- -
- 100%
- +
Солнце клонилось к закату, окрашивая руины в багровые тона, когда к шатру Онегесия подошёл один из его помощников. Воин остановился у входа, тяжело дыша, будто сам воздух здесь давил на грудь, и, склонив голову, произнёс:
— Господин, мы нашли их.
Онегесий не шевельнулся. Он сидел на низком табурете, держа в руках кусок пергамента с давно выученными наизусть строками — донесением, в котором впервые говорилось о гибели мастеровых. Его пальцы слегка сжимали край бумаги, но лицо оставалось неподвижным, словно он уже заранее знал, что услышит.
— Приведите их, — тихо сказал он, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике.
Прошло ещё немного времени, и к шатру подвели группу римлян. Их руки были связаны за спиной, одежда изорвана, лица покрыты пылью и кровью, но в их взглядах ещё тлела искра гордости — та самая, что заставляла римских воинов держаться прямо даже перед лицом неминуемой гибели. Они тихо переговаривались между собой, не зная, какая участь их ждёт, и потому ещё надеялись, что смогут встретить смерть достойно. Позже они будут завидовать тем своим собратьям, что погибли в бою, под стенами города, с мечом в руке, а не здесь, в окружении врагов, лишённые даже права на последнее слово.
Онегесий поднялся и медленно подошёл к пленникам. Он не торопился, давая каждому мгновению растянуться, чтобы они успели прочувствовать весь ужас своего положения. Его взгляд скользил по лицам, останавливаясь на каждом, словно он пытался прочесть в них не только вину, но и воспоминания о том дне, когда они подняли руку на беззащитных мастеровых.
Наконец, он остановился напротив центуриона — того самого, чьё имя значилось в донесении как имя главного зачинщика расправы. Римлянин смотрел на гуннского полководца с пренебрежением, будто сам факт пленения не мог умалить его достоинства.
— Кто из них главный? — спросил Онегесий, не отводя взгляда от центуриона.
Из строя римлян вывели вперёд того самого военачальника. Он слегка пошатнулся, когда его толкнули вперёд, но тут же выпрямился, стараясь не показать слабости.
— Разденьте всех наголо! — приказал советник, и его голос прозвучал неожиданно спокойно, почти буднично, отчего приказ казался ещё более страшным.
Воины бросились выполнять распоряжение. Пленники пытались сопротивляться, но их силы были сломлены усталостью, голодом и ужасом. Через несколько минут они стояли перед Онегесием, дрожа от холода и страха, лишённые не только одежды, но и последней защиты — своего достоинства.
Только тогда советник подошёл ближе к центуриону. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах пылал холодный огонь, который не предвещал ничего хорошего. Он остановился в шаге от римлянина и, злобно прошипев, спросил:
— Чем тебе не угодили мои люди?
Центурион усмехнулся — эта усмешка была его последним щитом, последней попыткой сохранить хоть каплю гордости.
— Так это были твои посланники? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, добавил: — Если бы мы знали, что это ремесленники, посланные советником вождя гуннов, мы бы им отрезали ещё и руки.
Эти слова ударили Онегесия сильнее любого клинка. В них не было ни раскаяния, ни страха — только презрение к тем, кого римляне считали варварами, и уверенность в своей правоте. И именно эта уверенность, эта непоколебимая вера в собственное превосходство, заставила советника потерять последние остатки самообладания.
Он вытащил из чехла, висевшего на поясном ремне, кинжал — не парадное оружие, а простой, тяжёлый клинок, которым он пользовался в походах и на охоте. Лезвие блеснуло в угасающем свете дня, и в этот миг даже самые стойкие из пленников побледнели, понимая, что сейчас произойдёт нечто невообразимое.
Не говоря ни слова, Онегесий вонзил кинжал в бок центуриона и сделал длинный разрез, после чего, запустив туда руку, грубо вытащил из невольника селезёнку. Пленник взвыл от боли, его тело содрогнулось, и он повалился на бок, орошая землю кровью. Этот крик разорвал тишину лагеря, заставив даже опытных воинов на мгновение замереть.
Подняв над собой окровавленный орган, Онегесий громко закричал:
— Никто не уйдёт от справедливой кары! Да воздастся врагам нашим по их делам!
Затем он небрежно бросил добычу крутившимся поодаль диким собакам и, обведя взглядом своих помощников, произнёс:
— Накормите собак! Но не давайте быстро умирать римлянам. Пусть испытают такую боль, какую прежде не доводилось испытывать людям!
Его помощники бросились выполнять приказ, и вскоре окрестности шатра полководца Аттилы наполнились истошными криками умирающих. Эти звуки разносились по лагерю, проникая в самые дальние уголки, и даже закалённые в битвах воины невольно вздрагивали, слыша их. Для Онегесия же эти вопли были словно музыкой, услаждавшей его мстительный характер. В его сознании это была не жестокость, а справедливость — та самая справедливость, которую он так долго ждал и которую теперь вершил собственными руками.
До поздней ночи слышались эти крики, становясь всё слабее и слабее, пока не затихли совсем. Даже звери, привыкшие к виду крови и разрывающие добычу в клочья, на этот раз прятались в норы, с ужасом прислушиваясь к тому, что творили люди на древней земле, которую они считали обетованной. В ту ночь сама земля, казалось, стонала под тяжестью человеческой жестокости, напоминая, что есть пределы, переходить которые опасно не только для души, но и для самой истории, которая рано или поздно спросит с каждого за содеянное.
ГЛАВА 5
Стремительные события
После падения Аквилеи время словно сорвалось с цепи. Дни неслись вперёд с пугающей скоростью, и события накатывали одно за другим, как волны во время шторма — неумолимо, мощно, сметая любые попытки удержать хоть какое-то подобие порядка. Этого не ожидали ни в Риме, где сенаторы в тревоге переглядывались, не зная, кого винить в случившемся, ни даже в ставке великого хана, где привыкли к быстрым победам, но не к такому бешеному темпу завоеваний.
Онегесий, лично возглавивший передовые отряды гуннов, двигался вперёд с той холодной решимостью, которая рождалась не из слепой ярости, а из точного расчёта. За несколько недель он захватил всё левобережье реки По, словно сметая с доски фигуры противника одну за другой. Города сдавались или падали под натиском его отрядов, гарнизоны разбегались либо гибли, не успев даже осознать, что война уже пришла к их порогам. Он не тратил время на долгие осады там, где можно было взять крепость стремительным ударом, и не щадил тех, кто пытался сопротивляться.
Но у хорошо укреплённой крепости Павий он остановился. Объехав её по кругу, внимательно изучая стены, башни и подходы к ним, Онегесий понял: без помощи основного войска ему эту твердыню не взять. Крепость стояла на возвышении, её окружали глубокие рвы, а стены были сложены из массивных каменных блоков, способных выдержать даже самые мощные тараны. Ворота защищали тяжёлые решётки, а на стенах постоянно дежурили лучники и пращники. Это была не та крепость, которую можно было взять нахрапом. Здесь требовалась сила, расчёт и время — а времени у него почти не оставалось.
В начале августа четыреста пятьдесят второго года к городу подтянулась и основная часть гуннской армии. Лагерь разбили на равнине, и вскоре над степью поплыл запах дыма от костров, ржания коней и оружейной смазки — привычный, но от этого не менее тревожный запах войны. Аттила, как всегда, разбил свой походный шатёр в центре лагеря, чтобы каждый, кто приближался к ставке, чувствовал вес его власти.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.