Пекинский узел
- -
- 100%
- +
Людей, готовых услужить Су Шуню, было много, больше, чем нужно, но ни к кому из них он не испытывал, да и не мог испытывать доверия. Прежде чем доверять человеку, надо его испытать. Испытанных людей тоже хватало, но и они могли предать в любой момент. Там, где все построено на выгоде, на крайнем себялюбии и алчности, предательство считается делом чести. Верно сказано: кто стремится к власти, знает, что такое одиночество. Терзаемый маниакальной подозрительностью, доводившей его до бешенства и понуждавшей совершать жестокие поступки, Су Шунь встал из-за стола и сказал секретарю, чтобы тот вызвал к нему родственника тяньцзиньского купца Хай Чжан By, тридцатилетнего оболтуса, служившего в палате уголовных наказаний начальником девятой канцелярии.
– Мое великодушие скоро станет объектом насмешек, – добавил он со вздохом и предупредил, что прогуляется во внутреннем дворике министерства – Надо кое-что обдумать.
Секретарь тотчас протянул ему баночку с кормом для рыбок. Господин Су Шунь любил речную живность.
В министерском пруду с перекинутым через него мраморным мостиком плавали черепахи и пышнохвостые оранжевые рыбки. В зеленоватой воде отражались плакучие ивы.
Ярко светило солнце, приятно жгло плечи.
Сизым золотом сверкнул в воде сазан, пугливой стайкой метнулись пескари, над желтым ирисом зависла стрекоза.
Су Шунь захватил щепоть подсолнечного жмыха, смешанного с кукурузною мукой и яйцами лесных муравьев, и принялся кормить рыб. Через какое-то мгновение он заметил, что облака перевернулись и тонут в воде. Значит, все, что он задумал, исполнится. Примета была давняя и верная. «Китай кишит разбойниками, – думал Су Шунь, – но всё надо устроить так, чтобы никто не заподозрил официальные власти в гибели русского строптивца». Он намеренно не называл его посланником, будучи уверенным, что Игнатьев присвоил себе это звание обманным путем, незаконно и за это он, конечно же, поплатится. Су Шунь запрокинул голову, зажмурил глаза; сквозь плотно сжатые веки солнце казалось алым, цвета крови. Он любил этот цвет и плотоядно облизнул губы. У каждого игрока в карты припрятан свой «туз в рукаве».
Мордастый, сытый, налитой жизненной силой родственник тяньцзиньского купца не раз выполнял особые поручения дашэня и, уяснив, что от него требуется, почтительно согнулся в поклоне: «Да воссияет над бессмертным Сыном Неба венец величия и славы». Как и большинство ему подобных, он искренно считал, что все действия господина Су Шуня направлены на процветание Китая и согласованы с любимым богдыханом. Кто одинаково одет, тот одинаково мыслит. У Су Шуня и Сянь Фэна были желтые одежды, а люди в желтом – люди власти, люди Неба. Люди цвета Ян.
– Этот русский не посланник, проходимец, – презрительно скривил губы Су Шунь, характеризуя Игнатьева, и закрыл крышку банки с кормом. – Будет лучше, если он сгорит или утонет.
– Или поест плохой пищи, – ухмыльнулся порученец. Его удлиненный грубой лепки череп, большие надбровные дуги и широкий нос с мясистыми крыльями, в сочетании с выпирающей вперед нижней губой придавали ему вид человека с довольно мрачной биографией.
– Или поест плохой пищи, – согласился Су Шунь и наступил на свою тень. – Хороший яд уже хороший лекарь. – Он хотел добавить, что «жить – значит хоронить», но потом решил, что порученец и так прекрасно его понял. Приятна молчаливая беседа.
Приехав в Северное подворье, Игнатьев оставил отцу Гурию подробную инструкцию о действиях, которые надлежало предпринять в его отсутствие и, видя, что Му Лань задерживается, поделился с ним своей дипломатической задумкой: сойтись с послами Англии и Франции и при первой же возможности выступить в роли посредника в их переговорах с китайцами. Говоря языком шахматистов, он неудачно разыграл дебют и теперь собирался произвести рокировку «в длинную сторону» – нужно было обезопасить своего «короля» от возможных неприятностей: министр налогов и сборов – человек злопамятный.
