- -
- 100%
- +
– Товарищ подполковник, готовы к движению, – прокричал с ПРП Чистяков. В отвратительном настроение, чувствуя свою никчёмность, я забрался на машину и мы помчались в дивизионы.
Здесь застал безрадостную картину. Все машины были грязные от низу до самого верха. Умники, из вышестоящих штабов, один из участков марша спланировали по танковой трассе, где после прошедших дождей стояла непролазная грязь. Потому грязная техника не добавила мне настроения. Первым кого увидел, слезая с ПРП, был полковник Макушенко, которого я очень уважал: он отвечал перед Шпанагелем за подготовку первого дивизиона.
– Товарищ полковник, давайте отойдём в сторонку и поговорим. У меня много есть что вам сказать или высказать, это как вам понравиться, – напористо предложил я, а когда мы отошли к берёзкам достаточно далёко, чтобы не было слышно о чём мы разговариваем, меня понесло: – Товарищ полковник, что это за ерунда? Вообще, сразу хочу сказать, то что сейчас выскажу, может быть и сумбурно, я не готовился к этому разговору: вы можете довести до генерала, до своего коллектива штаба, до начальника артиллерии дивизии. Конечно, большое спасибо за ту помощь, которую вы все оказываете артиллерии полка. Я подчёркиваю: не мне, а именно артиллерии. Без этой помощи полку было бы трудно решать возникшие проблемы артиллеристов, особенно на уровне округа. Но, честно говоря, я не пойму своей роли, которую мне определили. Если я начальник артиллерии полка, то почему никто не спрашивает моего мнения? Почему меня игнорируют и все решения принимаются без меня? Без моего видения возникшей проблемы.
– Погоди, погоди Копытов, я не пойму о чём ты говоришь, – попытался остановить меня Макушенко. – Объясни, в чём это выражается.
– Товарищ полковник, вот вы курируете первый дивизион, а Половинкин второй. Как только у вас возникают какие-либо вопросы или проблемы, то вы сразу летите или в штаб дивизии, или в штаб округа. Меня никто из вас об этих проблемах в известность, как начальника артиллерии полка, не ставит. И когда меня на совещании начальство любого уровня подымает, то я даже не знаю об этих проблемах. А значит не владею обстановкой и информацией в артиллерийских подразделениях; то есть, как начальник артиллерии я проявляю на своей должности некомпетентность. Ладно вы, артиллеристы округа знаете, что я на этой должности всего пару недель и не успел вникнуть во всё. А они то не знают об этом и искренне считают, что я не на своём месте…. И знаете…, мне как-то не уютно в эти моменты. Когда я не могу ответить по сути заданных вопросов. Это первое.
Второе: Вот вы спланировали и организовали выход на учебный центр – на целый день. Я это подчёркиваю – на целый день. Меня только в известность поставили: – Завтра выезжаете со своей артиллерией на полигон. А кто спросил моего мнения – Что мне надо от этого выхода? Или какие цели я ставлю на этот выход? Никто не спросил. А я официально заявляю вам, и это же заявлю, чуть позже, генералу. Вот этот, сегодняшний выход, проводится без учёта тех задач, которые стоят в данный момент перед артиллерией. И остальные два запланированных выхода, совершенно лишние, – Макушенко, до этого стоявший молча, вертя в руках веточку, удивлённо вскинул голову и ветка в его руках с треском сломалась.
– Не понял? Объясни.
– Да, да…. Без учёта задач. Я это вам сейчас докажу в течение одной минуты. Если бы я планировал этот выход, то он выглядел бы следующим образом. Сегодня совершаем марш, по маршруту: полк, учебный центр, второй караул и обратно. Всего 25 километров. Техника: все 100%, не только самоходки, управленческие машины, но и вся автомобильная техника. И марш только по асфальту. Маршем проверяем готовность техники. Я считаю; если машина пройдёт сразу двадцать пять километров, то она пройдёт и двести двадцать пять километров. Если она не может пройти 25 км, то её надо срочно менять или ремонтировать. А вы выгнали только самоходки и КШМки на марш. На хрен мне нужны самоходки с их сорока снарядами в боеукладке, если автомобили с боеприпасами сломаются. Дальше. В ходе марша проверить радиосвязь с подразделениями, управляемость подразделений на марше. Дать пару простых вводных в ходе марша. При совершение марша обратно остановиться на учебном центре на пару часов, чтобы провести выверку прицельных приспособлений и убыть в полк.
