- -
- 100%
- +
Сэмюэл Грирсон
В нашем городке его звали мистер Фром, хотя настоящее его имя, как выяснилось много позже, было длиннее и труднее. Он сам стёр из него всё лишнее, оставив только то, что помещалось на почтовом ящике и легко произносилось человеком, разбуженным среди ночи.
Мистер Фром появился в Гринвуде ещё до моего рождения — так утверждала бабушка, а бабушкам в таких делах положено верить. С тех пор он ходил по улицам с чёрным кожаным портфелем, застёгнутым на латунную застёжку.
Работа у мистера Фрома была простая и скучная, вроде работы почтальона или сборщика налогов: он записывал имена новорождённых. Раз в несколько дней, а иногда и дважды за сутки, он появлялся на пороге дома, где недавно родился ребёнок, снимал шляпу и кланялся матери. Отцов он приветствовал только кивком, словно в деле, ради которого пришёл, им отводилась почётная, но всё-таки второстепенная роль.
Из портфеля мистер Фром доставал толстую книгу в чёрном переплёте с обрезом цвета старого мёда. Затем вынимал короткую перьевую ручку в серебряном корпусе, открывал книгу на нужной странице и спрашивал:
— Как назвали?
Ему говорили имя. Он записывал его медленно, выводя каждую букву отдельно, потом дул на строчку, закрывал книгу и благодарил хозяев. Это называлось у нас городской переписью, хотя ни в одном распоряжении Гринвуда такой должности не существовало. Просто так было заведено — как полуденный колокол, закрытая по воскресеньям почта и флаги на крыльце мэрии перед днём памяти.
Я был мальчишкой лет семи, когда впервые заговорил с мистером Фромом. Он шёл мимо нашего забора, а я сидел на верхней перекладине и болтал ногами над кустами сирени.
— Мистер Фром, зачем вы записываете имена? Их же и так все знают.
Он остановился. Слегка поклонился, хотя перед мальчишкой на заборе этого не требовали никакие правила приличия, и посмотрел на меня внимательно.
— Затем, чтобы никто не забылся, сынок.
— Как это — забылся? — я нахмурился.
— Ну вот ты помнишь, как звали твоего прадеда?
Я задумался. Помнил, что прадед был плотником, но имя вылетело.
— Не помню, — признался я.
— Вот видишь, — он поднял портфель. — А у меня записано. Значит, он ещё здесь, пока я помню.
Тогда я особо ни о чем не задумывался и быстро потерял к разговору интерес. Только много лет спустя я вспомнил его ответ дословно и понял: старик не любил пугать детей, поэтому сказал мне правду в такой форме, в какой ребёнок мог принять её за назидание.
***
Гринвуд был небольшим городком на равнине, вытянувшимся на несколько улиц вдоль железной дороги. Водонапорная башня здесь казалась выше церковного шпиля, а элеватор у железной дороги — значительнее здания окружного суда. Каждую весну город пах сырой древесиной и навозом: жители одновременно чинили заборы, выводили скот и приводили в порядок вывески.
Люди в Гринвуде обладали необыкновенной памятью на вещи, не имевшие значения. Они помнили дату первого снега в тысяча девятьсот двенадцатом году, победителя ярмарки по свиноводству и каждое слово проповеди, после которой преподобный Уиллетс мог охрипнуть на две недели. Но стоило спросить о человеке, давно не появлявшемся на главной улице, и уверенность покидала их. Лицо ещё казалось знакомым, поступки вспоминались обрывками, а имя исчезало первым.
Первой такой потерей, которую я заметил, была Мэрилин Слоу.
Она пришла к нам в класс осенью тысяча девятьсот тридцать первого года с запиской из городского приюта. На зиму её определили к вдове Слоу, жившей за бойней, и потому девочка получила эту фамилию, хотя, кажется, никакого родства между ними не было. Мэрилин сидела за соседней партой, носила две тугие косички и приносила в школу засушенных бабочек в спичечных коробках. На крышках она писала названия: «капустница», «траурница», «махаон». Я подозревал, что половину названий она выдумала, но спорить не решался — Мэрилин произносила их так уверенно, что рядом с ней даже дохлая моль выглядела редким научным экземпляром.
Весной вдова Слоу слегла, и девочку забрали обратно в приют. В последний школьный день Мэрилин подарила мне коробку с маленькой голубой бабочкой. На крышке было написано: «Голубянка. Не трогать крылья». Я спрятал коробку в карман, пообещал не открывать. Однако я не сдержал обещание уже на следующей перемене.
Через неделю после её отъезда я разглядывал групповую фотографию, сделанную в начале мая. Мэрилин стояла в заднем ряду, третья слева, однако мать почему-то не подписала её на обороте.
— А эту девочку почему пропустила? — спросил я. — Мэрилин, третья слева.
Мать долго вглядывалась в девочку с косичками.
— Какая Мэрилин?
— Слоу. Она жила у вдовы за бойней.
— У миссис Слоу никогда не было детей.
— Она из приюта.
Мать перевернула фотографию. На обороте она подписала всех учеников по рядам, слева направо. Между «Джоан Смолл» и «Артур Пиви» оставался крохотный промежуток, в который могло поместиться ещё одно имя.
— Наверное, приезжая девочка, — сказала мать. — Встала с вами для снимка.
На следующий день я спросил учительницу. Та взяла школьный журнал. Имя Мэрилин Слоу там значилось, рядом стояли отметки за диктанты и арифметику, но учительница решила, что запись относится к ученице, которая выбыла ещё до начала занятий.
— Я бы её помнила, — повторила она несколько раз и наконец рассердилась, словно моё упрямство обвиняло её в небрежности.
Я не стал больше спорить. В девять лет взрослого невозможно убедить документом, если документ противоречит его памяти. Вечером я сам вписал имя Мэрилин на обороте фотографии. Мать увидела и велела не портить снимок выдумками. Я не стёр надпись.
Коробка с голубянкой хранилась у меня много лет. Бабочка рассыпалась в пыль, когда мне было уже за сорок, а имя на картонной крышке осталось. Каждый раз, открывая письменный стол, я видел эти две буквы — «М. С.» — и испытывал странное облегчение: значит, хотя бы одному предмету в Гринвуде не удалось убедить себя, что девочки никогда не существовало.
***
В двадцать шесть лет я вернулся в Гринвуд после нескольких лет учительства в центральном округе и женился на Кэтрин Белл, дочери владельца скобяной лавки. Мы поселились на Ореховой улице, недалеко от забора, с которого я когда-то задавал вопросы мистеру Фрому.
Кэтрин первой заметила, что за прошедшие годы мистер Фром не постарел ни на день. У неё была цепкая память на лица и редкая неспособность принимать необъяснимое молча.
— Он выглядит точно так же, как на фотографии твоей бабушки, — сказала она однажды.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.