Жизнь и необычайные приключения менеджера Володи Бойновича, или Америка 2043

Он раскраснелся, заходил по хижине быстрее, и, потеряв нить разговора, внезапно остановился.

–Зачем я это начал говорить – не помнишь? – спросил он меня. – Да, старею. И эта ваша русская водка… Если бы не она – я бы давно умер от лихорадки. А теперь умру от цирроза. Забавно, не так ли! А! Вспомнил! – Он хлопнул себя по потному лбу. – Вас не выпустят живыми! Есть приказ. Все, кто строит эту крепость – должны в итоге умереть. Это секретный объект… Секретный…Ха-ха! Над ним висит дюжина спутников из России и Индии. Мексиканцы его фотографируют с кораблей на мобильники, а потом отправляют снимки в Мехико или выкладывают в сети. Идиоты! Они решили, что, построив новый Гибралтар, они снова станут хозяевами в Калифорнии! Только забыли, что на дворе уже не восемнадцатый век! Рим сгнил изнутри! Мне пора идти. Тут тоже назревают события, так что ещё неизвестно, кто из нас вперёд сдохнет. Всё что я могу для тебя сделать – это подарить тебе вот эту штуковину. Но только с условием, что ты ей не воспользуешься здесь и сейчас. Честно говоря, я не думаю, что она тебе поможет. Из тебя агент КГБ, как из негра – президент. Но я буду знать, что помог хоть кому-то. Может, мне это зачтётся там! – он показал пальцев в потолок, потом открыл ящик стола и положил передо мной небольшой блестящий револьвер.

Ствол какого-то немаленького калибра у того был не то, что короткий – его вообще почти не было. В глаза бросалась удобная обрезиненная рукоять, гладкий снаружи барабан на шесть патронов с гравировкой «327 federal», и надпись на толстеньком обрубке ствола: «Ruger. Alaska». Из хромированного ствола торчала чёрная мушка. Машинка была проста, как кочерыжка, и от неё исходило излучение смерти. Именно такая мысль первой посетила мою голову при виде этой штуки. Она была проста, красива, и излучала смерть.

–Ты похож на моего сына. Тоже был неуклюжий, неприспособленный, но добрый и как бы немного не от мира сего. Жил только в компьютере. Его убили мексиканцы. Давно. Пистолет тебе пригодится, скорее всего, лишь для того, чтобы пустить пулю себе в лоб. Поверь на слово: иногда это лучше, чем гнить заживо и превращаться в дерьмо. Патронов в запас не даю. У меня таких длинных нет, да тебе и одного хватит. Спрячь и никому не показывай! – он достал небольшую кобуру и положил рядом с револьвером. – Повесь под костюм. Он на тебе уже мешком сидит, места достаточно, а обыскивать вас не будут. Твои документы останутся здесь. Удачи, мертвец!

Он помог мне прицепить кобуру под левую руку, сверху я надел олимпийку. Бэнкс развернул меня лицом к выходу и легонько подтолкнул. Я молча вышел на воздух. Конвой отвёл меня обратно в барак. Про ствол я никому ничего не сказал, уснул рано, а на другое утро нас разбудили затемно: за нами пришёл теплоход.