Управление огнём батареи и дивизиона проводить считаю не целесообразным. Мы две недели тому назад закончили полевой выход, где пусть и в минимальном объёме, но эти задачи отработали. А верчение башен на «Москву», «Уфу» или «Баку» мне сейчас совсем не нужно. Там, в Чечне, для этого будет достаточно времени. На этом бы я и закончил выход, да и остальные выходы тоже. А вы что сделали? В ходе только одного марша так измазали всю технику, что сейчас нужно из луж часа четыре отмывать машины, а мне сейчас важнее всего укомплектовать подразделения личным составом, техникой, имуществом и боеприпасами. Подготовить технику к погрузке и совершению марша железнодорожным транспортом. Вот вы и помогите, убедить генерала, чтобы он больше не дёргал нас с выходами артиллерии. Я убедил вас?
Макушенко молчал. Ковырял носком сапога бугорочек, но молчал. Молчал и я. Весь запал вышел. Всё что думал – сказал. Я остановил пробегавшего мимо солдата и приказал пригласить ко мне командиров дивизионов.
– Копытов, – наконец нарушил молчание Макушенко, – всё, что ты сказал правильно. Тут я с тобой согласен. Но погоду здесь заказывает Шпанагель, а не мы. Единственно, что могу тебе однозначно сказать, если он запланировал ещё два выхода, то хрен что ему докажешь. Я или кто-то другой даже подходить с этим вопросом не будет – бесполезно. Если ты такой смелый, то иди и сам доказывай.
Подошли Семёнов и Чикин.
– Константин Иванович, Александр Владимирович, слушайте задачу. – Я уже не обращал
внимания на полковника Макушенко, – сейчас всех командиров взводов бросить на выверку прицельных приспособлений. Поставить всех людей и отмыть от грязи технику, заодно навести порядок внутри машин. Как только выполните эти задачи убыть в полк. Но не по тому маршруту, по которому шли сюда, а по асфальту. Как прибудете, доложите мне. Там я поставлю задачу на завтра.
– Так мы и так знаем, что завтра опять выход на полигон, – Семёнов вальяжно и с вызовом смотрел на меня, – чего мы к вам бегать будем, и так задач полно.
Я поморщился, – Константин Иванович, только вот не надо так, самонадеянно пальцы веером разводить. Завтра выезда на полигон не будет, это я вам как начальник артиллерии полка заявляю. – Семёнов и Чикин скептически усмехнулись, но спорить не стали.
Не стал я им ничего доказывать – важен был сам результат. В полку меня вновь захлестнул поток проблем и время пролетело незаметно. Дивизионы прибыли в 17 часов, сразу же заявились командиры дивизионов, доложили о прибытие и не без ехидства спросили: будет ли завтра выход на полигон или нет? Ответить им не успел: зазвонил телефон – это был Шпанагель, который вызывал меня к себе.
– Вот сейчас и решу вопрос о выходе на завтра, – увидев улыбки на лицах своих подчинённых, я не стал с ними спорить, а достал рабочую карту, на которую была перенесена насаждаемая генералом схема. В кабинете начальника артиллерии дивизии я развернул карту на столе, а генерал, мельком глянув на неё, сразу же сделал замечание.
– А почему у тебя не теми цветами круги нарисованы? – Действительно, круги были нарисованы другими цветами, чем на его плакате. В тот момент, когда рисовались круги на карте, не нашлись под руками фломастеры нужного цвета, но я с апломбом ответил.
– Товарищ генерал-майор, я определил своим решением, что в полку круги будут именно этого цвета.
Шпанагель обиженно засопел, что было хреновым признаком: – Это я определяю, каким цветом, товарищ подполковник, вы круги будете рисовать. Инициативу в другом месте будете проявлять, а ваша задача в точности выполнить то, что требует начальник. Карту переделать и вечером её мне представить снова.
Я сцепил зубы. Только бы не наговорить дерзостей начальнику, ведь впереди ещё предстоял тяжёлый разговор по поводу отмены завтрашнего выхода на полигон. Шпанагель в это время повернулся к начальнику артиллерии дивизии и сорвал на нём своё раздражение. Причём, сделал это в оскорбительной и грубой форме. Мне стало очень неуютно и стыдно перед полковником Алабиным, так как прекрасно понимал, что эти грубости должен был выслушивать я, а не он. Неуютно мне было и от того, что все эти оскорбительные слова, самым мягким из которых было слово – дурак, полковник Алабин выслушивал от Шпанагеля в моём присутствие – своего подчинённого. Начальник артиллерии дивизии был человеком не глупым и порядочным, достаточно уверенно руководил артиллерией и пользовался уважением среди офицеров. И вот сейчас его унижали. Унижали при подчинённом. Алабин пытался защищаться, но это ему плохо удавалось. Наконец он собрался с духом, встал из-за стола и прервал генерала.
