Фавн

Длинные тени тонули в безмятежной глади лесного озера. Природа застыла в безмолвном почтении перед лицом уходящего солнца, а Клив, сидя на небольшом бревнышке, был полностью погружён в свои мысли. Соломинка в его губах, скакавшая из стороны в сторону, несколько минут кряду, сейчас безжизненно повисла в уголке рта. Закатанные рукава полосатой рубашки обнажали волосатые, тонкие руки. Туфли были безнадежно испачканы, а пиджак и вовсе валялся забытый в ближайшей канаве. За последние два дня Кливу «посчастливилось» побывать вначале на похоронах, а потом на свадьбе. Причём и в первом, и во втором случае виновниками «торжества» были близкие для него люди.

Началось эта история в то утро выходного четверга, которое он полностью собирался посвятить сну, но его разбудил телефонный звонок, и всхлипывающим голосом, девушка, которую он едва узнал, как дочь своего друга, сообщила ему, что папа с мамой разбились на машине, и в пятницу папу будут хоронить, а мама лежит в реанимации. Заснуть он, конечно, не мог, и встав с больной головой, отправился чистить зубы, но, подходя к раковине, вспомнил, что у других его друзей на субботу запланирована свадьба, и он должен быть на ней шафером. Вначале он не придал этому особого значения просто потому, что мысли его текли в другом направлении. В пятницу он удрученный нес гроб, слушал панихиду и видел, как деревянный ящик с человеком, которому он недавно жал руку и обнимал на прощание, закапывают в землю. В субботу ему приходилось быть безгранично веселым, смеяться и весело шутить. Он не мог признаться в том, что на сердце у него ни так уж и радостно, как это может показаться по его лицу. Даже пиджак на нем был один и тот же.

Но в воскресенье наступил момент, когда кончались и свадьба, и похороны, человек остался наедине с самим собой. Клив морально не смог поехать домой после окончания торжества, он просто поймал такси и попросил отвезти его за город, а потом долго-долго шёл пешком и к вечеру вышел на берег озера, названия которого не знал. Теперь мысли Клива были устремлены в вечность. Он думал о жизни, смерти и людях.

– Все одиноки, – сказал он ели слышным шёпотом, начиная мыслить в слух. – Нет людей действительно знающих друг друга. Никто не может поделиться сокровенным и быть уверенным, что его действительно поймут. Признательность, благодарность, сочувствие – всё это лишь элементы социальных ролей напяленных как верхняя одежда. Иногда невпопад или безвкусно, или вульгарно. Словно стоит толпа, и кто-то большим ластиком в независимости от привязанностей, убеждений, интимных связей членов этой толпы, просто берет и стирает одного человека. Раздается общее «АХ», кто-то плачет, кто-то утешает, некоторые, вообще не знают о происшедшем. Но что действительно творилось в душе у пропавшего, не знает никто. Неизвестно о чем он думал в этот момент. Было ли ему больно, доделал ли он свои дела, да и вообще, почему он? Никто не знает. Каждый, словно в непроницаемом скафандре с маленьким монитором, пытается общаться с другими посредством азбуки Морзе. Потом один монитор гаснет, и мы больше никогда не услышим стука из этого ковчега. И никогда не узнаем, что там творится, не увидим того, что не попало на экран. Один человек женится, другой выходит за него замуж, они не просто разные в силу несводимости их судьбы друг с другом, но и по причине гендерных особенностей, влияющих на их характер. Они хотят иметь детей – продолжить свой род, зародить жизнь в еще одной капсуле, в которую никогда по-настоящему никто не проникнет. Но существо, сидящее внутри, все время своего пребывания там будет мечтать поделиться хоть с кем-нибудь своим «сокровищем», накопленным в пространстве своего я. Для этого существуют: жена, дети, друзья. Но, когда ластик вселенской судьбы коснется изнутри его капсулы, никого из них рядом с ним не будет.

Глаза Клива были красными, в висках крохотные молоточки мозга чеканили мысли, от которых по спине бежала дрожь. В неистовстве своего бреда он плюхнулся на колени и, обращаясь к Всевышнему, стал просить освобождения.

