- -
- 100%
- +
«Джан, скажи мне, почему ты такой противный и неприветливый?!»
Её слова, как град, обрушились на меня. Они были резкими, обвинительными, но в них была такая неприкрытая правда, что я не мог отмахнуться от них. Я почувствовал, как привычное равнодушие, моя верная броня, начинает давать трещины. Эта «загадочная» отстраненность, которую я так долго культивировал, вдруг показалась мне не силой, а убогой слабостью. И её вопрос, «или это потому, что я «не из его мира?», кольнул особенно остро, потому что где-то глубоко внутри я понимал, что это именно так. И именно это было моей ошибкой.
Тишина. Именно её я ожидал. Ожидал криков, обвинений, может быть, даже слез. Ожидал всего, кроме… этой тишины. Она была наполнена чем-то новым, чем-то, что ещё не успело обрести четких очертаний в моем сознании, словно туман, рассеивающийся под напором солнца.
Я замедлил шаг, затем остановился. Повернулся. Медленно. Я почувствовал её взгляд ещё раньше, чем увидел. Колючий, словно игла, пронзающий воздух, который я только что нарушил своим присутствием. Её образ, такой знакомый и в то же время внезапно изменившийся, запечатлелся в моей памяти. Её лицо. Эти горящие щёки, этот напряженный рот, сжатые кулаки. Она стояла, словно маленький, но решительный боец, готовый броситься в бой, защищая свою честь.
– Да, я к тебе!—прозвучал её голос. Звонкий, резкий. Гораздо громче, чем я мог ожидать. Я отметил это, как отмечаю каждый звук, каждое движение, которое нарушает мою привычную, выверенную до мелочей гармонию. Её голос, как вспышка света в полумраке, привлёк моё внимание, вырвав из привычной оболочки самообладания.
«Джан, скажи мне, почему ты такой противный и неприветливый?! Тебя что, родители не учили здороваться?! Или ты думаешь, что если ты… звезда… то тебе можно игнорировать всех вокруг и делать вид, что другие люди – пустое место?!»
Слова. Как пули. Они летели прямо в меня, без утайки, без колебаний. Я почувствовал их вес, их остроту. И что-то внутри меня… шевельнулось. Что-то, что я долго пытался усмирить, заморозить, спрятать как можно глубже. Её гнев, её обида – всё это было так… реально. Так живо. Это была не просто игра, не просто эмоции, которые можно было игнорировать. Это была обнаженная боль, и я был её виновником.
Я смотрел на неё. Её лицо не изменилось. Ни тени эмоции. Только легкое, еле заметное поднятие брови. Этот взгляд, который, кажется, проникал насквозь, но при этом оставался абсолютно пустым. Она была права. Я был отстранён. Я был груб. Я был… никем, по её мнению. И в её глазах я видел отражение этой грубости, этой неприкрытой отчуждённости, которую я так тщательно культивировал, как произведение искусства.
«Русская девчонка, что устроила скандал турецкой звезде в парке.» – пронеслось в её голове. Я почувствовал это. Не словами, а каким-то необъяснимым образом, словно вибрацией, идущей от её сердца. Я видел этот страх, эту неуверенность, эту обречённость. Её сердце колотилось, как загнанная птица, пойманная в ловушку собственной смелости. Она ждала возмездия, ждала унижения, ожидала, что я подтвержу все её худшие опасения.
И это было даже хуже, чем если бы она кричала. Это было… ничего. Полное, всепоглощающее ничего. Пустота, которая исходила от меня, была её самым страшным наказанием.
Я мог бы ответить. Мог бы сказать что-то резкое, что-то, что заставило бы её пожалеть о своей смелости. Мог бы подтвердить её слова, усилить её боль, закрыв дверь окончательно. Но я не сказал ничего. Просто смотрел. Смотрел так, будто видел впервые. Будто она была какой-то странной музейной экспозицией, которую я оценивал без всяких эмоций, каталогизируя её в своем сознании.