– Товарищ генерал-майор, почему вы ругаете меня при подчинённом? Пусть он выйдет отсюда и мы разберёмся, что дальше делать.
Шпанагель раздражённо махнул рукой: – Сядьте, товарищ полковник, ваш подчинённый и так знает, что вы – дурак. – Алабин в возмущение всплеснул руками, опустился обратно за стол, молча и обиженно стал перебирать какие-то бумаги на столе.
Всё, больше я терпеть всё это не собирался. Решительно встал и начал складывать карту: – Товарищ генерал-майор, я больше к вам ходить не хочу: и на ваши совещания, и на занятия я больше не ходок. Даже если будете приказывать мне прийти – я не приду. – Шпанагель и Алабин в изумление воззрились на меня, а я уже не мог остановиться, – мне надоело, на всех ваших совещаниях и занятиях слушать и видеть, как вы оскорбляете и унижаете офицеров, которых не только я уважаю, но и многие другие офицеры. Вы и сейчас, при мне унижаете моего начальника, к которому я тоже отношусь с большим личным уважением. Мне это надоело. Пусть это будет моим протестом, но я ухожу. И теперь я буду руководить артиллерией, а не вы. – Собрал со стола документы, надел головной убор и несмотря на протесты и угрожающие крики Шпанагеля, вышел из кабинета, хлопнув дверью. Сразу же отправился на командный пункт полка, где через десять минут должно начаться полковое совещание. Только расположился на своём месте, как ко мне сразу же подошли командиры дивизионов и командир противотанковой батарее.
– Борис Геннадьевич, решили с генералом насчёт завтра: выезжаем или не выезжаем?
Тяжело вздохнув, со свистом втягивая в себя воздух, неловко поёрзал на стуле: – У меня с Шпанагелем произошёл серьёзный конфликт, из-за этого я не смог решить этот вопрос. Но всё равно – завтра на полигон не выходим. Пока я начальник артиллерии – этой мой приказ. Если вас спросят, почему не вышли – ссылайтесь на мой приказ. Мне, как начальнику артиллерии полка, виднее, – я ткнул пальцем вверх, – чем им, там наверху, что для нас важнее. Завтра занимаемся подготовкой техники, дополучением боеприпасов и имущества. Вы меня поняли?
Семёнов задумчиво посмотрел на меня: – Шпанагель вам, Борис Геннадьевич, этого не простит.
– Ничего страшного, если что: примешь тогда у меня артиллерию и будешь танцевать под его дудку. Всё, вопрос закрыт.
Совещание шло уже тридцать минут, но я никак не мог сосредоточиться на нём. В голове крутилось около десятка вариантов последствий моего демарша и не выполнения приказа о выходе на занятия. Перед совещанием я по телефону связался с Чистяковым и послал его вместо себя на совещание к генералу. А несколько минут назад, Чистяков тихо зашёл на полковое совещание и пробрался ко мне. Шёпотом сообщил, что генерал выгнал его и требует, чтобы я лично прибыл к нему. Также шёпотом ответил старпому, что к Шпанагелю больше не пойду, и что я отменил выход на полигон. Чистяков на несколько минут задумался, а потом горячо зашептал мне на ухо: – Товарищ подполковник, отмените свой приказ, иначе округ снимет вас с должности. Я тут немного пообщался с офицерами: нам лучше с вами в Чечню идти, чем под командой Семёнова.
– Алексей Юльевич, я в таких принципиальных вопросах своих решений не меняю, – последние слова, забывшись, произнёс громко, на всё помещение, отчего многие офицеры удивлённо вскинули головы и повернулись ко мне, а командир полка постучал карандашом по столу. – Товарищ подполковник, потом свои проблемы будете решать.
