До-мажор. Повесть-матрёшка

It’s raining cats and dogs. Буквальный перевод с английского – идёт дождь из кошек и собак. Так англичане ругают очень сильный, как из ведра, ливень. Это одно из немногих выражений, что остались в моей памяти от изучения английского языка в колледже. Французскому, который я долбила в школе, будущих музыкантов не обучали, и мне был дан выбор – английский либо немецкий. Из двух зол мной был выбран язык Шекспира.

Я осторожно, как слепая, продвигалась на своей Зизи по запомнившейся мне дороге. С неба, неудержимым потоком летели кошки, собаки, молочные поросята и даже мерзкие упившееся прокуроры-следователи. Лобовое стекло заливало, и мне, по-хорошему, следовало остановиться где-нибудь на обочине и переждать это светопредставление. Но образ валяющегося в жидкой грязи, избитого и погибающего Тимура, всё время толкал меня вперёд, и если бы с неба вдруг стали падать слоны, я бы всё равно упорно ехала и ехала…

Дорога была пуста. Я уже два раза смоталась туда-сюда по участку, в кювете которого, предположительно, мог находиться Тимур, и отчаялась совершенно.

– Вот же до-мажор! – ругала я свою самонадеянность. – Где теперь его искать, в каком кювете… – было невозможно определить на залитой водой дороге, то место, напротив которого располагалась «Корчма». Уже ни на что не надеясь, я зашла на третий круг, и вдруг впереди, прямо из дождевых струй, возник пешеход. Он шёл, как пьяный. Его мотало из стороны в сторону, но человек упрямо брёл по обочине в сторону города. Это был Тимур.

Он с огромным трудом влез в машину и долго не мог закрыть дверь. С него текло, как будто это был не человек, а фрагмент тучи.

– Куда? – спросила я коротко.

– Не знаю… – с трудом проговорил он синими, как у покойника губами. Его всего трясло, хотя печка у Зизи работала на полную мощь, и в салоне от жары чуть ли не трещала обивка.

– Послушай, если ты мне расскажешь, что с тобой произошло, я пойму куда тебя везти.

Тимур медленно повернул ко мне свой страдальческий промокший облик и, стуча зубами, сказал: – Не лезь ты в это дело… – а потом добавил: – Домой нельзя… в кофейню тоже…

– Ну, вот… Теперь хотя бы понятно куда тебя везти не надо. – я врубила передачу, и Зизи помчала нас в совершенно определённом направлении. Тем более, что ливень заметно ослаб, как будто его основной задачей было препятствовать нашему с Тимуром воссоединению.

Пока Тимур согревался под горячим душем, я позвонила Вадиму.

– Привет господствующему среднему классу! – с ходу взяла я небрежный тон. – Слушай, Вадим… Я тут прониклась вашим городом и думаю остаться ещё на неделю.

– Ну, здОрово… – неуверенно среагировал он.

– Да, и ещё… Я под дождь попала. Одежда вся насквозь. Есть у тебя тут обогреватель одежду подсушить?

– Конечно, конечно… – обрадованно зачастил Вадим. – Там в третьей комнате. Она закрыта. Ключ под половичком, перед дверью. Я бы приехал, но сейчас занят немножко…

– А-а-а… Простынки кому-то меняешь? – посочувствовала я, стараясь укусить побольнее, чтобы у него ещё долго не возникало желания меня лицезреть.

– Какие тебе простынки?.. – тут же возмутился Вадим. – Да сама ты!.. Тоже мне дармоед с гитарой! Так… некогда мне тут с тобой болтать. Деньги на карту скинешь. Всё!

В большом зале, смежном с моей спальней, стоял диван. Перед ним я поставила электрический обогреватель. В запертой комнате-кладовке, в шкафах, кроме обогревателя, я обнаружила стопку постельного белья, подушки, одеяла, полотенца и просторный махровый халат жёлтого цвета.

Когда я вошла в ванную комнату, Тимур сидел под душем на корточках. Сквозь полупрозрачность занавески угадывалась его понурая съёжившаяся фигура.

– Живой?

– Да…

– Тут я тебе халат нашла. А «дольче гобаны» твои в стирку. Мы их на обогреватель повесим, думаю к утру высохнет. И хватит уже мокнуть. Вылазь давай. Я там аптечку с машины принесла – раны твои будем обрабатывать.

– Спасибо…

Брата у меня нет. Уход за отцом полностью осуществляла мама. Так что опыта контакта с мужскими вещами у меня не было. Поэтому я с интересом прислушивалась к самой себе. Вещей было по-летнему немного – трусы, носки, джинсы и футболка. Я брала их в руки с брезгливо-сакральным чувством. Как осквернённые реликвии. Ведь эта ткань касалась мужского тела, на которое я претендовала, как девственница.

С вполне понятным страхом, с неодолимой сексуальной любознательностью и с надеждой на взрывное плотское счастье, я смотрела на эти вещи, которые всё ещё хранили на себе следы мужской силы и неподконтрольных гормональных бурь… Смотрела, смотрела… а потом плюнула на всё это дело, да и постирала. В тазике! Руками! Подумаешь, раритет какой! Трусы, они и в Африке трусы.

