Горячий 41-й год

– Всё, если в течение двух минут ничего не изменится, надо выходить из боя. – На дороге в любую минуту могла появиться помощь немцам и нам тогда так просто не оторваться от них. Да два офицера с водителем вряд ли сбежали и теперь запросто могли ударить нам в спину.

Грохнул очередной разрыв гранаты, запущенный с позиции Петьки, и вздыбил столб светло-серой пыли. Воспользовавшись густой пылевой завесой, вскочил и помчался к обороняющимся по противоположной стороне дороги, прикрытый от немцев грузовиком. А, увидев мой манёвр, с откоса к грузовику скатились Белкин и Увинарий. Сержант слегка присел и метнул по полотну дороги гранату и та, скользнув под машиной, разорвалась прямо в гуще немцев. Что и предопределило исход схватки. Белкин и Увинарий с двух сторон обогнули дымившийся грузовик и с двух автоматов ударили по полу оглушенному взрывом противнику. А когда я подбежал, всё было закончено. Было пару раненых, но Увинарий короткими очередями добил их и сразу же стал снимать с убитых подсумки с рожками. С откоса соскочил старшина с сапёрами, а сзади них неуверенно шёл Кузнецов с так и не кинутой гранатой в руке.

– А мне что делать, товарищ майор? Потерял кольцо и ничего теперь не вставить…

Коротко матернувшись, я крикнул наверх: – Петька, сколько патронов осталось?

– Штук восемьдесят ещё есть…. А что?

– Сиди там на верху и прикрывай нас. Легковушка сумела уйти. А ты Кузнецов так с гранатой пока ходи. Будем уходить – в грузовик кинешь.

Добыча была богатая: автоматы, патроны, гранаты, еда, медицинская сумка, мыло, туалетные принадлежности, носки и другая бытовая мелочь, из-за отсутствия которых уже ощущался определённый дискомфорт. Всё это споро затаривалось в удобные немецкие ранцы и полупустые вещмешки и через пять минут, закинув набитые мешки и ранцы на спину, мы начали карабкаться по откосу вверх, а Кузнецов с гранатой в руке остался на дороге, приноравливаясь к уничтожению грузовика. Вот тут то и проявили себя убежавшие немецкие офицеры, которые уже с бывших наших позиций, на противоположной стороне дороги, открыли огонь.

Тупой и сильный удар в спину, перехлестнув дыхание, швырнул меня на песок откоса.

– Товарищ майор…., – испуганный вскрик старшины заставил меня вскинуться и резанула острая мысль. – Неужели всё-таки ранили…. Чёрт, не вовремя….

Сапёры подхватили меня под руки и потащили сквозь автоматный огонь наверх, а старшина с Увинарием стали что-то хватать с песка, в месте моего падения. Ноги плохо слушались, а я ещё хотел повернуть голову на пронзительный, полный ужаса и боли крик Кузнецова, но не смог. Сзади грохнул взрыв и крик оборвался, а мы уже перевалили через гребень откоса, с которого Петька достреливал последние патроны ленты. Следом заскочили к нам Николай Иванович и Увинарий и сразу же залегли, открыв ответный огонь по позиции противника. Сапёры, не церемонясь, перевернули меня на живот и сдёрнули со спины немецкий ранец, наполненный консервами, рожками к автоматам и облегчённо засмеялись.

– Товарищ майор, да вы в рубашке родились… Вам в ранец на спине очередь попала и завязла в металлическом хламье. Не ранец, так вам звиздец бы был. Но плечо пробили…

Я перевернулся и сел на задницу и только сейчас почувствовал тупую боль в левом плече и горячую кровь в рукаве. Рукав ещё не промок от крови, но она уже залила запястье руки и та стала быстро неметь. Привстал и попытался выпрямится, но тут же со стоном свалился на землю.

– Всё парни, уходим. Что там с Кузнецовым?

– Ранило и он гранату себе под ноги уронил. Короче насмерть…

– Помогите, уходим. Ну, их к чёрту этих офицеров….