После завтрака нас построили в колонну по четыре и повели пешком к берегу по той дороге, по которой я приехал сюда в клетке три недели назад. Сначала шагали в гору, потом вышли на плоскую вершину, полюбовались восходом солнца над океаном (Описывать подобное зрелище невозможно, надо видеть этот огромный шар и его отражение в бесконечном ровном океане, плавно переходящие одно в другое.) и пошли под гору. Конвой – человек двадцать автоматчиков – шли по бокам колонны, стараясь близко не приближаться к вонючей толпе в сотню голов. Когда окончательно рассвело, я оглянулся в хвост колонны и увидел, что последняя четвёрка – это незнакомые белые упитанные парни в относительно целой одежде, относительно чистые, сильно уставшие и испуганные. В этот момент я почувствовал себя сильнее их! Пожалуй, впервые в жизни я был сильнее кого-то хотя бы духом! Я был битый, похудевший, лохматый, с друзьями и пистолетом. Я знал, что ждёт меня впереди: ничего хорошего! Смерть без вариантов. Но я это знал, а они, судя по всему – нет. Им было что терять, а меня уже окрестили мертвецом, и от этого становилось легче. Они проживали каждый день отпущенной им жизни, а я отвоёвывал этот день у смерти. У нас с матросами счёт шёл в другую сторону. Я шёл, перепрыгивая через ямы на дороге, смотрел на море впереди, на корабль у берега, на солнце, встававшее почти за спиной – и всё, чего хотел – не отстать, как те четверо, не сломать строй. Была ещё мысль – шмальнуть в конвойного, и я даже присмотрел – в которого. Вон в того, с усиками, чуть постарше меня, без креста на шее и эмоций – в глазах. Но я прекрасно понимал, что это будет полная глупость, да и Бэнкс попросил: не здесь. Значит, подождём. Осознание того, что можешь в любую минуту лишить жизни кого захочешь, придала мне веса в собственных глазах. И я смотрел на конвой уже не как кролик на удава, а чуть ли не наоборот. «Надо подумать над этим. Времени будет достаточно!» – решил я, подходя к берегу.

Часть четвёртая

У берега, зашвартовавшись носами в бурый песок, стояли три больших угрюмых катера. («Полный кал и утюги по сравнению с астраханскими или енисейскими! Коптят, трещат, в волну зарываются, старые. Сделаны – абы как» – Сразу подумалось.) Нас запихали внутрь утюгов и в два приёма отвезли на корабль. Это оказался какой-то видавший лучшие времена рудовоз. Нас согнали в открытый трюм, в котором оставалось на дне ещё на вершок светлого сырого песка. Трап убрали, и мы без всякой команды расселись по привычке по четырём углам, как в бараке. Только японцы пришли к нам, поклонились и попросили их пустить. Мы пустили. А четверо русских сели между нами и китайцами особняком. Корабль прогудел, потом дёрнулся. Загрохотали цепи, зашумела вода за бортом. По разные стороны ямы на треногах стояли два пулемёта, около которых торчали солдаты. Курили, ковыряли в носу, слушали радио, смотрели на пролетающих рядом с кораблём птиц и занимались другими не менее полезными делами. На нас они смотрели редко. Выпрыгнуть из пятиметровой ямы мы бы всё равно не могли, а если бы даже выпрыгнули, то на мостике стояли ещё мужики в банданах, костюмах полувоенного образца, обвешанные оружием, как новогодние ёлки – игрушками.

В обед нам опустили коробки с бананами, сухарями, и ещё какой-то вяленой сладкой ерундой, которую хранили, видимо, без соблюдения ГОСТа. Спрессованная ерунда была местами погрызена мышами, местами посыпана песком, а местами в ней шевелилось что-то бело-жёлтое. Ещё опустили бочку с водой и предупредили, чтоб сильно не тратили: больше воды не будет. Сколько времени нам придётся плыть – не уточнили. Но наши моряки сказали, что расстояние примерно четыре тысячи, если брать в моих любимых километрах, судно такого класса пройдёт примерно дня за четыре, максимум – пять.

Четверо русских в первый день ничего из того, что было предложено, есть не стали. Мы пытались с ними заговорить, но парни были жутко подавлены, в ответ только кивали головами и махали руками. Мексиканцы каким-то образом потихоньку общались с китайцами. Делали они это незаметно для охраны, что-то маячили на пальцах и перебрасывались на испанском, из чего я сделал вывод, что китайцы – точно из своего КГБ. На острове я не замечал, что они понимают по-испански.