Серьёзных травм оказалось две. На правом боку было огромное синее пятно, как будто туда ударили бревном. А на волосистой части головы был содран кусок кожи, и в этом месте зияла открытая рана, затянутая свежей корочкой. Заплывший глаз, мелкие синяки по всему телу, разбитые губы… – классифицировались мной уже, как незначительные травмы и содрогания моего девичьего организма не вызывали.

Мой опыт в травматологии ограничивался ободранными коленками из далёкого детства и листиками подорожника, прилепленными на кожу с помощью стерильной отроческой слюны. Я погуглила и принялась врачевать. Врачевать оказалось довольно просто. Первым делом надо было обезболить, затем принять антибиотики, обработать раны антисептиком и наложить повязку. Всё! Господи, как просто. И чему их там в мединститутах по семь лет учат?

К своей аптечке автолюбителя я прибавила коробку с медикаментами, которую нашла в комнате-кладовке. Тимур никакого сопротивления не оказывал, сидел вялый и, по-моему, хотел только одного: спать. Через десять минут пациент был напоен, обеззаражен и обработан. На все синяки я нанесла йодную сетку, и Тимур у меня получился просто загляденье – весь жёлтый, как экспонат с выставки авангарда.

Однажды мне пришлось побывать на подобном мероприятии, когда в восьмом классе ездила со школьной экскурсией в Питер. И я думаю, что Тимур произвёл бы там известное впечатление, если бы его поместили где-нибудь между скульптурами вертикально стоящего на хоботе слона и лежащего в фривольной позе, почему-то абсолютно синего Кинг-Конга с демонстративно золотыми гениталиями.

Самой драматичной оказалась травма головы. Гугл обозвал её скальпирующей раной, и чтобы её грамотно обработать требовалось, как минимум, выстричь волосы на манер тонзуры. Так называют выбритую макушку у католических священников.

– Брей налысо всю голову. – вяло повелел Тимур.

– Блин жалко… Сколько ты их выращивал… года три?

– Пять… Брей, плевать!

– Слушай… давай я аккуратно. Я знаю как. Потом продадим. У тебя они вон какие тяжёлые – грамм двести точно будет. Так что тысяч тридцать российских дублонов, считай в кармане!

– Делай, как знаешь…

Ножницы, из всё той же комнаты-кладовки, оказались тупыми, и со стрижкой я возилась не меньше получаса. Тимур, время от времени, впадал в анабиоз, но стойко держался в прямосидячем положении. Брить голову пришлось своими одноразовыми станками. Пену взяла в ванной комнате – остался там небольшой набор для утренних процедур от прежних постояльцев.

Череп у Тимура оказался аккуратным, без сократовских гениальных борозд, шишек и был овальным, как страусиное яйцо. Я залила рану перекисью. Она зашипела болью, полопалась мучительными пузырьками и отозвалась в моём сердце ощущением содранной кожи и обнажённых нервов, точно в таком же месте, только уже на моей влюблённой голове…

На следующий день Тимур с постели не встал. Его бил сухой раздирающий кашель и, вообще, вид он имел, чуть ли не предсмертный. Я здорово струсила и сразу поняла – мой номер шестнадцатый и врачей не просто так обучают в институтах по семь лет. Но надо было что-то делать. В больницу ему нельзя, там сразу стуканут в полицию. Сама же я, со своей терапией подорожника и Гуглом, быстро доведу его до могилы.

Только один человек в этом городе мог мне помочь, и ему одному я могла довериться. Потому что, ну, не может чел с такой прямой спиной и с высокомерно поджатыми губами оказаться доносчиком. Аристократизм и подлость – вещи несовместные. Я позвонила Луизе Генриховне.

Она долго не брала трубку, и я два раза перезванивала. На третий раз Луиза Генриховна отозвалась, но таким больным и слабым голосом, что я засомневалась – а гуманно ли грузить проблемами человека, которому самому, хоть «скорую» вызывай. Тем не менее я попробовала. Вышло не очень. Из моих панических уст пролился какой-то сумбурный лепет-триллер. Но Луиза Генриховна быстро разобралась в моей бредятине.

– Так, во-первых, успокойся. Сalmer-toi, mon enfant… – произнесла она неожиданно окрепшим учительским голосом. – Мы всё сделаем по-человечески, по правилам и нас ждёт успех! Значит так… У меня только один, но основополагающий вопрос: – У тебя есть деньги?

– Есть… Тысяч сорок и ещё тридцать, если волосы продать.

– Какие волосы? – опешила Луиза Генриховна. Я объяснила.

– Хорошо… Диктуй адрес и жди врача. Компетентность и конфиденциальность гарантируются, даже не сомневайся. Только не торгуйся. Она этого не любит.