Превозмогая боль, всё таки поднялся и, поддерживаемый с двух сторон, посеменил в глубь леса. И вовремя. Минут через пять на месте боя послышалась густая стрельба в нашу сторону и вокруг засвистели пули. Правда, основная часть их шла высоко над нами, так как тут шёл спуск в низину, где весело журчал ручей.

Здесь остановились на пару минут, быстро перетянули мне руку ремнём и пошли дальше. Отойдя от дороги километра три и найдя новый неширокий, но бойкий ручей, мы остановились на привал. Петька и Белкин, набрав запасных рожков к автоматам, сразу же ушли в сторону дороги, чтобы разобраться: двинулись немцы за нами, а если нет – то организовать охранение. А с меня стали осторожно снимать гимнастёрку. Пока шли, я немного разошёлся, но онемевшая от жгута рука беспокоила. Оказалось, что беспокоился зря. Пуля пронизала плечо, не повредив ничего серьёзно. Крови, конечно, вышло достаточно, но не катастрофично. Кстати оказалась и медицинская сумка. Рану обмыли, продезинфицировали, отчего я зашипел от боли сквозь плотно стиснутые зубы, а потом туго забинтовали. Спины не видел, но старшина озабоченно хмыкнул: – Один, сплошной синяк, Алексей Денисович. Как вы себя хоть чувствуете?

– Да так, лучше чем твой комбат, когда его в грудь саданули. Правда, болит вся спина, но терпимо. Думаю, что завтра всё проявится, если мне что-то отбило…. Николай Иванович, ты лучше с добычей разберись. А то утащили много, а что непонятно?

Прежде чем заняться добычей, Старшина налил самогона и протянул полную кружку: – Выпейте, вам как раненому, это сейчас необходимо.

Крепкий алкоголь мигом снял напряжение и я расслабился под горячими лучами солнца, наблюдая как старшина с бойцами потрошили вещмешки и ранцы, вяло размышляя, как бы постирать окровавленную гимнастёрку. И незаметно заснул.

Проснулся через пару часов и на удивление чувствуя себя более-менее нормально. Рядом со мной на ветке колыхалась выстиранная и сухая гимнастёрка. Все спали, рядом со мной спал Петька и Белкин. Не было только сапёров, которые наверняка стояли на охране. У ручья сидел Николай Иванович и, блаженно щурясь на солнце, курил.

Посмотрев на плечо, я осторожно приподнял руку, прислушиваясь к болевым ощущениям. Терпимо. Пошевелил более энергично – Эээ…, нет рано…

Потом осторожно встал на ноги медленно покрутил туловищем, потом плечами – Хм.., ничего. Вещмешок, конечно, не понесу. А так потянет. Болит спина, но тоже терпимо. Отошёл на несколько шагов в сторону и помочился на кусты, разглядывая мочу.

– Фу ты…, слава богу, в моче крови нет. Значит – живём…

Николай Иванович помог мне одеть гимнастёрку, а когда осторожно двигая левой рукой, затянулся ремнём портупеи, то почувствовал себя почти нормально.

– Ну, как добыча?

– Если бы не погиб Кузнецов и вас не ранило, то можно было бы считать, что отличная. Теперь у всех автоматы. Патроны распределил поровну и их у нас по триста штук на каждого. А пока вы спали, сержант Дюшков провёл занятие по немецким гранатам…

– Не понял! А кто такой сержант Дюшков? – Я удивился.

– Да это ж Увинарий, товарищ майор…

– Тьфу, привык – всё Увинарий, да Увинарий… Хорошо, продолжай.

– Да и всё. Остальное, нужные мелочи и еда. Едой мы тоже на неделю обеспечены.

– Сколько хоть мы немцев убили? Считали?

– Нет, не считали, но немцев пятнадцать точно. Если учитывать, что у нас один убитый, а у них пятнадцать – это отлично. Хороший счёт.

– Я несколько по-другому считаю, Николай Иванович. Когда нас свели вместе, для выполнения задачи, нас было семьдесят два человека. Осталось семь. Вот теперь считай: двадцать семь убитых немцев в рукопашке. Потом, в течение боя вечером и утром мы убили, думаю, что мы убили не меньше – тоже двадцать семь фашистов. И сегодня пятнадцать. Всего шестьдесят девять солдат противника. Так вот пока мы не уничтожим сто сорок четыре немца – не успокоюсь. Вот почему я прошу считать.