Я собрался с духом, сосредоточился на совещании и постепенно забыл о происшедшем. Прошла почти неделя, но так и не стало ясно, с какой целью мы выдвигаемся на Северный Кавказ. То ли санитарный кордон по границе будем ставить и душить их экономически, то ли ещё как-то по-другому. Но о входе в Чечню разговоров, даже на государственном уровне, не было. Была точно известно только дата погрузки – 19 сентября, и станция разгрузки – город Прохладный. А это Кабардино-Балкария, где до Чечни ещё нужно идти через Ингушетию. Вопросов было много и ответы мы сможем получить только в Прохладном. Заместитель начальника штаба полка майор Андрей Порпленко ходит радостный: у него в Прохладном живут родители. Вот, говорит, к родителям заеду, а то два года у них не был. Коньячка прохладненского попьём….
Командир полка на полуслове прервал постановку задачи на завтра и подал команду: – Товарищ офицеры! – Все вскочили с мест и приняли строевую стойку, увидев входящего в помещение генерала Шпанагеля. Он прошёл к столу и пожал руку полковнику Никитину. Командир полка вновь подал команду: – Товарищи офицеры! – Все сели. А генерал тревожно зашарил глазами по помещению командного пункта и нашёл меня и кажется был удовлетворён тем, что я нахожусь на полковом совещании, а не плюнул на всё и не ушёл совсем. Начальник ракетных войск начал о чём-то говорить, но его слова отскакивали от моего сознания. Назвал меня по имени и отчеству, правда, перепутав его. Поставил какую-то задачу, но я даже не запомнил её. Закончил своё выступление он обращением ко мне: – Борис Григорьевич, после совещания зайдите ко мне.
Я встал и ответил: – Есть.
Через пять минут, после ухода Шпанагеля, совещание закончилось и я направился к себе в кабинет, а не к Сергею Львовичу.
– Борис Геннадьевич, идите к начальнику, – всю дорогу до штаба уговаривал меня Чистяков, – ведь, то что он пришёл на совещание и не «вздёрнул» вас, говорит о том, что он согласен на примирение. Идите, а то ведь вам хуже будет, а потом нам.
Но я про себя уже всё решил. В кабинете сел за стол и стал наблюдать, как офицеры моего штаба укладывают литературу и документы необходимые для работы в поле, попутно ожидая телефонного звонка. Он раздался через двадцать минут, Алексей Юльевич поднял трубку.
– Так точно. Я, товарищ генерал. Да здесь, – Чистяков подтянул ко мне телефон и прошептал, – Шпанагель.
– Подполковник Копытов, – прогудел я в трубку.
– Копытов, ты чего ко мне после совещания не пришёл? Я ведь тебя жду.
– Товарищ генерал, я же вам сказал, что больше к вам не приду. Причины, по-моему я достаточно чётко изложил. – Чистяков страдальчески сморщился, а Гутник с Кравченко посмотрели на меня с восхищение, смешанным с ужасом.
– Копытов, хорош кипятится. Давай встретимся через десять минут на КПП вашего полка и обсудим все вопросы. Хорошо?
– Хорошо, через десять минут встречаемся на КПП. – Я положил трубку на телефон и посмотрел на своих подчинённых.
– Вот так, – даже пристукнул трубкой по телефону, как бы придавая весомость нашему разговору.
Через десять минут я стоял на КПП, ожидая Шпанагеля. Ночь была ясная и прохладная, я здорово продрог, а генерала всё не было, хотя прошло уже минут двадцать.
– Жду пять минут и ухожу, – твёрдо решил про себя. Только так подумал, как с плаца, от казармы первого батальона донёсся крик: – Копытов!
– Я, товарищ генерал. – Ответно проорал в темноту.
– Иди сюда.
Скорым шагом направился на голос и через минуту стоял перед начальником.
– Копытов, ну что ты? – Барственно пророкотал Шпанагель.
– Товарищ генерал, я объяснил причины, почему так поступаю. Повторяться не хочу.
Генерал стоял напротив меня, а около нас, бросая любопытные взгляды, строились солдаты первого батальона. Батальона – сына генерала. Сам Алексей стоял в стеклянном предбаннике и терпеливо ждал отца. Генерал подошёл ко мне, приобнял за плечи и стал по-отечески наставлять: – Боря, ну кто тебя ещё научит, кроме меня? Да, раскрашивай ты эти круги хоть в одинаковый цвет. Наша с тобой задача достойно подготовить артиллерию к боевым действиям, а каким путями – это в принципе не важно.