Мы покачали пресс, поотжимались на кулаках от песка, побили друг друга по пузам, но без махача, а так, в качестве лёгкого спарринга. Под ретирадное место отгородили коробками из-под бананов тройку квадратных метров вдоль борта, благо, трюм был раза в два больше по площади, чем наш ангар. Пробросил дождик, вечерело, корабль раскачивало на продольной волне. Сергей и ещё пара наших подошли к четверым отщепенцам и долго о чём-то говорили. Всё было тихо и мирно. Все кивали головами, обсуждая что-то, как давние знакомые. Потом наши вернулись, и Сергей тихо сказал, садясь на своё место:

–Ссуки грёбаные! Это они порт в Находке облапошили. Они там владельцами были, пятеро сынков начальских. Потом бабки со счетов – тю-тю, дарования юные – тю-тю, а вот их родню, кажись, тормознуть успели. Про них ещё два месяца назад по радио передавали. Чего людям не хватало? Статья-то расстрельная! Удавить их по-тихому, что ли? Или всё одно скоро сдохнут? Они, оказывается, бабки перевели в какой-то банк в Гонолулу и сюда припёрлись их обналичить. Один сразу обналичился, прям на пляже. И остальным недолго осталось.

Мы плыли четверо с половиной суток. На третий день попали в шторм. Погода резко испортилась, небо потемнело, началась болтанка. Нас быстро задраили сверху непроницаемой переборкой, и почти сутки мы мотались по песку в полной темноте, каждую минуту ожидая, что корабль уйдёт на дно. Нас поднимало на гребень, держало там пару секунд, потом рушило в бездну. Было слышно, как сверху через корабль перехлёстывает волна, на нас лились струйки воды, но посудина каждый раз выныривала, и так продолжалось бесконечно. Даже наши матросики блевали, стонали, молились и матерились, бились головами друг о друга и о переборку. Хорошо, что под ногами был песок!

К нам прибило несколько мексиканцев, а японцев прибило к отхожему месту. Этим парням как-то не везло по жизни. С одним латиносом мы летали чуть ли ни в обнимку несколько часов. Пытались оттолкнуться, но на следующей волне вновь хватались друг за дружку, словно сила гравитации между нами внезапно возросла тысячекратно. Он поддерживал меня, я – его, оба молились своим богам, стонали и плакали. Я несколько раз сильно ударился головой и спиной о борт и бочку из-под воды, и несколько раз приземлялся на кого-то, кто уже не двигался, зарывшись лицом в песчано-водяную кашу. Было душно. Хотелось пить. Время тянулось как жвачка. После нескольких часов взлётов и падений я нащупал пистолет под рукой и решил, что если начнём тонуть – сразу пущу себе пулю. Только не в лоб. В лоб – это, наверно, неприятно. В сердце. Но ствол не пригодился. Через бесконечное количество времени качка стала уменьшаться, потом заскрипели канаты, ржаво лязгнул люк, и мы увидели хмурое небо, с которого лился несильный дождик. Мы поглядели вокруг, друг на дружку – и ужаснулись. Из песка торчали руки, ноги, головы. У засыпанных людей не было сил выбраться даже из-под двадцатисантиметрового слоя мокрого песка вперемежку с дерьмом, финиками и рваной одеждой. Я сел, опершись спиной в борт и вытянув ноги. Перед глазами всё дёргалось и плыло. Разглядел наверху пулемёт, но рядом с ним никого не было. Дальше на мостике стояли, как прибитые, двое в банданах. Этим всё нипочём! В стекле кто-то маячил у штурвала. Песок местами шевелился, по нему ползали и из-под него выбирались сами или с посторонней помощью. Некоторые тела не шевелились. Я смотрел на этот кошмар, а в голове было только одно: неужели кончилось? Неужели я жив? Мексиканец лежал рядом на спине, сложив руки перед лицом и что-то шептал, глядя в небо. Лицо у него было всё в крови. Я поднял его голову и понял, что у парня разбит нос. Дождь разбавлял красное до оранжевого и смывал на некогда белую рубаху мексиканца. Тот был примерно моего возраста, худой, с наколками в виде какого-то орнамента на лице.