Но это было не так. Я оценивал её. Оценивал её смелость, её отчаяние, её ранимость. Оценивал ту боль, которую сам же причинил, и в этот момент она отражалась во мне, как зеркало. И в этот момент, стоя перед ней, я понял, что моя «загадочная» отстраненность – это не сила, а слабость. Это не защита, а тюрьма. Тюрьма, которую я сам себе построил, и ключ от которой у меня, кажется, был в руках.
Я сделал шаг вперёд. Один. Неуверенный, словно делал первый шаг по тонкому льду. Я чувствовал, как земля под моими ногами становится зыбкой, как рушатся привычные опоры. Она не отступила. Она стояла, как вкопанная, ожидая, что произойдет дальше, готовая принять любой исход.
– Джан?– её голос был тише. Спросил, с мольбой, с надеждой.
Я протянул руку. Не касаясь, просто остановил её в сантиметрах от её щеки. Я видел, как дрожат её пальцы. Видел, как её дыхание участилось, словно она пыталась удержать ускользающий воздух.
– Я…– начал я. Голос звучал хрипло, непривычно, словно долгое время не использовался. Я сделал глубокий вдох, пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли, словно птиц, которых я так долго держал в клетке.
«Я не хотел…»
Эти слова. Опять. Я говорил их, но они не несли прежнего смысла. Раньше это была лишь отговорка, способ избежать ответственности, маска, которую я надевал, чтобы скрыть истинное лицо. Сейчас – это было признание. Признание того, что я действительно причинил ей боль, и это осознание было болезненным.
—Ты… противный,– повторил я, но теперь в этом слове не было обвинения. Была констатация факта, принятие её слов. «И неприветливый. Ты права.»
Я увидел, как в её глазах что-то изменилось. Испуг сменился удивлением, а затем – слабым огоньком интереса. Она не ожидала такого. Никто никогда не ожидал. Для них я был непоколебимой скалой.
—Я… я не умею…– я замолчал, не зная, как закончить. Не умею быть другим. Не умею быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Эта мысль была настолько чуждой, что казалась абсурдной.
– Что ты не умеешь, Джан?– её голос снова стал твёрже, увереннее. Она снова обретала свою силу, видя, что я не отвечаю ударом на удар.
—Я не умею…– я посмотрел ей в глаза. В этот раз я видел не только гнев и обиду. Видел растерянность, словно она пыталась разгадать мою загадку. И что-то ещё… любопытство, смешанное с осторожностью. «…быть тем, кого ты видишь.»
Я не знаю, почему я сказал это. Это было неожиданно даже для меня самого. Я всегда старался быть тем, кем меня видели другие. Той звездой, кумиром, воплощением мечты, которое транслировалось с экрана. Но с ней… с ней было иначе. С ней я чувствовал себя… настоящим.
—А кем я тебя вижу?—спросила она, ещё более удивлённая, словно пыталась разглядеть меня под слоем льда.
– Ты видишь…– я запнулся, пытаясь подобрать слова, которые могли бы передать всю глубину моей внутренней борьбы. «Ты видишь грубого, высокомерного человека. Который не ценит никого, кроме себя.»
– А разве это не так?– её голос прозвучал с вызовом, но в нём уже не было той прежней резкости.
Я отрицательно покачал головой.
—Нет. Это не так,– я сделал ещё один шаг, теперь уже сократив дистанцию между нами до минимума. Её близость не пугала меня, а наоборот, успокаивала. «Это то, что я позволяю вам видеть. Это моя защита.»
– Защита от чего?– она смотрела на меня, как на загадку, которую ей хотелось разгадать.
– От… от боли,– я не мог произнести это слово без некоторой робости, без привычного уже чувства уязвимости. «От разочарований. От того, чтобы быть уязвимым.»