Посовещавшись, решили сегодня отдохнуть и завтра с утра продолжить движение.

* * *

Прошло восемь дней. За день мы проходили километров пятнадцать-двадцать, а то когда и меньше. Быстрее, к сожалению, не получалось. Если в лесу двигаться можно было относительно спокойно, так как немцы в основном придерживались больших дорог и рвались вперёд, оставляя позади себя не контролируемые ими огромные пространства. То вот большие колхозные поля приходилось обходить по периметру, чтобы посередине поля не стать хорошей мишенью. Всё-таки вероятность встречи с фашистами даже в глухих местах была довольно высока. Долго приходилось вылёживаться у дорог, выбирая момент, чтобы её спокойно пересечь в перерывах между колоннами. И один раз дождавшись, мы не спеша стали перебегать дорожное полотно, как неожиданно были обстреляны. Обошлось, никого не зацепило, но теперь мы были более осторожны. Деревни тоже старались обходить, но пару раз заходили. В основном это касалось продуктов питания. Консервы, которые мы взяли трофеями у немцев, старались не использовать и держали их в качестве НЗ. А деревенские жители в основном охотно делились с нами.

Я тоже восстановился после ранения. Вообще, на мне всё и раньше заживало быстро. Никогда не жаловался на свой организм и он опять не подвёл меня. Рана дней через пять затянулась и я перестал носить поддерживающую повязку. И в этот же день решил взять свою долю груза, но все горячо запротестовали.

– Товарищ майор, вы командир и должны двигаться налегке, – а когда раздевался на привале, что бы помыться, все удивлённо разглядывали мою спину, – ну, товарищ майор, такого синяка во всю спину никогда не видели… Все цвета радуги…

Два дня тому назад мы в очередной раз решили зайти в небольшую, лесную деревню, переночевать там и самое главное хорошо помыться и постираться. Долго наблюдали за деревней и я уже хотел послать на разведку двоих человек, как от крайней избы отъехала подвода и направилась в нашу сторону. Дождавшись, когда подвода с сидящим пожилым мужчиной, минует нас, мы вышли на дорогу и старшина негромко окликнул возчика.

Ещё крепкий мужчина, оглядел недоверчивым взглядом всю нашу группу. Потом взгляд несколько смягчился.

– Немцы в деревне есть?

– Нет… Были три дня тому назад и больше нет.

– Что они делали?

– Да так, ничего. Приехали, забрали пять свиней. Курей в половине деревни забрали. Местного дурачка нашего застрелили, да и уехали.

– Слушай, отец, нам бы в баньке помыться, постираться. Как, можно это организовать?

– Чего ж. Таких бравых вояк не грех помыть. У меня и помоетесь.

Мужик, звали его Евсеем Михайловичем, тут же развернул лошадь и через десять минут мы оказались во дворе крепкого и добротного хозяйства. На неожиданное возвращение хозяина из избы высыпало всё его семейство: жена, такая же крепкая и молчаливая женщина под стать хозяину. Четверо детей, две девочки прижались с двух сторон к матери и испуганно смотрели на толпу незнакомых военных уверенно вошедших во двор. Парень лет семнадцати сошёл с крыльца и принял у отца вожжи лошади и повёл её к конюшне. А второй парнишка лет одиннадцать сразу же подлетел к моим солдатам и по приказу отца повёл их в сарай. Я же, оглядевшись во дворе, вышел на улицу. Деревенька была небольшая, в одну улицу, где стояла десятки три изб и из-за изгородей, из ворот выглядывали любопытствующие женские и детские лица. Я вернулся обратно во двор.

– Евсей Михайлович, можешь подсказать место, где бы пост расположить, чтобы немцы неожиданно не нагрянули?

Мужчина ухмыльнулся: – А у меня, как немцы убрались, уже пару дней пост стоит. С утра и до вечера наши парнишки за дорогой следят с центральной усадьбы. Место есть, за пять километров видно, если что-то увидят, то меня вовремя предупредят и время будет, чтобы сховаться вам и нам скотину угнать в лес. Так что, командир, не беспокойся.