–Прорвались! – громко сказал я ему. – Бог – не Яшка! Узрел, что нам тяжко. (Так иногда говорила Анфиса Васильевна, наш классный руководитель в школе.)

–Тячко. Узрэ. Товарищ. Русски – да. Помоч. Янки нет. Моска и Мексико – дружба. Хорошо! – и он на четвереньках поковылял к своим.

Из наших погибли трое. Я не запомнил их имён. Рядом с ними мы откопали трупы двух мексиканцев. Ещё троих латиносов нашли в разных местах трюма. Трупы четырёх господ из Находки валялись около китайцев. Китайцы показали нам, чтоб мы тащили их к себе. Китаец умер один. Японцев – двое.

Ко мне подошёл один наш, из Киева, и сказал:

–Пошли за хлопцами. Пидмагни трохи.

Мы перетащили находкинских бизнесменов ближе к своему углу, но отдельно от матросиков. Я тащил за ноги, а Микола – за плечи. Я впервые не то что тащил труп – впервые его видел! Ощущения были странные. Конечно, страшно, неприятно, но если бы мне предложили описать свои чувства в двух словах – я бы сказал, что это – радость оттого, что тащу я, а не меня, и – любопытство. То же любопытство, с которым я смотрел на ночное безлунное небо. Почему человек, который только что дышал – не дышит? Почему живому надо всего и побольше, а как умер – ничего не надо? Почему он умер, а я – нет? Кто вдыхает жизнь в человека, и куда она потом исчезает? Или не исчезает? Почему в американских фильмах главный герой всегда белый и живой, а второстепенный – негр и умирает? А в жизни тогда кто – главный, а кто – второстепенный?

Я вглядывался в лица одного, другого, смотрел на грудь, на живот, пытаясь уловить привычное движение диафрагмы. Нет, грудь не вздымалась, а лица… Лица запрокидывались, были синими, с кровью в носу и пятнами на щеках и горле. Я вопросительно глянул на Миколу и, насмелившись, спросил:

–Интересно, а чё наши матросы – бледные, а эти – синие?

–Бывает! – протянул хохол, секунду подумав, потом снял с одного из трупов рубаху и прикрыл ею сразу все лица. – Холодно. Вот и посинели.

Я глянул на Миколу и вдруг заржал. Впервые за почти два месяца моего идиотского путешествия мне стало смешно, причём в тот момент, когда я перетаскивал труп! Микола глянул на меня, покачал головой, но промолчал. Из его бороды сыпался песок, от тельняшки осталась только верхняя половина. Руки, все в синих якорях, русалках, куполах и звёздах, были по локоть в ссадинах и царапинах. Хотя, я от него не сильно отличался: тоже весь в песке, рванине, синяках и здоровенной шишкой на затылке.

–Пошли, седой, воду примем! – сказал он мне через минуту, увидев, как в трюм солдаты спускают новую бочку с водой.

Предыдущая лежала на боку посреди трюма.

Китайцы сели вокруг своего покойника, мексиканцы – вокруг своих. Мы помогли японцам перетащить их товарищей ближе к борту, а сами выстроились около трёх своих погибших. Старпом прочёл молитву. Все громко сказали: «Вечная память!». Через час нам опустили краном большую сеть для погрузки мешков и крикнули, чтобы трупы грузили в неё. Мы глянули на старпома. Тот поиграл желваками и приказал:

–Потащили! Жара стоит. Долго их тут нельзя. Моряка морю отдать не грешно.

В сетке стояли две коробки с какими-то объедками. Мы вытащили коробки, положили на их место своих трёх, находкинских, и двух японцев. Двоих оставшихся можно было тоже класть рядом. Они не могли ни стоять, ни толком даже сидеть. В каждом оставалось килограмм по сорок. Мексиканцы положили своих, китайцы – своих, но уже почему-то троих. Итого – семнадцать тел поднялись в воздух, сваливаясь друг на дружку, кран развернулся и с высоты метров пяти с противным плеском высыпал груз за борт. Вот и все похороны.