– Я не обладаю даром предвидения, – сказал Николай, – но прекрасно понимаю ход мыслей Су Шуня.
– Если исходить из китайского присловья, что «жизнь – это зеркало смерти», – отозвался священник, – то Су Шунь запросто может прибегнуть к крайней мере.
– Подошлёт наёмного убийцу?
– Да, – ответил отец Гурий. – Он резко настроен против вас. Попову удалось узнать, что не далее как вчера Су Шунь вновь поднимал вопрос о том, чтобы под конвоем доставить вас в пограничную Кяхту, препроводив домой через Монголию.
– А я поеду к морю, – усмехнулся Игнатьев. – Сто двадцать вёрст – не расстояние.
– Можно загнать лошадей.
– Цель оправдывает средства. К тому же их все равно придется отдать за бесценок: на клипере конюшни нет.
– А как выберетесь из Пекина? Может статься так, что вас не выпустят.
– Есть один план.
Заслышав в коридоре легкие шаги My Лань, Николай пошёл ей навстречу. Отец Гурий оставил их вдвоём.
Вместе с My Лань в комнату ворвался свежий аромат весны, благостно-чудный запах чабреца. Одета она была в платье из лёгкого шелка, а в волосах – веточка цветущего жасмина.
Они сидели за столом друг против друга, и ему хотелось, чтобы чаепитие их не кончалось никогда. Он смотрел на нее и смотрел. Одёргивал себя и вновь не сводил глаз. Не мог налюбоваться. Ловил взор. Ум её казался удивительным, характер необыкновенным. В ней всё прельщало, радовало, оделяло счастьем.
«Как я ей скажу, что уезжаю?» – с болью в сердце думал он и всячески оттягивал час расставания. Несмотря на собственные уговоры, чувствовал он себя скверно. Искал точку опоры и не находил. Жизнь его словно зависла между небом и землей, и он не знал, как быть. Спускаться на грешную землю или навсегда забыть о ней, остаться в эмпиреях? Поверить сердцу, плюнуть на рассудок?
Измученный нерадостными думами о предстоящей разлуке, он в который раз приходил к мысли, что ни одна петербургская барышня, вращающаяся в высшем свете, ни в коей мере не может сравниться прелестью и миловидностью с My Лань. Утром он написал письмо родителям и сообщил, что жив, здоров, исполнен сил. Готов добиться своего во что бы то ни стало. Хотел признаться, что влюбился, но слово «влюбился» показалось ему легковесным, от него пахнуло праздностью и блажью, а сказать прямо, что он «любит», не посмел: на расстоянии слова приобретают иной смысл, и матушка может представить невесть что, да и отец расстроится всерьез. «Как сердцу высказать себя? «– мысленно цитировал стихи Тютчева Игнатьев и улыбался Му Лань. Она была прелесть: ангел сияющий.
Словно почувствовав всё, что творится у него в душе, My Лань осторожно протянула руку и коснулась пальцами его щеки. Медленно и зябко провела.
«Словно слепая, – подумал Николай и устыдился этого сравнения. – Все мы, наверное, слепы, а уж в любви и подавно».
Чтобы избавиться от уколовшего его стыда, он повернул голову и вжался в её узкую ладонь горячими губами. На бегущую воду можно смотреть бесконечно. Он это знает. Имел возможность убедиться. Неужели и My Лань – бегущая вода? Чарующие струи наважденья? Господи! Наставь и вразуми, ведь Ты сама Любовь! Сама Любовь. Он чувствовал, как его сердце замирает, а затем обливается кровью: горячей до сладкой истомы. В жизни он такого не испытывал.
– Я уезжаю, My Лань…
Он взял её руки в свои и посмотрел с пронзительной печалью.
– Люблю и уезжаю. Далеко.
В висках стучало, губы пересохли.
Он выбрался из-за стола и, не выпуская её рук, приблизился к My Лань.
– Кого люблю? – потупив взор, тихо спросила она, и пальцы её мелко-мелко задрожали.