– Но ты же и так уязвим,– тихо сказала она. Её слова прозвучали как приговор, но приговор, вынесенный не с осуждением, а с пониманием. «Ты просто прячешься. А прятаться – это тоже боль, разве нет?»
Я ничего не ответил. Просто смотрел на неё. Её слова, как острые иглы, проникали сквозь мою броню, заставляя её трещать по швам. Она была права. Моя «защита» была моим самым большим проклятием, заставляющим меня чувствовать себя одиноким и изолированным.
– Когда я был… маленьким,– я начал говорить, словно погружаясь в прошлое, открывая старые, пыльные сундуки своих воспоминаний. «Мне говорили, что эмоции – это слабость. Что нельзя показывать, что ты чувствуешь. Потому что люди будут использовать это против тебя.»
Я видел, как её взгляд смягчается. Она слушала. Внимательно, не перебивая, словно боялась спугнуть хрупкое равновесие, которое между нами установилось.
– Я видел, как страдали мои родители. Из-за своих чувств. Из-за своей любви. Из-за своей… открытости,– я сжал кулаки, вспоминая картины прошлого. «Я решил, что никогда не буду таким. Я решил, что буду сильным. Что буду контролировать всё. Себя. Свой мир.»
—И ты стал звездой,– добавила она, её голос звучал почти с сочувствием.
—Да,– признался я. «Я стал звездой. Но внутри… внутри я остался тем же маленьким мальчиком, который боялся. Который боялся, что его предадут. Что его бросят.»
Я посмотрел на неё. Она стояла, не двигаясь. Не осуждая. Не смеясь. Просто слушая, впитывая каждое моё слово.
—И вот ты,– я указал на неё, словно на чудо. «Ты… ты другая. Ты не боишься. Ты говоришь то, что думаешь. Ты чувствуешь. И это… это меня пугает.»
– Но почему?– её голос был наполнен искренним недоумением, словно она не могла понять, как такая, казалось бы, простая вещь, как искренность, может кого-то пугать.
– Потому что ты… ты можешь причинить мне боль,– я говорил, словно признаваясь в грехе, словно произнося запретное заклинание. «Ты можешь увидеть меня настоящего. И… и отвергнуть.»
Она рассмеялась. Не зло, не едко. А искренне. Её смех был как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, освещая мой темный внутренний мир.
– Джан, ты думаешь, ты единственный, кто боится?– спросила она, утирая слезу. «Я тоже боюсь. Я боюсь сделать что-то не так. Боюсь показаться глупой. Боюсь, что меня отвергнут.»
Я смотрел на неё, пытаясь понять. Пытаясь поверить. Впервые в жизни я видел перед собой не объект восхищения или осуждения, а равного себе человека, со своими страхами и сомнениями.
– Но ты же… ты же не прячешься,– сказал я, указывая на её открытость.
– А зачем?– она пожала плечами. «Если я спрячусь, то никто меня не увидит. А я хочу, чтобы меня увидели. Хочу, чтобы меня поняли.»
– А я… я боюсь, что меня увидят,—признался я, осознавая всю глубину своего страха. «И не поймут. Или поймут, но… не примут.»
– Но ты же не узнаешь, если не попробуешь,– сказала она, её голос звучал как мудрое наставление.
Я смотрел на её лицо. На эти раскрасневшиеся щёки. На её горящие глаза. В них не было ни тени грубости, ни тени высокомерия. Только… жизнь. Искренняя, настоящая жизнь, которая так контрастировала с моим ледяным, искусственным миром.
– Я… я не знаю, как,– я снова замялся, чувствуя себя потерянным.
– Начни с малого,– предложила она. «Начни с того, чтобы здороваться. Не игнорировать.»
Я кивнул. Это было так просто. И так сложно. Это был первый шаг.
– И… перестань быть таким противным,– добавила она, с улыбкой, которая осветила её лицо.
Я улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время. И это была не та улыбка, которую я показывал публике, выверенная и фальшивая. Это была настоящая улыбка. Неуверенная, но искренняя.