Вечерело. Мы сидели без сил кто где, подставив лица под мелкий тёплый дождик. Я перебрался поближе к хохлу и спросил:

–Микола, а тяжело убивать человека? Ты мне расскажи, а я тебе скажу, почему я задал тебе этот вопрос!

Вообще, Микола Понидилок выглядел так, что если бы вы захотели узнать, как убить человека, а перед вами сидела сотня отпетых уголовников, то вы со своей проблемой подошли бы именно к Миколе. Худющий, жилистый, косматый, с глубоко посаженными глазами, огромными клешнями синих от наколок рук – это был образчик не насильника или грабителя, а палача. Поэтому я решил проконсультироваться именно у него на тему – как застрелить человека. Я подумал, что раз мы – одна команда, то бежать в одиночку мне будет некрасиво, да и, скорее всего, нереально. Но и говорить всем о том, что у меня ствол, я почему-то не хотел. Скажут: отдай, мальчик, нам виднее, как его применить! Может, оно и виднее, но расставаться с такой игрушкой я категорически не желал. А то, что мы попытаемся сбежать, было уже давно понятно. Раз есть прямой приказ – живыми нас не отпускать, то и теряем мы немного.

Микола, казалось, дремал в позе покойника, сложив руки на груди. Он приоткрыл один глаз, глянул на меня, потом по сторонам, и сказал просто:

–Как два пальца растереть.

Я, приготовившись к долгой философской беседе, был немного ошарашен.

–А как научиться убивать? Ведь мы, если побег устроим, надо же конвоиров будет – того!

–Мы их – того, они нас – того. Из автомата. Не забивай голову!

–У меня пистолет есть. В нём шесть патронов.

Я думал, что он сейчас подпрыгнет и скажет чёнить типа: «Уау!» или «Да ты нас всех спас, братан!» А он только сказал:

–Иди, по китайцам пошмаляй, потренируйся! Их и так уже два миллиарда! – и захрапел.

Я тоже был измотан так, что лёг рядом и тут же забылся. Даже запамятовал спросить: почему он днём назвал меня – седой? Подумалось только, что лежу-то на песчаном пляже! А мог бы сидеть дома. А вот что лучше – увидеть такое и умереть, или прожить долгую жизнь боёба – так до конца и не определил.

После этого мы плыли ещё почти сутки. Доели какую-то дрянь из коробок. Самое съедобное, что там было – это огромные жёлтые безвкусные яблоки. Народ просто валялся без сил на песке. Нам было уже не до тренировок, а пара оставшихся японцев легли рядышком и больше не вставали. И когда мы прибыли в порт, то все поднялись по трапу, и пошли под конвоем в город, а два худеньких тела в синих костюмах так и остались лежать на дне плавучего песчаного кладбища.

Часть пятая

Забавные всё-таки ощущения: после постоянно качающейся палубы идти по твёрдой земле! Уже вечерело, но было по-прежнему душно. Нас построили в колонну по четыре и повели прочь от берега. Колонна наша оказалась на четыре шеренги короче, чем пять дней назад. Народ шёл спотыкаясь, широко расставляя ноги, держась друг за друга. Со стороны, наверно, это выглядело, как шествие пьяниц и нищих. Я успел разглядеть, что высадили нас на небольшой полуостров, возвышающийся над водой на какой-то метр. Со всех сторон вода, дальше ещё один полуостров, а вот ещё дальше… Когда вестибулярный аппарат немного привык к отсутствию качки и мы смогли смотреть не только под ноги, но и в стороны, то постепенно разглядели огромный красивейший мост с соседнего полуострова до материка. На материке стояли небоскрёбы, перед ними простирался залив с песчаным пляжем, а за небоскрёбами в дымке проступали горы. Город тянулся до самых гор, теряя этажность и прорастая пальмами. Красота была, конечно, сказочная. Хотя, продвигаясь вглубь полуострова, я понял, что и на этом пляже красоток не найду. По всей длине залива Сан-Диего, сколько хватало глаз, возвышались ангары, в воду на сотни метров выдавались пирсы, около которых стояли разномастные корабли и гидросамолёты. Было несколько военных кораблей типа наших эсминцев, два десантных, но в основном разгружались различные сухогрузы и контейнеровозы, а в океане, на горизонте, я разглядел силуэт авианосца и пары кораблей помельче. Гидросамолёты были разные. Я насчитал два больших военных с плоскими тарелками локаторов на голове и штук шесть пассажирских, мест примерно на пятнадцать. И весь пляж был завален обломками досок, заставлен бочками и ящиками, туда-сюда ездили машины, над контейнеровозами трудились портовые краны, в сторонке пыхтел тепловоз. Картина сильно напоминала родной порт Владивостока. Только мост у нас прямой, а здешний изогнут горбом. Была ещё какая-то существенная разница, но уловить её я пока не мог.