Николай медленно поднес её руку к губам и нежно, коротко поцеловал.
– Тебя, My Лань, тебя.
Она вздрогнула и зажмурилась:
– О!
Её шея с завитком волос была так близка, так нежна и открыта, что он не удержался, поцеловал её.
My Лань тотчас отпрянула, прижала ладони к щекам. Её глаза заволокли слезы.
– И… я, – от волнения и муки, что не знает русских слов, которые были нужны, она качнулась в его сторону и протянула руки, – Лю-билю, Нико-лай, си-ли-на лю-би-лю…
– И я тебя очень, и я тебя сильно, – шептал он, обцеловывая пальцы, пахнущие чабрецом. – И никого я так любить не буду… Чудная, душа моя, люблю…
Он перемежал свои слова китайскими, и целовал, целовал, целовал: её прекрасный лоб, и переносицу, и брови, и горячие, солоновато-влажные скулы… гладил её голову и прижимал к себе, и чувствовал, что она тоже гладит его волосы, целует его руки; и всё пытается сквозь слезы улыбнуться.
Восторг признания и нежности лишили его слов. Трепетность её касаний, её ласковая осторожность перехватывали его горло дивной спазмой. Когда её нос коснулся его подбородка, Николая бросило в жар, а сердце… сердце облилось горячей кровью. Стало большим и гулким, не помещалось в груди. Он не чувствовал его биения, он только знал, что оно есть, что ему жутко, отчаянно-весело, томительно и сладостно одновременно, что оно любит, что оно горит огнем, ликует и славит любимую.
– Единственная, жизнь моя, My Лань…
Его иступленная нежность и боль предстоящей разлуки сами собою облеклись в слова, помимо его воли, как будто он и был рождён лишь для того, чтобы узнать в лицо свою любовь, узнать и тотчас же закрыть глаза и так, с закрытыми глазами, прошептать: «До встречи, милая моя», страшась, что сердце, переполненное хмелем счастья, не выдержит напора чувств и разорвётся.
Договорившись с Му Лань о том, что свои письма к нему она станет пересылать через отца Гурия вместе с дипломатической почтой, он наломал во дворе охапку душистой сирени, вручил ей букет и проводил за ворота.
Казаки конвоя деликатно придерживали шашки, чтобы те не громыхали.
– Слышь, Сёмк, – шёпотом сказал Курихин, – сердце млеет.
– А чиво ж, – так же тихо ответил Шарпанов. – Видать, приятство промеж них.
Глава XIII
«Чудо мое чудное, прощай», – в последний раз оглянулся Николай на удаляющиеся стены Пекина и стиснул зубы, сдерживая слезы. Он любил сестер, любил родителей и брата, но эта ровная привычная любовь не шла ни в какое сравнение с тем чувством, которое переродило его душу. Его душа слилась с душой My Лань, его единственной, желанной, ненаглядной, чьи пальцы, словно мотыльки, а губы… нет, нельзя! Не вспоминать! Иначе он не выдержит, он повернет назад, сойдет с ума, станет пустым, как всякий эгоист. Он должен сделать то, ради чего его направили в Китай, а там… там будет видно. Он упросит мать, уговорит отца – ему помогут в этом сестры, испросит дозволения на брак у государя, вернется в Пекин за My Лань: два месяца туда, два месяца обратно – благослови меня, Боже!
– Ваше превосходительство, – услыхал он голос камердинера, – чтой-то вы бесперечь отдуваетесь?! Никак, заболели?
– Нет-нет, – поспешил успокоить его Николай и сам не заметил, как снова вздохнул. – Мысли гложут.
– Об чем?
– Не знаю, как быть, что нас ждёт?
– А ништо! – приободрился Дмитрий, испугавшийся за здоровье своего барина. – Бог не выдаст, китайцы пропустят.
Зная, что за ним постоянно следят, фиксируют все его передвижения по городу в раззолочённых сановных носилках, Игнатьев выехал верхом, а паланкин, в котором сидел переводчик Попов, задержала в воротах полиция. Пока разбирались, что к чему, Игнатьева, как говорят, и след простыл. Перед мостом Балицяо его встретили двое чиновников военного ведомства в грязных обтёрханных халатах. Узнав, что он русский посланник, они в один голос потребовали вернуться в Пекин.