– Я постараюсь,– сказал я. «Я обещаю, что постараюсь.»
Она кивнула. Её взгляд был мягче. В нём не было осуждения. Было понимание, и что-то ещё – надежда.
– Хорошо,– сказала она. «Это хороший старт.»
Я смотрел на неё, и в этот момент чувствовал не холод, не отстраненность. Чувствовал… тепло. Тепло, которое проникало в самые глубины моей души, растапливая вечный лед. Тепло, которое я так долго игнорировал, боясь его.
Глава 10 Тёплая ночь в Стамбуле: День рождения Актера
Стамбул дышал тёплым декабрьским вечером, пропитанным ароматами жасминового чая и свежеиспечённого хлеба. Воздух был мягким, словно город сам обнимал своих жителей. Я шла по мощёным улицам, наслаждаясь этим предвкушением, которое всегда рождалось в такие вечера. Приглашение от Альпа было простым: «Приходи вечером, отмечаем мой день рождения с командой». Слово «команда» уже многое значило.
Ресторан, выбранный Альпом, был уютным, без изысков, с низким освещением, создававшим интимную атмосферу. За окнами мелькали огни, а внутри разливался весёлый шум голосов и звон бокалов. Я сразу заметила Альпа – он стоял у большого стола, окружённый людьми, которые, казалось, были для него больше, чем просто коллеги. Он был центром притяжения, но без надменности, с той естественной харизмой, которая сделала его известным актёром.
Он заметил меня, и его улыбка, открытая и искренняя, заставила меня почувствовать себя желанной. Альп подошёл, его движение было лёгким, и он поцеловал меня в щёку – жест дружеский, но отчего-то в нём чувствовалась особая нежность.
– Аделина, ты пришла! – его голос был тёплым. – Я так рад.
– Конечно, – ответила я, улыбаясь. – С днём рождения, Альп.
– Спасибо, – он обнял меня за плечи, и я почувствовала тепло его ладони. – Проходи, все уже собрались.
За столом сидели операторы, гримёры, продюсеры – вся та семья, которая формируется на съёмках. И среди них, чуть в стороне, сидел Джан. Его взгляд нашёл мой, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое – лёгкая ирония, ожидание. Он кивнул мне, едва заметно приподняв уголки губ.
Я села рядом с Альпом. Он начал представлять меня тем, кого я ещё не знала.
– Это Аделина, – говорил он, и в его голосе звучала гордость.
Разговоры за столом были живыми. Они вспоминали забавные моменты со съёмок, обсуждали будущие проекты, но в основном просто смеялись и наслаждались перерывом. Было очевидно, что Альп для них не просто актёр, а друг и лидер. Его смех разносился по залу, заразительный и глубокий.
Джан не участвовал в общих шутках так активно, но его присутствие было ощутимым. Он слушал внимательно, иногда вставляя остроумное замечание. Мне всегда нравилось в нём это: он не стремился быть в центре внимания, но его слова всегда были весомы.
В какой-то момент Джан пересел поближе ко мне.
– Как ты? – спросил он тихо, его взгляд был внимательным. – Устала?
– Немного, – призналась я. – Много мыслей о будущем.
– Это хорошо, – он слегка улыбнулся.
Альп, тем временем, был занят, принимая поздравления. Он сиял от счастья, его глаза блестели, когда коллеги говорили о его таланте, его преданности работе, его добром сердце. В его искренности не было ни капли фальши.
Наконец, принесли торт. Свечи горели ярко, освещая его лицо золотистым светом. Джан поднялся, держа в руке бокал.
– За Альпа, – начал он, и его голос наполнил небольшое помещение. – За человека, который каждую роль не просто играет, а проживает. За того, кто умеет быть собой и в кадре, и вне его. За искренность, за талант, за умение вдохновлять не только нас, но и миллионы зрителей. Пусть этот год принесёт тебе столько же счастья, сколько ты даришь нам своей работой.