Солнце только скрылось за зубчатой, почти декоративно ровной линией сосен, окаймляющей озеро. Небо вспыхнуло в последний раз, глаза Клива закрылись, и он медленно опустился на землю.

Когда он очнулся, то не мог понять, сколько был без сознания, а главное, не мог понять того, что с ним случилось. Место было то же самое, ярко светила луна, он лежал на той же кочке, что и прежде. Но принципиально изменилось его тело, мироощущение стало другим. Оно больше не тяготило его. Казалось, оковы спали, и ничто не ограничивает его как прежде. Словно дверь в его капсулу раскрылась, и он мог свободно гулять по пространству во вне и внутри себя.

Клив встал на ноги, огляделся вокруг, подпрыгнул и завис в воздухе, он мог управлять своим телом, как во сне, теперь он видел все как-то иначе, словно проникал своим зрением в суть вещей, словно мог приблизить своё внутреннее я к я другого предмета, растения и, наверное, даже человека. Клив понял, что молитва его была услышана, и он просто так получил от судьбы такой неожиданный подарок. От радости он несколько раз перевернулся в воздухе и пролетел над озером. Странно было то, что с его тела словно спала невидимая капсула, не пускавшая его сквозь пространство. Во время полета он не чувствовал трения воздуха, словно тот расступался у него на пути. Он попробовал прикоснуться к листьям деревьев, и они не оттолкнули его. Он мог провести рукой сквозь них, а мог сжать в ладони и почувствовать их ворсистую поверхность. Больше всего радовало Клива то, что прикасаться он мог теперь и глазами. Словно проникать своим зрением вовнутрь объекта. Переносить в него часть своего сознания. Видеть так, как видит объект.

Клив почувствовал, что тело его больше не боится холода и солнца, ему не нужна теперь пища для восстановления сил, но он вполне мог есть и получать удовольствие, пища при этом как бы растворялась во рту, и вкус наполнял разум впечатлением от съеденного продукта. В общем, Кливу были свойственны многие человеческие удовольствия, но радость от них была более полной и обширной, чем обычно.

Все проблемы, мучавшие Клива решились. В свой старый дом он не вернулся, забыв про него сразу после превращения. Он нашёл себе уютную пещеру на берегу озера на опушке рощи, навел там приемлемый для себя уют, зарастил все цветами, посадил вокруг пещеры виноград. Вечерами он жег костры, любовался пучками взлетающих к небу искр.

Время для Клива перестало иметь историческую ценность, он больше не считал дни и ночи, тем более недели и времена года. Плохой погоды тоже не стало. Время его шло независимо от расположения солнца или светил, оно протекало от вдохновения к вдохновению, от сна к действию. Жизнь для него стала временем, события или переживания были секундами, из которых складывались часы, теряющиеся в бесконечности одного дня.

Преобразившись, Клив не расстался с телом. Оно частенько напоминало ему о себе потребностью сна, желанием пищи, ему было очень приятно наслаждаться вкусом фруктов, иногда цветов, тело не чувствовало потребности в восстановлении сил через пищу, но если он долго не питался, оно начинало грустить. Странное саднящее чувство появлялось внизу живота. Видимо, его тело до конца не утратило материальность, а просто полностью подчинилось воле, скинуло панцирь невосприимчивости.

Сколько именно Клив прожил в одиночестве сложно сказать, но однажды он вспомнил о том, что когда-то жил среди людей, и воспоминания едва заметной тенью ностальгии подкрались к его сердцу. Он понял, что в чудесном мире окружающем его нет существа, которому он мог бы сказать «Ты». Клив решил отправиться в путешествие. На некоторое время вернуться туда, откуда он пришел. Его не тяготили старые родственные или дружеские связи, о них он практически сразу забыл. Но ему нужен был кто-то с кем он мог бы разделить свой мир, поделится всем тем, что приобрёл, кто-то с кем он мог бы вести диалог. До конца, Клив не осознавал, что или кого он хочет найти, скорее, он отправился в это путешествие, гонимый тенью налетевшей тоски.