– Может для вас это и не важно, но для меня важно, что остаётся после меня. Вы говорите, что мы готовим артиллерию, так я не согласен с этим…, – дальше я высказал своему начальнику всё то, что сказал Макушенко на полигоне. Даже добавил ещё, усилив кое какими фактами свои умозаключения. Выговорившись, я с любопытством ждал, что мне ответит мой начальник, который несколько лет вёл меня по служебной лестнице вверх.
Шпанагель озадаченно хмыкнул, задумчиво потёр рукой подбородок: – Честно говоря, я не подумал даже взглянуть на всё это глазами начальника артиллерии полка и признаю, что в твоих словах много справедливого. Молодец. Но что сделано, то сделано. Ну, а насчёт занятий, тут ты меня убедил. Ладно, отменяем занятия. Занимайся тем, что считаешь нужным. – Генерал поощрительно похлопал меня по плечу и пошёл к сыну в батальон, а я направился к себе в кабинет.
– Борис Геннадьевич, на щите или под щитом, – сдержанно улыбаясь, спросил меня Чистяков. Кравченко и Гутник тоже выжидающе смотрели на меня.
– На щите, на щите. И даже похвалили, – всё это я произнёс уже из-за стола. Не успел рассказать офицерам о разговоре с генералом, как дверь открылась и в кабинет решительно вошли командиры дивизионов с полковником Макушенко.
– Борис Геннадьевич, – прямо от дверей начал Макушенко, – я не согласен с тем, что вы отменяете выход на полигон. Раз нет разрешения на это генерала, то это прямое невыполнение приказа. Я требую отмены вашего приказа, или же иду к генералу. Чем это чревато для вас, объяснять, думаю, не стоит.
Чикин и Семёнов с нездоровым любопытством смотрели, ожидая мою реакцию на решительное заявление полковника Макушенко. У Константина Ивановича даже глаза злорадно поблёскивали.
– Товарищ полковник, – я встал из-за стола, – десять минут тому назад у меня состоялся разговор с генералом, где я высказал всё, что и вам говорил. Высказал свои доводы и против выхода на полигон. Разговор был тяжёлый, но начальник согласился со всеми моими предложениями. В том числе утвердил моё решение больше не выходить на учебный центр. – Полковник и командиры дивизионов удивлённо молчали.
– Что, Константин Иванович, не ожидал такого поворота? Думал, снимут меня? – Поддел я командира первого дивизиона, – идите, товарищи офицеры, занимайтесь своими дивизионами. На этом для вас интрига закончилась.
Когда офицеры ушли, Макушенко пододвинулся ко мне: – Борис Геннадьевич, как ты сумел его убедить? Я рассказал о нашем разговоре Насонкину и тот тоже сказал, что даже разговор с генералом на эту тему заводить бесполезно. Как тебе это удалось?
Я загадочно улыбнулся и развёл руками: – Товарищ полковник, пусть это останется моим секретом.
В принципе, на этом и закончился для нас этап боевого слаживания. Прошло ещё несколько дней; в течение которых мы интенсивно загружали имущество и боеприпасы, готовились к погрузке, проводили смотры готовности подразделений. И вот наступил день погрузки.
* * *
…. ПРП взрыкнуло двигателем и, тронувшись с места, выехала из ворот парка 105 полка. Свернуло влево и, набирая скорость, двинулась в сторону КПП «Зелёное поле». За моей машиной выехало ПРП первого дивизиона, КШМ (Командно-Штабная Машина) Семёнова, машина начальника штаба дивизиона и всё, пока я не свернул на повороте у парка арт. полка за мной ехали только эти машины. Больше из ворот 105 полка никто не выехал.
– «Ока, Я Лесник 53. Почему нет движения остальных машин?» – Раздражённо запросил по радиостанции командира дивизиона.
– «Лесник 53, заглохла машина, сейчас тронемся», – даже сквозь помехи радиоэфира была слышна сильная досада в голосе Семёнова.