– Вне Пекина вам грозит опасность, – с напускной заботой в тоне проговорил тщедушный офицер с обвислыми усами.
– А может, и мучительная смерть, – мрачно пригрозил второй. При этом он так глянул, так многозначительно взялся за меч, висевший у него на поясе, сомневаться в искренности его слов не приходилось.
– Кстати, – сказал он, преграждая дорогу на мост, – к морю вас вряд ли пропустят: вы чужеземец.
– Согласно второй статье Тяньцзиньского договора, заключенного между Россией и Китаем в позапрошлом году, русский посланник имеет право на свободу передвижения между Пекином и морем, – не моргнув глазом ответил Игнатьев и принял грозный вид. – Имею право! – После этой громкой фразы, маньчжурам ничего не оставалось, как только развести руками.
– Воля ваша.
В прибрежном лозняке тосковала кукушка, в камышах возились рыбаки. Утреннее солнце зажигало облака, золотой живицей стекало по стволам могучих сосен.
Ехали «встречь моря» – вдоль Великого канала.
Рессоры коляски малость поскрипывали, новые оси нагревались, их приходилось часто смазывать, но лошади, отдохнувшие за ночь и взнузданные без мундштуков, на трензелях, бежали ходко.
«Теперь за мной будут следить ещё упорнее, – прикрывая глаза от слепящего света, думал Николай. – И вредить станут куда настойчивее, нежели раньше».
Перед Бэйцаном, не доезжая Тяньцзиня, свернули на боковую дорогу: не хотелось встречаться с маньчжурскими конными разъездами и главной квартирой Сэн Вана – главнокомандующего правительственной армией.
К утру следующего дня запахло водорослями, рыбой и смрадом бедняцких лачуг.
Когда посольство подъехало к морю, оно было встречено лейтенантом Мусиным-Пушкиным – молодым голубоглазым моряком.
– К сожалению, – сказал он, козырнув, – Иван Фёдорович сможет прибыть на берег не раньше полудня.
– Ничего, – ответил Игнатьев, понимая, что речь идёт о командире русской эскадры капитане 1-го ранга Лихачёве, – нам всё равно придётся задержаться: надо продать лошадей и повозки.
Под ногами поскрипывала галька. Накатные волны перемывали песок. Дул легкий ветер, и прихотливые отблески солнца трепетали на шумной воде в игривой дружной пляске.
Чтобы убедить богдыхана в том, что он действует независимо от англичан и французов, Николай отправил в Верховный Совет письмо, в котором уверил маньчжурских сановников в своем скором возвращении в Пекин.
В три часа пополудни к берегу приткнулся паровой катер. Прибыл командир эскадры Лихачёв. Рослый, статный, с красивым загорелым лицом.
Они перебрались на катер и направились в море, где в восьми милях от берега стоял русский транспорт «Японец» и рядом с ним красовался винтовой клипер «Джигит» в полной боевой готовности.
Вечером, разместив посольство на «Японце», Лихачёв рассказал Игнатьеву, что в присланной ему из Петербурга бумаге Министерство иностранных дел рекомендует поднять флаг посольства на фрегате «Светлана».
– И действовать совместно с американским посланником, – без видимого удовольствия добавил Николай.
– Я вас понимаю, – сказал Лихачёв. – Но на Певческом мосту привыкли жить с оглядкой.
Во время ужина он рассказал, что посланное Игнатьевым письмо о предстоящем отъезде из Пекина попало ему в руки в Шанхае, и он тотчас нанял частный японский пароход и пошёл на нём в Нагасаки формировать Тихоокеанскую эскадру.
– Восьмого апреля я зашел в Хакодате, застал там транспорт «Японец» и клипер «Джигит», потрёпанный штормом, распорядился погрузить на пароход «Рени» запас угля и отправил на нем лейтенанта Казнакова с корреспонденцией для вас в Печелийский залив.