По мере приближения к городу Клив погружался в странную абстракцию очень плотных энергетических связей. Его тело словно впитывало эту энергию, ему казалось, что оно становится больше и сильнее, но, с другой стороны, он чувствовал пасмурность внутри себя. Словно его внутреннее солнце заволокло облаками. В этом состоянии был азарт, и Клив продолжил свое погружение. Дойдя до города, он был уже переполнен частицами неуравновешенных эмоций, которые, как свободно перемещающиеся электроны в электролите городской жизни, взбудоражили всю его энергетическую оболочку. Клив почувствовал скорость, жажду движения, броуновского, бесцельного. Он словно почувствовал себя частицей, сам стал бесхозным электроном, принужденным полярной обусловленностью к постоянному бегу в поисках своего полюса.

Вначале он как лодочник, попавший в экстремальный поток, получал от этого кайф, но когда движение по стремнине затянулось, стал чувствовать усталость и даже что-то напоминавшее страх. Люди, за которыми он шел, были настолько увлечены этим потоком, что он практически не мог посмотреть ни на кого из них, старым зрением он пользоваться разучился, а новое не позволяло видеть энергетически смазанные объекты. Ни у одного человека на улице Клив не мог увидеть очерченного внутреннего я. Каждый человек напоминал клубок разноцветных ниток, пестрящих в его глазах какофонией цвета. С ужасом Клив бродил по улицам города, не понимая, что происходит. Весь его новый мир давал трещину. Сидя в пещере у озера, ему даже не приходило в голову, что такая форма жизни может существовать и быть оправданной хоть с какой-нибудь точки зрения. Разумом он понимал, что все это такие же, как он сам, люди, но он не видел ни одного человека. И люди не замечали его, он пытался заговорить, толкал, останавливал прохожих, но его для них не существовало, спотыкаясь о его ногу, они проходили мимо.

Расстроенный и немного потерянный от переизбытка непонятной ему энергетики он добрел до парка, где, присев на лавку, решил передохнуть. Его вновь окружали привычные взгляду деревья. Конечно, более жухлые и с гораздо меньшей жизненной активностью, чем перед его пещерой, но такие милые взгляду. Голуби, озабоченные поисками пищи, окружили его плотным кольцом и, горделиво воркуя, добивались каких-нибудь крошек. У него, к сожалению, не было никаких семян, чтобы с ними поделиться, а достать пищу в городе он не мог, так как помнил, что за нее надо платить деньги. Ему стало стыдно. Он отвел глаза, и взгляд его упал на человека, имеющего внятную внешность. С виду он показался Кливу потерянным и немного несуразным, но внутри у него был стержень. Человек этот копошился в мусорных ящиках, стоящих в углу сквера. Клив подошел к нему и произнес приветствие, человек услышал его и откликнулся в ответ странным, до конца непонятным Кливу голосом. Клив понимал слова этого человека, но не мог глубоко проникнуть в их смысл. Он чувствовал, что для этого ему не хватает опыта, он должен постичь судьбу человека, чтобы понимать его. Когда Клив обращался к дереву, оно отвечало ему совершенно понятным языком, вполне соответствующим закону всей живой природы. Не надо было ничего знать об этом конкретном дереве. Его язык был общим для всех деревьев, и только совершенно понятная в силу своей естественности окраска речи, присущая его индивидуальности, отличала его от остальных. С животными было немного сложней. Но и в их речь Клив легко проникал через соотнесение ее с общей абстракцией животного. Но в случае с человеком полного совпадения не было, и Клив буквально упивался этими глотками недосказанной тайны. Человек говорил ему о своих суждениях, суждениях других людей, которые он поддерживал или нет. Иногда он нарочно высказывал мнение, с которым не согласен, и смотрел на реакцию Клива.