Команда дружно подхватила:
– За Альпа! – И зал наполнился аплодисментами и радостными криками.
Альп смущённо, но искренне поблагодарил всех. Он задул свечи, и ресторан вновь погрузился в тёплый полумрак и оживлённые беседы.
Время пролетело незаметно. Когда последние гости начали расходиться, Альп подошёл ко мне.
– Могу я проводить тебя до дома, Аделина? – спросил он, его взгляд был мягким и усталым, но полным заботы.
– Спасибо, Альп, но я хочу немного прогуляться, – ответила я. Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями.
– Я пойду в ту сторону, – прозвучал голос Джана. – Можем пойти вместе, если не против.
Мы втроём вышли на ночные улицы Стамбула. Воздух был прохладнее, но всё ещё мягким. Шли молча, слушая только отдалённый шум города и свои шаги. Мне нравилась эта тишина, она позволяла переварить всё, что произошло за вечер.
У метро, Альп снова обнял меня на прощание.
– Хорошего вечера, Аделина, – прошептал он. – Береги себя.
Джан ждал, пока Альп отойдёт. Когда мы остались вдвоём, он посмотрел на меня.
– Он хороший человек, – сказал Джан, и в его голосе не было ни зависти, ни осуждения, только констатация факта. – И талантливый актёр.
– Да, – согласилась я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. – Очень.
– А ты, – он сделал паузу, – ты тоже очень хорошая. Не теряй себя в этом водовороте.
Я улыбнулась ему, почувствовав, как его слова проникают глубоко.
– Спасибо, Джан. И тебе спокойной ночи.
Я пошла домой одна, но не чувствовала себя одинокой. В душе горел тёплый огонёк: от улыбки Альпа, от его искренней радости, от глубоких слов Джана. Этот вечер ничего не решил окончательно, но он осветил новую грань в моих отношениях с обоими мужчинами. Я увидела Альпа не только как актёра, но и как человека, глубоко любимого своей командой. И я снова почувствовала, как Джан видит меня насквозь, предлагая не просто поддержку, а понимание.
Ночная прогулка дала мне возможность переосмыслить. В Стамбуле, под мягким светом фонарей, я чувствовала себя на перепутье. Я знала, что история только начинается, и следующая глава, возможно, будет самой важной.
Глава 11: Утро в Стамбуле: Предчувствие Прощания
Тишина. Не абсолютная, конечно. В Стамбуле абсолютной тишины не бывает даже на рассвете. Но в моей вилле на холмах Бейкоза, с видом на Босфор, утренний покой был максимально приближен к ней. Лишь далекий гудок парома, крик чаек и приглушенный шум города, что медленно пробуждался внизу, нарушали его. Мой будильник, настроенный на пять утра, казался излишним. Я уже не спал. Это был не отдых, а скорее транзит между миром снов, где сценарии переплетались с реальностью, и жесткими требованиями нового дня – дня, который обещал не только славу, но и ее утомительный, давящий груз. Груз, от которого я хотел бы избавиться навсегда, оставив позади все, что с ним связано, все, что сделало меня Джаном Йылмазом.