– Никакой почты в апреле я не получал, – сказал Николай, – отчего, признаюсь, страшно нервничал. Подозревал китайцев в злом умысле.
– Напрасно, – ответил Лихачев. – Чем дальше от Пекина, тем китайцы любезнее. Просто пароход «Рени» не дошел до Бэйцана: ночью он разбился о камни близ японских берегов.
– Экипаж погиб?
– Чудом остался жив. Пароход столь стремительно пошел на дно, что Казнакову не удалось спасти письма и посылки, предназначенные для вас.
– Жаль, – протянул Игнатьев. – Я ждал из Петербурга летний парадный мундир, да и фуражку надо заменить.
– Это поправимо, – сказал Лихачев. – В Шанхае можно будет заказать, сошьют по образцу. А хотите, – он слегка замялся, – обратимся к моему судовому врачу. Он у нас «золотошвейка». Хирург милостью Божьей, но за неимением практики, не расстается с иголкой и ниткой: порет и режет, режет и шьет.
Игнатьев улыбнулся, сказал, что «время терпит», и Лихачев продолжил свой рассказ.
– Узнав о гибели парохода «Рени» и утрате почты, я на транспорте «Японец» вышел в море и, войдя в залив Посьета, встал на якорь в Новгородской гавани. Там я высадил десант из двух офицеров и двадцати пяти матросов при одном полевом орудии.
– Когда это было?
– Двенадцатого апреля. Командиром десанта я назначил лейтенанта Назимова.
– А что заставило вас это сделать?
– Насущная потребность в топливе.
– Заготовка дров?
– Разведка каменного угля для создаваемой эскадры. А в случае появления английских кораблей десанту вменялось в обязанность поднять русский флаг и превратиться в пограничный гарнизон.
– Сильный ход. Просто гроссмейстерский.
– А что нам остаётся делать? – риторически воскликнул Лихачев. – Жизнь заставляет. – Он помолчал и усмехнулся. – Тринадцатого апреля «Японец» отвалил от берега и через две недели подошел к Бэйцану. На другой день к нему присоединился «Джигит», и я сообщил вам в Пекин о готовности эскадры взять посольство на борт.
– Это послание я получил, – сказал Игнатьев и поблагодарил Лихачева за оперативность. – Сразу видно, что вы боевой офицер.
– Имел честь защищать Севастополь, служил флаг-офицером при контр-адмирале Корнилове, – не без гордости ответил Лихачев, – а после войны был назначен адъютантом к великому князю Константину Николаевичу. – Капитан эскадры, первой тихоокеанской когорты русский военных кораблей, собранных под одним командованием во славу царя и Отечества, был на шесть лет старше Игнатьева, и в уголках его глаз уже появились первые морщинки. – Вот уже полтора года принимаю участие в разработке всех начатых при нём реорганизаций по морскому ведомству и очень рад, что мне поручено сформировать отдельную эскадру на Дальнем Востоке. Это моя давняя мечта. – Он подкрутил усы и добавил: – Придет время, у России будет мощный Тихоокеанский флот. Осталось лишь преодолеть рутину, господствующую в организации военно-морского дела.
– В равной мере это относится и к дипломатии, – тоном единомышленника заметил Николай. – Слишком трусим, лебезим перед Европой, предательски идем ей на уступки.
– Они всю жизнь используют Россию в своих целях.
– Всему виной наше извечное желание прийти кому-нибудь на помощь, наша православная отзывчивость, – сказал Игнатьев. – А Европа – это голый практицизм и никаких иллюзий.
– Кроме одной, – солидарно усмехнулся Лихачев, – иллюзии насчет своей исключительности.
– Самообман – давний недуг Европы. Французы, а особенно парижане, считают, что они всё знают и нет такого явления, которого они бы не сумели объяснить. При этом, они на редкость поверхностны, впрочем, как всякие самонадеянные люди, которым ни до чего нет дела, кроме как до собственного остроумия или, если удается, красноречия. Но красноречие их, – сказал Игнатьев, – пустопорожнее, чем-то напоминающее рождественские хлопушки и ёлочные шары: праздник миновал и все о них забыли. – Он раздраженно хмыкнул и какое-то время молчал, сосредоточив своё внимание на ламповом огне, затем продолжил: – Жить сейчас, сию минуту – это всё, что требует от вас Париж. Не стоит труда думать; главное, уметь пользоваться общедоступными мнениями и социальными законами.