Мы с интересом разглядывали окрестности. Кто-то дальнозоркий из наших, сощурившись, сообщил, что в небоскрёбах многие окна выбиты, и вообще, выглядят они изрядно потрёпанными.

Мексиканцы оживлённо показывали руками куда-то в сторону залива и улыбались. Как сказал шедший рядом старпом – там недалеко была их Мексика. Не знаю почему, но я порадовался за мексиканцев. Близость родного дома всегда ободряет, придаёт силы! Их наверняка отпустят через месяц-другой. А вот нас – вряд ли. Нам надо будет прорываться через кордоны, автоматчиков и колючку. И вряд ли у нас это получится.

Я ощупал револьвер, ещё раз оглядел порт, тянувшийся по всей длине кишкообразного залива до самого горизонта, и понял, в чём разница. Во Владивостоке порт работает в обычном режиме. А тут – аврал. На этом пляже не должны стоять джипы, а солдаты вместе с гражданскими работягами таскать какие-то ящики! Тут не запланировано место для такого количества судов и грузовиков! Небоскрёбы не должны соседствовать с военным аэродромом, который, как мы разглядели, гудел на косе рядом с Сити! Перед нами была типичная картина прифронтового города-порта. Над водой тянулся сизый дым от выхлопа. Курорт тут, видимо, когда-то был шикарный. Но сейчас о нём напоминали разве что кучи сломанных пляжных кресел.

Часа через четыре марша и остановок по непонятным нам причинам, когда у нас уже стали подгибаться ноги, наша колонна упёрлась в огромное здание стадиона. Ворота открылись, и нас выгнали прямиком на футбольное поле. Посредине стояло две бочки с водой, два ящика с чёрным хлебом, а на земле валялась гора ярко жёлтых кукурузных початков. В штрафной площади перед дальними воротами сидело человек тридцать, которые, завидев нас, повскакали, закричали и замахали руками. Наши мексиканцы заорали им в ответ и побежали обниматься, не забыв по дороге прихватить хлеб и кукурузу.

Еда из центрального круга перекочевала в наши желудки минут за десять. Мы попадали на густой газон, который не видел стрижки уже, наверно, не один год. То там, то тут ровными рядами пробивались лопухи, а во вратарской рос чахлый кустарник. Трибун не было вовсе, из бетона местами торчала ржавая арматура. Огромная рама электронного табло была пуста. Охрана нам приказала за пределы поля не выходить и ушла, заперев за собой высокие ворота. Кто бы стал по нам стрелять, если бы мы нарушили приказ и полезли на трибуны – непонятно. Но высота чаши стадиона была метров пятнадцать, поэтому прыгать через край на бетонные плиты желающих всё равно бы не нашлось.

Мы уселись покучней и стали думать. Идеи были далеки от жизнерадостных.