Клив медленно погружался в ход его мыслей и потихоньку, переживая трагизм судьбы этого человека, начал понимать о чем тот говорит. Странным для Клива оказалось и то, что ключ к пониманию лежал через трагизм. Смысл и причина многих суждений человека крылись именно в превратностях его судьбы. Как в зеркало, которым стал для Клива их разговор, он смотрел в себя, видел свои особенности и причины собственных суждений, это был бесценный и необычайно красивый опыт. Словно овладев неким таинственным механизмом, Клив нашел то волшебное слово, которое помогло ему сказать человеку «Ты». Этот момент стал для них двоих удивительным откровением.

«Ты», сказанное этому человеку, было для Клива моментом некого откровения, словно очень интимным рукопожатием. Но ощущение достигнутой близости прошло, оставив шлейф эмоций, и Клив размышляя над произошедшим отправился дальше бродить по городу. Родная пещерка с уютным миром, который он там создал, манила его назад, предлагая красоту птичьего пения и сень виноградных лоз, но Клив знал – осталось еще недосказанное между ним и городом. Он словно забыл здесь кого-то и теперь не мог найти. Долго он бродил в своих раздумьях, скитаясь среди не замечающих его людей. К вечеру силы иссякли, а длинные-длинные тени, осмелев, повылезали навстречу закату из всех углов. Начали тускло моргать фонари, Клив, проходя мимо витрины, увидел заглядевшуюся в нее белокурою девушку. Она не была похожа на всех остальных людей, и Клив мог отчётливо видеть ее. Его манило к ней. Он подошел поближе, и словно тепло ее тела соприкоснулось с его теплом, он заговорил с ней на безмолвном, известном только ему одному языке. Девушка увидела его и улыбнулась – улыбкой, отвечающей на все вопросы. Он почувствовал, что проникает в неё как краска растворяется в воде, а она раскрывалась навстречу ему, как бутон розы ранним утром раскрывается навстречу первым лучам солнца. Бархатистое тепло разлилось по его телу и маленький очаг разгорелся внизу живота.

Клив подошел к ней вплотную и взял за руку, понял, что нашел то, зачем приходил в город. Взял ее за вторую руку и, словно в танце, закружилось все вокруг, вот они уже у него в пещере, наслаждаясь друг другом, погружаются в волшебный мир бархатистого тепла любви. Клив долго познавал эту женщину, и она отдавалась ему столько, насколько хватало сил. Он проникал в самые дальние и запретные уголки ее души, и только в эти моменты слияния он переставал чувствовать свое одиночество. Она отдавалась ему с единственной надеждой быть понятой, нужной, значимой. Она наполнялась им, как смыслом, и чувствовала беззаботную легкость, когда он был в ней. Они теряли разум, наслаждение становилось смыслом жизни, захлестнувшим их, как громадная волна накрывает маленькую лодку, и она полная до краев кружится в недрах ее пучины.

Но однажды Клив понял, что нового ничего не произойдет – он до конца знает эту женщину, и лодка его наслаждения уже много раз подряд делает одни и те же обороты. Она, видимо, как и прежде продолжала наслаждаться им, отдаваться каждый раз как новый, окончательно потеряв разум, женщина стала частью его страсти. Клив загрустил, он был пропитан желанием, все в нем требовало нового наслаждения, нового познания, погружения в этот чудесный мир удовольствия, в котором единственном он находил смысл. Пытаясь утешить скорбь, Клив постарался, как прежде, обратиться к вселенской силе, дающей жизнь всему живому. Раньше он часы, а может, и дни проводил в общении с этим сверхъестественным началом всего сущего. Молча, погруженный в созерцание, седел он тогда на берегу своего озера и простирал ум всё дальше и дальше, наслаждаясь великолепием мироздания. Но в его просьбе не было искренности как прежде, врать он не мог, и все его слова кончались желанием нового удовольствия. Он не в состояние был изменить своих мыслей, воля его жаждала обладать, познавать и обладать – наслаждаться, погружаться в живое существо и сливаться с ним в потоке энергий, впитывать эту энергию в себя и отдавать ее, вновь и вновь наслаждаться. Отчаяние и скорбь Клива меняли все вокруг, листья его зеленого сада становились фиолетовыми, спелый виноград горчил и пьянил, словно забродивший. Трава под ногами вырастала уже с желтизной. Спутница его не находила себе места, полная его скорбью, стервенела и в моменты близости грызла его зубами и раздирала ногтями до крови его кожу. Глаза ее начинали светиться в темноте, как у кошки.