Через полчаса у калитки моего домика остановилось такси. Из него вышло крохотное человеческое создание лет восьмидесяти, в немыслимой винтажной шляпке с широкими полями. Создание было разодето в радикальные цвета скорой помощи: шляпка белая, белое же длинное платье в пол, с рюшами и с огромными оттопыренными карманами по бокам; и как выстрел в сердце – небольшой, цвета артериальной крови ридикюль на высохшей морщинистой руке, а на ногах ярко-алые кеды.

– Старуха Шапокляк! – пронеслось у меня в голове. И, действительно, вся она была какая-то колючая, востроносенькая, с гримасой ядовитой желчной иронии на узком мультяшном лице.

Старушка вошла в прихожую и, держа перед собой дряблыми лапками кровяной ридикюль, представилась: – Меня зовут Берта Самуиловна Фельдшер.

– Фельдшер? – растерялась я. – Но Луиза Генриховна обещала врача.

– Фельдшер – это не квалификационный уровень, а моя фамилия. – старушка разрезала меня острым взглядом и, рассмотрев моего внутреннего дебила, снисходительно добавила: – Бывают такие говорящие фамилии… еврейские. Не всем же быть Сидоровыми.

– Извините… – промямлила я. – Проходите, пожалуйста.

Но Берта Самуиловна не тронулась с места. Она вздохнула и, глядя мне в душу, сказала: – Для начала покончим с вопросами меркантильными. Вызов на дом, меня, как специалиста, обойдётся вам, деточка, в две тысячи рублей. Затем мои передвижения по городу на такси, лекарства, шприцы, анализы… оплачиваете, соответственно, тоже вы. Изустные выражения благодарности, уважения и восхищения – приветствуются.

– Конечно… – ответила дебил Катя и покорно пригласила врача пройти, наконец, к пациенту.

Тимур уже сидел на диване и сотрясался от кашля. Эти невольные движения отдавали ему в правый бок и заставляли мучительно морщиться. Он осторожно, обеими руками держал свою боль и смотрел на меня чужими осуждающими глазами. Стало очевидно, что я ему никто и звать меня Третья Снизу. – И, вообще… – огорчилась я. – Придумала себе возлюбленного на ровном месте, хотя видела его всего лишь три раза! Да и то, при очччень невыгодных для возникновения нежных чувств обстоятельствах.

Берта Самуиловна уселась перед диваном и щёлкнула ридикюлем. Оттуда она выудила стетоскоп, который сразу сунула себе в уши, и маленькую металлическую фляжечку. Сделав из неё пару хороших глотков, Берта Самуиловна прикрыла глаза, показывая то ли крепость, то ли вкус напитка. Затем она посмотрела на меня и сказала: – Вы наверное подумали, что я алкоголичка? И абсолютно верно подумали. Кстати, у ацтеков алкоголь разрешалось употреблять только по достижении семидесяти лет. Так что, с точки зрения ацтеков, ЗОЖ я соблюдаю. – она спрятала фляжку и, как мне показалось, невнимательно прослушала Тимура стетоскопом.

– Кто это его так? – спросила Берта Самуиловна, указывая на истерзанное тело пациента.

– Оборотни в погонах. – угрюмо ответила я.

– Ммм… Значит в живых оставлять не планировали. Они обычно побои тщательно маскируют и следов, практически, не оставляют. – она указала на огромный синяк на правом боку, который из-за йодной сетки перекрасился в зловещий сине-зелёный цвет, и заявила: – Вот это может быть опасным. Так что одеваемся, в машину и на рентген.

– А-а-а… вввдруг… если… кто-то в полицию?.. – забуксовала я.

– Вы меня оскорбляете своим недоверием. – презрительно среагировала Берта Самуиловна. – Мои люди – все, как на подбор. Чистокровные евреи. Единственная нация, которой ещё можно в наше время доверять. Сунешь тысячу сверху и будут молчать даже в гестапо.

У меня прям камень с плеч свалился, потому что её безапелляционный тон сразу дал понять, кто теперь будет нести ответственность за жизнь и здоровье Тимура. Мне стало очевидно, что нести ответственность, подписывать исторически значимые документы, скакать впереди бешено летящего эскадрона и, махая свистящей голубой шашкой, обращать в бегство супостата… на всё это Берта Самуиловна была рождена и пригодна, не взирая на субтильность. Я в этом процессе тоже, видимо должна была участвовать, но уже в статусе волонтёра Подай-Принеси.

Берта Самуиловна тут же позвонила какой-то Лии Сигизмундовне, произнесла в трубку кодовое слово, и мы помчались в подпольный рентгенкабинет. Тимура я замаскировала своей бордовой «толстовкой» с капюшоном, и он перестал блестеть бритым черепом, привлекая к себе внимание. «Подпольный» рентгенкабинет был расположен в обыкновенной поликлинике, и пожилая прокуренная женщина с короткой стрижкой сообщила нам, что ни перелома рёбер, ни трещины у Тимура нет и никогда не было. Я выдохнула. Но тут же напряглась. Небольшое, еле заметное затемнение в лёгких грозило пневмонией.