Я уважительно оглядел такого непростого, как оказывается мужика, но всё-таки мягко надавил: – Это хорошо, что ты пост организовал. Но, как говориться – доверяй, но проверяй. С твоими парнишками пусть и мой подежурит.

– Да, за ради бога. – Евсей обернулся и зычно позвал, – Санька, Санька, подь сюды…

Из дощатого сарая, где располагались мои подчинённые выскочил белобрысый, босоногий мальчуган и подскочил к нам – Да, тятя…

– Сейчас солдат отведёшь за выгон, где Григорий и Сёмка сидят.

Отрядив с Санькой сапёров: Владимира и Сергея мы стали, под руководством хозяина готовить баню. Натаскали воды, разожгли очаг и стали ждать, когда согреется вода, чтобы сначала постираться. Вернулся с поста Сергей и доложил: – Видно далеко и хорошо. Сама дорога не видна, но видно часть дороги в пяти километрах отсюда. Кусок, примерно с километр и если кто там поедет, видно сразу будет по пыли. Володя Носков там остался с пацанами. Я его сменю после бани.

Остаток дня прошёл, как и запланировали. Постирали всё, что хотели и развесили на ограде. А когда поспела баня, долго и с наслаждением мылись, парились, обливались колодезной холодной водой и снова мылись. Даже на какое-то время совершенно забыли о войне. А когда чистые, умиротворённые, обмотанные постиранными полотенцами и увешанные оружием появились в сарае, то были приятно удивлены обилием сытной еды, выставленной на деревянном щите.

– Евсей Михайлович, конечно спасибо, но ведь мы так обожрём твою семью, – Я прошёл к импровизированному столу и поднял с земляного пола традиционную бутыль с самогоном, – а вот это совсем необязательно, всё-таки мы на войне.

Смущённый нашими словами, Евсей забрал из моих рук бутыль: – Не…, Алексей Денисыч, хоть ты и командир, но солдату особливо после бани это даже положено. А насчёт еды не беспокойся, если немцы не найдут и не отберут, то против прежних годков проживём мы сытно. Давай команду.

Мы сначала одели просохшее обмундирование, я убедился, что Носков сменён с поста, установил очередь смены и лишь после этого дал добро на трапезу. Разрешил выпить и бойцам, но только грамм по сто. После бани, чистые, разморённые, сытые и слегка поддатые бойцы быстро сломались и попадали на душистое сено.

Евсей доброжелательно посмотрел на заснувших бойцов и, приподняв бутыль, спросил: – Хорошие у тебя бойцы. Давай, Денисыч ещё по одной.

– Ладно, давай. Только мне немного налей. Так, для компании. Как тут у вас происходило? Какое сейчас настроение? Как думаете жить дальше?

– Ну и вопросов ты мне накидал. Даже не знаю, с какого края отвечать, – Евсей выпил свою порцию и молча стал закусывать, я же только чуть пригубил и не стал настаивать на ответе. Что мог мне ответить этот деревенский мужик? Даже если он и умный и хозяйственный. Мы молчали.

Хозяин достал приличных размеров кисет, оттуда бумагу, аккуратно нарезанную квадратиками из газетных листов и неторопливо стал крутить толстую самокрутку.

– Ты, Денисыч, партейный? И наверно с городу?

– Да коммунист. А какая разница откуда я?

– Значит с городу…. – задумчиво произнёс Евсей и рассуждающее продолжил, – крестьянского труда значит не знаешь – вот что скажу тебе. И что партейный, вряд ли меня поймёшь, но всё равно…. Пошли, покурим, да побалакаем. Там я и отвечу тебе.

Мы вышли из сарая и уселись на толстое, отполированное многочисленными задницами деревенских бревно около ворот. Евсей Михайлович прикурил от моей трофейной зажигалки и с интересом покрутил её.

– Бери, дарю тебе.