Полный до краев желания и горя, Клив бродил однажды по лесу, и волна тоски синим шлейфом тащилась за ним по пятам, при виде его птицы замолкали и листья осыпались с деревьев. Словно голодный волк, он не мог найти себе покоя и забрел очень далеко, ноги, сами несли его в ту часть леса, с которой граничило поселение людей. Он бродил там до самого заката, пока взгляд его не наткнулся на миловидную девушку, собиравшую цветы на окраине леса. Глаза его разгорелись от вожделения, и он подкрался к ней так, чтобы она не могла его видеть, окружил ее ореолом своей страсти и явился ей как вожделенный принц, квинтэссенция всех ее ночных мечтаний. Она, слегка отпрянув, поддалась его проникновению. Запреты ее воли хрустнули как скорлупа ореха, и она, полная его страсти, отдалась танцу, позволила увлечь себя в мир, где он был единственным вельможей, и который состоял из него. Он обнял ее и понес к своему жилищу, легкий и счастливый, полный предвкушения от радости новой близости. Он снова разжег затухавший костер, который горел золотистым сиянием внизу их животов, и места у его огня хватало всем. Они полыхали в нем уже полностью объятые пламенем, погружаясь в общее пространство наслаждения.

Два загадочных женских мира, открывались теперь перед Кливом, они перетекали один в другой, сливались в общем соитии, рождали комбинацию удивительных чувств. Единое пространство этих миров он наполнял своей волей, наслаждаясь проникновением, расточал это наслаждение и снова собирал его в себе.

Женщины давили голыми ногами виноград, купались в его соке, он бродил и пьянил голову звенящей радостью, они оставляли в вине частицу женственности, отчего вкус вина напоминал Кливу о них. Иногда, в моменты скорби, он вновь отправлялся на прогулку в поисках новой вакханки. Ноги его заросли шерстью, ступни почти атрофировались и покрывались роговым слоем, Клив перестал быть Кливом, теперь он стал Фавном. Окруженный толпой своих вакханок, он скитался по лесу полный пьяного веселья и страсти, безудержно несся он сквозь дебри леса под вой спутниц, гонял олений, а вечерами играл печальные мелодии на своей флейте о тех мирах, в которые он никогда не сможет проникнуть. Глядя на пламя костра перед своей пещерой, он тосковал, тяготясь достигнутым. Осознавая своё преображение страшился его, но ничего не мог сделать. Ему хотелось не сбродившего виноградного сока, зеленой листвы и радостных лучей солнца, которые фейерверком цвета взрывают с утра разбуженный мир. В его новом мире всего этого не было, он утонул в фиолетово-тёмных красках и золоте страсти, из которого ваялись постаменты его удовольствия.

Когда, полный вина и наполнявший женщин Фавн, царствовал среди одной из своих оргий. Он скорей почувствовал, чем заметил, что кто-то вторгся в его мир. Это была явно женщина, но совершенно не похожая на других, которых он встречал до этого. Мир этого существа был закрыт для Фавна, не проницаем для его ухищрений. Она подошла к его жилищу и села немного поодаль от него и его спутниц. Посмотрела в их сторону и улыбалась так, как может улыбаться только та, ради улыбки которой стоит пожертвовать всеми улыбками на свете. Фавн, грозный и буйный, встал так, как может встать только гора со своего места, и словно лавина направился к ней. Но вся его стальная мощь растаяла как лед в лучах этой нежной улыбки. Он долго ещё старался пробить бастионы её воли, но потерпел неудачу, и обессиленный пал к ее ногам, как ребенок к ногам матери или юнец к ногам своей опытной возлюбленной. Фавн захотел прильнуть к ней и убаюкать свою силу в яслях ее нежности. Но она, словно невзначай, слегка посторонилась, и он промахнулся как неуклюжий танцор, оступившийся при первом па. Оторопел. И постарался заговорить с ней, открыться и проникнуть в ее суть, но она осталась безучастной и все такой же заманчивой. Потом она встала и легкой поступью направилась в чащу, жестом пригласив следовать за ней. Он повиновался, пустился следом как сорванец, с мыслью, что наконец то нашёл нечто новое, но она постоянно была чуть впереди, не спешила, но он не мог догнать её. Фавн нёсся за ней как вихрь, ломая деревья и разбивая камни, но расстояние между ними не сокращалось. Она двигалась соблазнительно грациозно, манила его за собой, он кричал ей, просил остановиться, но удостоился лишь улыбки, от которой его страсть разгорелась ещё сильнее.