–Вова! – негромко сказал мне старпом. – Я уже неделю ломаю голову, как сделать так, чтобы пиндосы не нашарили твою игрушку, когда мы прибудем на место. Нас, скорее всего, ведут в какую-то тюрягу, где отнимут всё, что у нас есть, прогонят через душевую и выдадут полосатую робу или что-то типа того. У тебя пистолет в лучшем случае отнимут, а, скорее всего, из него же и пристрелят. Поэтому, моё предложение: зарой его где-нибудь тут под трибуной от греха! А дальше мы что-нибудь придумаем.

А я-то думал, что про мой «Ругер» никто не знает!

Пока мы мозговали и так, и этак, и прикидывали, что будет завтра, и не спрыгнуть ли вниз со стены, и не броситься ли на охрану утром, и не засунуть ли временно пистолет во-он тому толстому латиносу в задницу – мексиканцы поманили нас к себе. Оказалось, что группа, попавшая сюда первой, знает много интересного. Подтянулись и китайцы. И один мужик в цветастом пончо на ломаном английском рассказал, а я – перевёл на русский (И, судя по всему – китайцы всё опять прекрасно поняли!) примерно следующее.

На побережье амеры строят укрепрайон, а где-то в горах срочно копают целую сеть тоннелей, огневых точек, ставят пушки и радары. Короче – подземный город-крепость. Потому что граница с Мексикой – рукой подать, и не сегодня-завтра этот район от Америки отделится сам или его отделят силой. Население из города бежит, причём бежит в прямом смысле: гражданского транспорта почти нет, с горючим – перебои, оно почти всё уходит в армию. А поскольку пешком ходить белый человек почти разучился, то вдоль дорог – сотни непогребённых трупов местным койотам и стервятникам на радость. Хорошо тем, у кого авто на солнечных батареях. На севере, в Лос-Анджелесе, несколько лет назад случилось землетрясение, город сильно пострадал, но главное – пострадала местная атомная станция, и туда соваться небезопасно. По радио и телевизору звучат бравурные марши, дикторы говорят, что город и станция давно восстановлены и никакой опасности нет, но те, кто там был, рассказывают страшные вещи и предпочитают сидеть тут и дожидаться мексиканцев, чем пробиваться через пустыню и заражённую территорию. Многие драпанули через горы на восток, пытаясь через Финикс и Эль-Пасо добраться до Техаса. Но там дикие края, которые контролируются теми же мексиканцами, которых кукурузой не корми – дай вывернуть белого мехом внутрь. Те, кому повезло проскочить в Техас или Оклахому, с удивлением обнаружили, что если рожу срочно не измазать гуталином, то шансы выжить продолжают стремиться к нулю: там хозяйничают негры, которые уже создали на этих территориях какое-то подобие государственности и даже собственной религии, открыли свою радиостанцию, создали суд и вешают уже не всех подряд, а только незаконно проникающих на их территорию белых и мексиканцев. Так что уже назревает война между мексиканскими горными штатами и чёрной равниной. По Рио-Гранде ещё кое-где стоят заставы, которые подчиняются Вашингтону, да, вроде бы, в крупных городах типа Далласа остались гарнизоны и полиция, которая появляется только в центре, только днём и только на бронемашинах. Всё остальное – мрак и хаос, эпидемии и закон джунглей. Поэтому правительство перебросило сюда войска и сгоняет разный сброд для организации второго завоевания запада. Но чем войскам платить – неясно, чем кормить и как вооружать – тоже. Своё производство в загоне, за доллары в Китае и Бразилии уже давно ничего не продают, еды не хватает. Вокруг – чужая земля. Мексика официально предъявила требования о возврате аннексированных территорий. Моральный дух армии – ниже некуда, так что всё вокруг бурлит, как вода в чайнике, и вот-вот бахнет, а второе завоевание попахивает катастрофой. Группа, которая встретила нас на стадионе – это мексиканцы, приплывшие на местные мексиканские острова к родственникам. Когда они плыли обратно, их шхуну конфисковали пиндосы, а их самих привезли сюда. Они успели отправить «SOS», так что надеются, что их правительство уже в курсе и сделает всё, чтобы их вызволить.