Я дал команду механику-водителю снизить скорость до минимума, чтобы пока подъезжаем к выходу из городка, колонна артиллерии подтянулась ко мне. Так оно и получилось. Из-за поворота вывернулась машина Семёнова, а за ним потянулись остальные машины дивизиона. Подтянулись к переезду и встали. По путям небольшой маневровый локомотив активно таскал платформы, уже загруженные техникой. Оттягивал их на другие ветки, а взамен ставил пустые. На рампе, освещённой сильными фонарями, кипела работа: несколько сотен солдат и офицеров загоняли технику на платформы, тут же её облепляли и начинался крепёж. В воздухе стоял стук кувалд, топоров, которыми забивали гвозди в колодки и скобы, команды старших и мат. Всё это временами перекрывалось пронзительными гудками локомотива и громким металлическим лязгом сцепок платформ. По погрузочной рампе ползало сразу несколько единиц техники и ещё десятки машин стояло внизу – на дороге, в ожидание своей очереди. Для гражданского человека, это наверно было бы захватывающее зрелище. Но для меня это была обычная картина погрузки воинского эшелона, поэтому мой взгляд лишь равнодушно скользнул по этой суете и остановился на колонне артиллерии. На ПРП, прямо за мной, Константин Иванович, развернул красное знамя, и оно слегка колыхалось в слабом утреннем ветерке. Коротко свистнул локомотив, освобождая переезд, одновременно качнулись мы с Кравченко в люках, когда ПРП вновь начало движение. Меня охватило волнение, когда гусеницы машины пролязгали по рельсам. Не прошло и пяти лет, а я опять уезжаю на войну: первый раз катил по этим рельсам командиром противотанковой батарее, и у меня в подчинении было 35 человек. А сейчас – я начальник артиллерии полка и за спиной больше шестисот военнослужащих. Проехали совхоз, на 2ой Новосибирской свернули направо, последний раз увидел свой дом: освещённые окна моей квартиры, а через минуту его заслонило здание техникума. Всё, теперь все мысли о доме, семье – долой. Теперь только служба и война
Сворачивая с Новосибирской, я наконец-то смог увидеть всю свою колонну. Зрелище было впечатляющее. Больше сотни машин, где только самоходок и других бронированных машин было около сорока штук в колонне с включенными фарами – эта картинка кого угодно могла заворожить и не только военного. Было ещё рано и те немногие прохожие, что были на улице, уважительно провожали глазами мощную военную колонну. Да и мне было приятно ехать во главе её и ощущать мощь артиллерийских подразделений. Уже совсем рассвело, когда мы прибыли на станцию погрузки. Колонна встала, не дотянув до неё около двухсот метров, растянувшись по дороге на целый километр. Я прошёл на рампу, где суетились несколько военных железнодорожников и офицеров окружников. Маневровый локомотив, зацепив последние загруженные платформы, потащил их к остальному эшелону, около которого прохаживались несколько часовых. Это был эшелон роты материального обеспечения, разведывательной роты и штаба полка. Сейчас все находились внутри вагонов и наверно спали после ночной погрузки.
– Товарищ подполковник, Вы будете грузиться через час, а пока мы подгоним к рампе новые платформы. Идите, готовьтесь, – сообщил мне военный железнодорожник, когда я представился.
Пока железнодорожники подгоняли к рампе платформы, вызвал к себе командиров дивизионов, командира ПТБ, и с ними прошёлся на станцию, где сразу определились, в каком порядке придётся загружаться. Большая часть машин будет заезжать на платформы с боковой рампы, а меньшая с небольшого торцевого заезда.
Через час всё закрутилось: самоходки и командно-штабные машины начали заходить на платформы с боковой рампы, а через час с торцевой рампы мы начали загонять автомобильную технику дивизионов, которые были загружены боеприпасами, продовольствием и имуществом. Чтобы ускорить загрузку, каждый офицер брал себе по машине. Командуя водителем, загонял автомобиль на состав и вёл его через десятка полтора платформ. Когда пришли военные железнодорожники, практически все машины были загружены и тут же начался скандал. Оказывается, нужно не только было загнать машины на платформы, а равномерно распределить тяжёлые машины по платформе и эшелону. А у нас получилось: на одном конце платформы стоит УРАЛ с боеприпасами, а на другом УРАЛ с вещевым имуществом, что категорически запрещено правилами железнодорожных перевозок. Пришлось в течение двух часов перегружать эту часть эшелона. День прошёл в суматохе и в решение внезапно возникающих проблем, а тут в довершение всего оказалось, что два автомобиля совершенно неисправны. Сюда ещё доехали и встали «колом» в километре от рампы. Пришлось их на буксире утаскивать в полк, а оттуда забирать другие автомобили. Незаметно для всех ушёл эшелон с командованием полка, а когда стемнело, железнодорожники начали принимать наш эшелон. Из опыта знал, что эта процедура займёт ещё часа два-три, но я уже был вымотан и, практически засыпая на ходу, прибрёл на рампу, где горел большой костёр, около которого сидел знакомый мне офицер-окружник Володя.