– Не всё сразу, малыш! – Сказала она ему и снова поманила за собой. Он не знал, сколько прошло время, и солнце, казалось, уже не раз замкнуло свой круг над землей, когда они оказались у входа в не знакомую пещеру. Она остановилась на ее пороге и знаком приказала ему не приближаться, потом скрылась в её тёмном зобе поманив за собой. Фавн нырнул туда со всей решимостью, на которую был способен, и оказался в полной темноте, где было только зияющее отверстие сзади и звонкий смех ее губ спереди, увлекающий его вглубь.

– Я здесь, – смеялась она, и шорох ее легкий шагов манил его в недра пещеры. Свет из отверстия входа давно потерялся в темноте, и Фавн уже не мог разобрать реальный ли это смех или эхо в его голове. Вдруг она оказалось совсем рядом, он почувствовал ее всем телом. Потрепала его кучеряшки и голосом звонким, как весенний ручей, попрощалось с ним:

– Прощай, глупый малыш! – Сказала она без малейшей минорности в чистоте звучания своего голоса и словно растворилась, как дымка, пар на ветру, и Фавн остался один в темноте. Он метался из стороны в сторону, пытался наткнуться на стену, чтобы в порыве ярости разбить об неё голову, но стен не было, и только тишина и мрак окружали его. Он не слышал даже звука собственных шагов, только ритмичный стук беспокойного сердца напоминал ему о том, что он жив. Посреди темноты в вечности безмолвной бездны он не мог найти себе покоя, золотистый огонь, ставший смыслом его жизни, жег теперь со всех сторон, он физически тонул в его пламени, и некуда было деться, нечем было затушить этот пожар. Вечность, как роковой приговор, поглотила его своей безысходностью, и в исступлении, помноженном на бесконечность, Фавн распластался в пространстве и голосом, содрогнувшим бы камень, возопил ко всему живому, к Тому, кто мог бы его услышать в этой пустоте, из середины его костра. И пустота расступилась, словно тонкой струей из чьей-то благодатной пригоршни на него пролилось воспоминание. Фавн вспомнил о том, как был Кливом, каким беспомощным и неповоротливым было его тело, и ему так захотелось назад в эту плотную шкуру, могущую сейчас спасти его от самого себя. Оградить пламя, горящее в его душе, разделить этот огонь на маленькие костерки и затушить их потоками непостоянных чувств и ежеминутных проблем. Снова запереть его беспокойный разум в оковы необходимости и заставить путем постоянного гнета совершенствовать свою бесстрастность. Он словно увидел все связи: событий, отношений людей, пороков и радостей, которые как микроинструменты куют из обычного куска железа булатный меч человеческой воли. Фавн понял горечь своей ошибки, и вспоминая, как единственную надежду своё человеческое прошлое, просил каждой своей частичкой вернуться в тот день к озеру, назад в его капсулу, с которой он не просто смирился, как с неизбежной жестокостью, а желал ее, как единственно возможное для себя искупление. Стон его, зародившийся в глубине «я», сотряс каждую частицу его души и вырвался наружу, растворившись в бездне, умножился в вечности. Как громкое эхо наполнил ее, и бездна дрогнула, треснула и выплюнула его из своего чрева.

Фавн снова стал Кливом, он сидел на берегу того же озера, и слезы текли из его глаз – слезы полные счастья, он снова чувствовал тело, его никчемную плотность, заскорузлость, но такую необходимую и теперь желанную.