.

«Я попал в опасный переплет, но блеф – моя стихия», – сказал я себе, стараясь приободриться.

Перед нами особняк сиял тысячью огней. Мы поднялись по мраморным ступеням, ведущим на террасу. В высоком проеме застекленной двери развевались длинные белые занавеси. Словно призраки приветствовали нас.

– Похоже, это дом с привидениями, – шепнула она, словно читала мои мысли. – Легенда гласит, что маркизе больше ста лет и день она проводит запершись во тьме, погруженная в молочную ванну.

Это еще что за небылицы? Я улыбнулся, напустив на себя загадочный вид, будто был осведомлен лучше прочих.

Подошел официант и предложил каждому из нас бокал шампанского, который я принял, как мне казалось, со светской непринужденностью. В столовой оркестр наигрывал мелодию буги-вуги, с энтузиазмом подхваченную танцорами, которые подскакивали в такт и словно пытались потушить подошвами пожар. Платья взметались, руки тянулись друг к другу, тела сближались, чтобы тем вернее разойтись. От этого общества, столь же элегантного, сколь и распаленного, исходила невероятная радость жизни. Я пожалел, что не умею танцевать.

– Поднимемся наверх? – шаловливо предложила она, держа в руке бутылку шампанского.

Я заколебался. Одно дело – пробраться в дом и совсем другое – влезть без разрешения в личные покои маркизы. Я опасался столкнуться нос к носу с держимордой в фуражке, который преградил мне вход на виллу. Но платье с перьями уже летело вверх по лестнице. Над нами сверкала гигантская люстра. Толстый гранатовый ковер под ногами заглушал наши шаги и впитывал воду, сочащуюся из моих промокших мокасин.

Веселая красавица кинулась бегом по анфиладе с роскошью обставленных спален, гостиных и кабинетов. Повсюду – огромные картины, драпировки, бархат, расшитые подушки. Сочетание фантазии, безумия и поэзии. Весь декор был розовым – изысканно пепельного оттенка с вкраплениями мазков серо-голубого, нежно-зеленого и «неаполитанского» бледно-желтого. Мы неслись через все цвета неба, как два взъерошенных ребенка, которыми до сих пор оставались. Внезапно я замер, словно меня хватил удар.

– Кто вы?

На меня смотрела дама преклонных лет редкой элегантности в длинном черном платье, расшитом мелким жемчугом. Рыжеволосая красавица, запыхавшись, встала рядом со мной. Дама приподняла бровь, у меня же подкосились ноги. Внезапный шум заставил нас повернуть головы. Роми воспользовалась тем, что дама отвлеклась, схватила меня за руку и повела за собой к лестнице. Прикосновение ее теплой кожи подействовало на меня, как удар тока.

– Быстрее! – прошептала она.

Эта девушка бередила мне душу, но ради нее я готов был покорять горы. И даже достать с неба луну со звездами – пусть носит их вместо ожерелья.

Внизу труппа акробатов исполняла рискованные трюки, поощряемая возгласами гостей. Человеческая пирамида выросла уже до самого расписного потолка – небесно-голубого купола, усеянного облаками и достойного самых прекрасных венецианских дворцов. На террасе среди зрителей появились пожиратель огня, «человек-змея», жонглеры. Гости, явно под хмельком, со смехом переговаривались. Какой-то мужчина пристально посмотрел мне в глаза. Высокий, каштановые волосы средней длины, одет в белую тунику, на носу толстые очки в черепаховой оправе. Он поднес к губам длинный мундштук и улыбнулся мне. Роми заметила, как мы обменялись взглядами.