Я открыл глаза и уставился в потолок, выложенный из необработанного дерева. На часах было 4:50. Еще десять минут до сигнала, но мозг уже включился в работу, прокручивая бесконечную пленку обязанностей, ожиданий, интервью, съемок, пресс-конференций. Пять лет назад я бы отдал всё за то, что имею сейчас: этот дом, эти виды, это имя. Джан Йылмаз. Фамилия, которая теперь красовалась на огромных билбордах по всей стране. Это имя было моей визитной карточкой, моим брендом, моим пропуском в мир роскоши и привилегий. Но сегодня эта фамилия казалась мне тяжелым панцирем, который я был обязан таскать на себе. Пару дней назад, проезжая мимо рекламного щита с моим лицом, я почувствовал не гордость, а отвращение. Это был не я. Это был образ, тщательно вылепленный индустрией, маска, которую я носил слишком долго. Я сел на кровати, запустив пальцы в волосы. В зеркале напротив отразился мужчина, которого мир знал как «героя боевиков», актера, достигшего вершины. А я видел лишь усталые глаза и натянутую маску на лице. Мой текущий, и, надеюсь, последний крупный проект, «Огонь и Честь», где я два часа экранного времени спасал красавицу из лап мафии, палил из всех видов оружия, эффектно страдал в замедленной съемке и произносил пафосные речи, возвел меня в ранг божества. И я ненавидел это. Ненавидел, потому что это было чуждо мне, потому что это не имело отношения ни к искусству, ни к моей душе, а лишь к коммерческой выгоде и отработанным клише. Я устал. Устал от того, что меня воспринимают как набор мышц и идеальную челюсть. Устал от того, что каждое мое движение фиксируется на камеры смартфонов, от постоянного взгляда миллионов, которые видели не меня, а свою фантазию. Устал от фальшивых улыбок на светских раутах, где каждый хочет откусить кусочек от твоего успеха, от твоей славы. Устал от бесконечного потока реплик, чужих жизней, которые я проживал на экране, пока моя собственная превращалась в серую, предсказуемую рутину, в череду обязательств, которые я не выбирал. Я хотел тишины. Я хотел перестать играть. Перестать быть актером. Я понял, что проблема не в какой-то конкретной роли или жанре, а в самой профессии, в постоянном притворстве, в отсутствии истинной свободы. Я поднялся и прошел к окну. Босфор мерцал в предрассветных сумерках, обещая новый, яркий день. Но для меня он нес лишь продолжение той же старой, надоевшей истории. Холодный воздух с террасы немного привел меня в чувство, но не смог прогнать ощущение глубокой, всепоглощающей усталости. Мое тело, вымуштрованное бесконечными тренировками для тех самых боевиков, ныло. Каждая мышца была результатом строгой дисциплины, но внутри я чувствовал себя выпотрошенным, пустым, словно манекен, который лишь ждет, когда его оденут в очередной костюм, чтобы потом его анимировали чужой волей. Холодный душ стал первым испытанием дня. Вода обжигала кожу, смывая остатки липких снов и тревожных мыслей, но не могла смыть чувство отвращения к этой жизни, к этому постоянному притворству. Я смотрел на свои руки и думал о том, сколько раз они держали бутафорское оружие, сколько раз они изображали страсть или ярость, сколько раз они взмахивали в
«героических» жестах. Больше не хочу. Я хочу строить что-то настоящее. Что-то, что останется после меня, что будет иметь реальный смысл, а не просто принесет временные кассовые сборы. Эта мысль, крамольная, давно зрела во мне. Что я буду делать, когда все это закончится? Когда я сам положу этому конец? После душа я натянул простые черные джинсы и свободную футболку. Никаких брендов, никаких кричащих логотипов. Дома я хотел быть просто человеком без фамилии, без роли, без обязательств перед многомиллионной аудиторией. На кухне я привычно заварил крепкий турецкий кофе. Его горький, насыщенный запах немного успокоил нервы. Овсянка с орехами казалась безвкусной, пресной, но я заставлял себя есть – мне нужны были силы для двенадцатичасовой смены, которую мне предстояло отработать. Смены, которую я отбывал, как срок, день за днем приближаясь к концу контракта, к гипотетическому моменту свободы.Зазвонил телефон. Селим, мой агент. Человек, который видел во мне не друга, не творческую личность, а высокоэффективный актив, который нужно постоянно монетизировать.
– Доброе утро, Джан! Ты готов к великим делам? – его голос звучал слишком бодро для шести утра, пропитанный неприкрытым энтузиазмом, который я давно перестал разделять.