– Что ж спасибо, в хозяйстве дюже хороша будет. Вот ты давеча спросил – Не объедишь ли ты с солдатами меня? Вот с этого и начну. До германской войны хозяйство у меня было справное: хороший конёк, две коровки, мелкая живность там…. Здоровый и крепкий был, охочий до труда. И жёнка мне попалась работящая. Так до войны и окрепли. А как ушёл воевать остались на хозяйстве жёнка и два малых сына. У меня же ещё два старших сына есть. Их забрали в армию на второй день по мобилизации и где они сейчас – не ведаю. Так вот вернулся и всё надо начинать сначала. Но осенью, когда большевики взяли власть, нам дали землю. Что-то прикупил, что-то достал, работал сам как проклятый и семью гонял на работу, но стал подыматься. Стали лучше жить, кушать стали сытнее. Одежа тожа, хорошая появилась. Лошадки, коровки. Всё восстановил, даже больше стало, чем до германской. Стал уважаемым середняком. Всё выполнял, все развёрстки. И думал, что так и будет. А тут в колхозы всех стали сгонять и смекнул я вовремя, что если не вступлю в колхоз, то меня подведут под раскулачивание. Знаешь, Денисыч, как ночами я не спал. Как моя семья маялась. Своё, кровное, нажитое потом и кровью я должен отдать обчеству, где командовали горлапаны и лентяи. Голь перекатная и голодранцы на собраниях драли горло и записывались в активисты и в обчий котёл сдавать им было нечего, кроме заношенных портков. А они через своё горлопанство к власти лезли. У нас в колхозе только председатель пришлый. Райком поставил, да агроном умный приехал, а все остальные нашенские, бестолковые. Честно скажу, глядя на всё это, всё хотел спалить, заколоть и в город уйти. Но не поднялась рука, не согрешил против бога. Нас на деревне было два крепких хозяина. Я вот отмыкался, посчитал всё и в числе первых пошёл в колхоз, а чтобы порухи и в дальнейшем не было хозяйству, тоже подрал горло на собраниях и стал в нашей деревне бригадиром и старшим здесь. А второй, Антипыч, отказался идти в колхоз. Его сначала планами сдачи задавливали, потом просто раскулачили, в один момент и в Казахстан сослали с семьёй. Вот такие, брат, дела. – Евсей Михайлович скрутил ещё одну солидную цигарку, смачно высморковался и вытер пальцы об штаны. А потом с удовольствием, щёлкнув зажигалкой, раскурил самокрутку. Глубоко втянул в себя дым и выдыхнул его. После чего продолжил.

– Нам вот повезло, от центральной усадьбы отдельно живём, одной бригадой. Своё стадо, своя конюшня, свои поля, свой инвентарь. А так как я начальство како ни како, то потихоньку свои лошадки и коровки обратно перекочевали ко мне – на двор. Ну и как бригадир, конечно, я мог кой чего урвать себе и стал вроде бы жить опять неплохо. И хочу, Денисыч, похвалиться на кажный праздник мне грамоту давали за правильное бригадирство. На центральной усадьбе четыре бригады, а толку нету. Всех крепких хозяев оболтусы перебили и сами командуют бригадами. А я отдельно живу, как сказал – так и будет. Но вот другая беда. Раньше как было: что наробил, то и твоё. И люди мало-мало тянулись. А сейчас что – Всё обчее. Не своё. И работать стали шалтай-болтай. А на трудодни особливо и не попитаешься. Даже если робишь, робишь, а на выходе всё равно худо.

А тут война. Мужиков у нас с деревни человек двадцать сразу забрали. И моих сынов тоже. Немец как попёр – с райкому приказ: всю скотину гнать на восток и зерно вывезти туда же. Опять нам повезло. С центральной усадьбы всё это угнали и вывезли, а от нас не успели. И власти уже пять дён, как нету. Всё партийное начальство на восток подалось. В колхозе остался только агроном – не партийный он. Чёго ему бояться? И мы своим миром всё поделили меж собой: скотину, зерно, сено, инвентарь. Так люди, который день жарят, парят и отъедаются. Вспоминают старое время. Вот ты и спрашиваешь – Какое настроение? А вот такое. Немец – народ аккуратный. Любит всему счёт. Если он к народу подойдёт с умом, драть не будет в три шкуры. Развёрстки нормальные установит – то и народ бунтовать не будет. Всем жить хочется и чтобы дети жили тоже. Я вчера ездил на центральную усадьбу. Так вот немец приезжал с каким-то русским, собирал сельчан и сказал, чтоб колхозы не распускать. Чтоб всё в колхозе осталось по прежнему. Собрать весь урожай и заложить его в анбары. И председателем поставил агронома. Вот и думай.