– Мерхаба, Селим. Я готов к работе, – ответил я, стараясь не выдать свое раздражение. – О каких «делах» ты говоришь?
– Сегодня после смены у нас интервью для международного издания. Они хотят эксклюзив о том, как ты продолжаешь держать себя в такой форме для «Огня и Чести», о твоей преданности роли и зрителям! Это отличный пиар, Джан! Твой образ «идеального героя» нужно поддерживать!
– Я просто хочу перестать играть, Селим. Перестать быть актером в принципе. Без этого цирка. Без этих выдуманных историй о моей «преданности»тому, что мне давно неинтересно.
– Джан, что за разговоры? – голос Селима стал жестче, в нем появились нотки предупреждения. – Ты на пике! Ты понимаешь, сколько людей мечтают быть на твоем месте? Сколько контрактов у нас на руках? Сколько миллионов ты приносишь? Цирк оплачивает твои счета, дорогой. И твои мечты об «искусстве», которое ты можешь себе позволить после этих проектов. Это симбиоз. Ты не можешь просто взять и уйти. Ты несешь ответственность. За свою команду, за фанатов, за инвесторов. Будь на площадке вовремя. И не забудь улыбаться. Им нужна твоя улыбка, твой героизм.
Я положил трубку, даже не попрощавшись. «Улыбаться». Моя улыбка давно стала частью контракта, частью моей роли. И чем дальше, тем более фальшивой она казалась мне самому, отражая пустоту внутри. Я чувствовал себя не человеком, а продуктом, который должен хорошо выглядеть и исправно функционировать, чтобы приносить прибыль.
Схватив сумку со сценарием (ненавистным сценарием «Огня и Чести»), я вышел к машине. Мой черный Range Rover стоял во дворе как верный пес, еще один атрибут моего успеха, который я воспринимал как должное, без прежнего удовольствия. Я выехал со двора, направляясь в сторону Чаталджи, где располагалась студия. У меня было правило: перед съемками я всегда заезжал в небольшое придорожное кафе. Это было место, где меня почти не беспокоили. Островок нормальности перед тем, как я попаду в эпицентр съемочного хаоса, перед тем, как снова надену на себя эту проклятую маску и стану тем, кого хотят видеть миллионы, но не я сам.
Стамбул просыпался. Город наполнялся звуками и запахами. Я вел машину, погруженный в свои мысли. Я прокручивал в голове диалоги из «Огня и Чести» – героические фразы, обещания спасти мир, клятвы в вечной любви. Все это казалось мне пустым, надуманным, далеким от меня настоящего. В какой-то момент я понял, что даже этот побег в чужую роль не приносит облегчения. Он просто заменяет одну ложь другой, и я устал от обеих. Я припарковался в переулке у кафе, натянул кепку пониже и, поправив солнцезащитные очки, зашел внутрь. Запах свежего хлеба и кофе ударил в нос, казался единственным по-настоящему живым ощущением в это утро. Людей было немного, что меня устраивало. Я заказал свой крепкий турецкий кофе и сел за самый дальний столик, у окна, наблюдая за редкими прохожими. Я открыл сценарий, но буквы расплывались перед глазами. Мозг отказывался воспринимать чужие слова, написанные для персонажа, которого я презирал. Он требовал тишины, требовал покоя, требовал *моего* сценария, *моей* жизни. Я просто сидел, потягивая горький кофе, наблюдая за утренним городом, чувствуя себя невидимкой, что было редкостью и оттого особенно ценно.Просидев в кафе около получаса, я почувствовал, что теряю драгоценные минуты. Нужно ехать. Нужно надевать маску. Нужно начинать играть. Я допил кофе, его горечь оставила привкус сожаления на языке. Заплатив, я вышел, стараясь не поднимать головы, чтобы не привлечь внимания.На съемочную площадку я прибыл вовремя, но с ощущением, будто я уже отработал половину дня. Едва я вышел из машины, как меня тут же окружила привычная суета.