Мы молчали. И каждый думал о своём. Я тоже был не мальчиком и за свои тридцать семь лет многое чего повидал. Только не мог вот так открыто, как этот деревенский мужик, высказаться. Сразу бы посадили. Я видел, как страна стремительно развивалась и шла вперёд гигантскими шагами. Строились и открывались новые заводы, города, осваивались пустые и не заселённые территории, открывались новые перспективы в Артике. Ставятся мировые рекорды в авиации. Знал, что всё это давалось тяжеленным напряжением миллионов людей. Но в тоже время видел и перегибы, которые трагически сказались и на армии. Как сам не залетел в эту мясорубку и выжил, самому непонятно. И только сейчас, впервые задумался над тем, как тяжёл труд в деревне. В остальной стране был рабочий день: отстоял у станка смену, выключил его и пошёл домой пивка попить. Сам себе хозяин. А ведь на деревне смен нет: там солнце встало – начало смены, солнце село – конец смены. И за этот тяжкий труд копеечные трудодни.

– Евсей Михайлович, я тебя понимаю. Понимаю твою обиду. Всё понятно. Но на нашу страну напал враг. И надо забыть все обиды, сплотиться и его надо гнать обратно. Хотим мы это или не хотим. Правильно ты говоришь, что немец мужик аккуратный и скупой. Так вот он с вас три шкуры будет драть. Ты ведь сам рассказывал – приехали, забрали и ещё пристрелили. А что дурачок им такое сделал, чтоб его убить…?

Евсей сокрушённо всплеснул руками и перебил меня: – Опять «надо…, надо…». Чего ты мне политику толкаешь? А я вот тебе тоже вопрос задам – Где наша Красная Армия? Почему она допустила врага до сюда? Мы же от себя отрывали кажную копейку, чтобы вас кормить, обувать свою – Трудовую Армию. И что? Почему она нас не защитила? Ты знаешь, почему я тебя и твоих солдат накормил, напоил, в бане помыл и вот так с тобой разговариваю? Ась? Вот спроси…

– Ну и почему?

– А потому что вы из леса вышли увешанные немецким оружием. Хорошо значит вы его пощипали. Солдаты у тебя дисциплинированные и тебя уважают и слушаются. Вот поэтому с тобой и разговариваю. Таить не буду, но у нас каждый день в деревню забредают по два, по три красноармейца. Тоже на восток идут. Только половина из них без оружия, голодные и растерянные. А ещё хуже пуганные… Боятся даже карканья вороны. Не бойцы они. И чего мне с ними балакать. Даём, конечно, хлеба и другого и до свидания. А ты меня про настроения спрашиваешь. Вот они эти вояки всё настроение и несут в народ. А пока вы мылись вся деревня у меня перебывало: думают, что Красная Армия возвращается. Вот так то. Пошли ещё немного выпьем, а то растеребил ты мне душу…

Утром мы покинули гостеприимную деревню и двинулись дальше на восток. Вчерашний разговор оставил тяжёлый осадок на душе. И впервые задумался – А стоит ли так рваться на восток и переходить фронт? Может быть остаться здесь? Раз начальство бросило людей, почему бы мне не заполнить этот вакуум? Какая разница, где бить фашистов?

Ведь надо ещё дойти до фронта, пройти плотные войсковые порядки, передний край. Ну, перейдём. Опять попаду в штаб дивизии и буду строчить бумажки и корпеть над картой. А тут живое дело. Организовывать и подымать сопротивление против оккупантов. А что? Опыт, хоть и минимальный уже есть. Оружие есть. Бойцы отличные. Чего ещё надо для начала. Но с другой стороны….

И в голове закрутились десятки аргументов против, начиная от того, что я кадровый офицер и моё место в армии….