– Я слышал, жители предместий ненавидят парижан с момента своего рождения.
– Это роднит все столицы. Голодный мастер никогда не будет думать так, как сытый слуга, а сытый лакей всю жизнь испытывает зависть к пресыщенному аристократу.
– Чем чаще меняются блюда на столе у господ, тем привередливее в еде прислуга? – с вопросительной интонацией проговорил Лихачев и внимательно посмотрел на собеседника, словно хотел уловить выражение его глаз. Игнатьев согласно кивнул и задумчиво потер висок. – Это также верно, как и то, что нужда всегда реальна. «Возле кормушки царит толчея» – так говорят китайцы.
– Мудрый народ, – заметил Лихачев, – но я не понимаю, отчего они отказались от оружия и не желают утвердить границы?
– Я думаю, это происки Англии: она вполне могла потребовать от Китая не иметь дела с нами до тех пор, пока её дипломаты не добьются поставленной перед собой цели. – Он сказал об Англии, но почему-то вспомнилось лицо Су Шуня: голый шишковатый череп, густые низко нависающие брови, затенявшие и без того глубоко сидящие глаза, что придавало им угрюмо-настороженное выражение, и неприятно широкие скулы. Вспомнилось и то, что он интуитивно угадал слабую струнку Су Шуня, но сыграть на ней ему не удалось. Ему даже показалось, что Су Шунь догадался об этом и намеренно держал его на расстоянии, не подпускал к себе. Игнатьев много раз пытался завязать знакомство, но старый хитрый лис выскальзывал из рук или кусался.
– Надеюсь, за то время, пока вас не будет в Пекине, правый берег Амура не станет длиннее левого, – шутливо произнес Лихачев и слегка склонил голову набок.
– Я постараюсь сделать всё, чтоб этого не произошло, – так же шутливо ответил Игнатьев. – Хотя китайцы поклоняются дракону, а дракон – повелитель воды. – Его лицо вновь стало серьезным, и Лихачев облокотился о стол. – Николай Павлович, ваш самовольный отъезд из Пекина сильно осложнит переговоры? Или всё ещё можно исправить?
Николай нахмурился.
– Честно говоря, дело ужасно затянулось; неизвестно, чем и кончится, но, полагаю, богдыхан простит мне моё самовольство: он ведь знает, что нанёс мне обиду, запретил сесть на русский корабль, да и не мне – кто я такой? Всего лишь посланник. Богдыхан нанес обиду русскому царю, который не то что недоброго слова, недоброго взора не кинул в его сторону.
– А с какого года маньчжуры правят Китаем?
– С одна тысяча шестьсот сорок четвертого года, с тех пор, как династия Цин завоевала Китай и создала Богдойское царство.
– Больше двухсот лет, – подсчитал Лихачев.
– И все это время мы живем в добрососедстве, не считая мелких ссор. Вернее, жили, пока в наши дела не стала вмешиваться Англия. Ни дна ей, ни покрышки!
– Это так. Англия ведь чем плоха? – задался вопросом Игнатьев и сам же на него ответил: – Она в лицо не смотрит, смотрит в руки: кто что несёт. И приступом стремится отобрать.
– Пиратствует и грабит.
– Сеет смуту.
Видя, что Игнатьев озабочен своим будущим общением с послами Англии и Франции и не скрывает своих неприязненных чувств к воинственным союзникам, сделавших всё для поражения России в Крымскую кампанию, участником которой был он сам, Лихачёв оторвал локоть от стола и откинулся на спинку кресла.
– У нас, у моряков, есть такое понятие: поворотная сила руля. Чем больше скорость корабля, тем эта сила меньше. Одна надежда на точный расчет капитана и глазомер рулевого. Сейчас, Николай Павлович, Англия и Франция активно готовятся к войне, ждут не дождутся прихода транспортов с войсками и боевых кораблей с их мощной артиллерией. Как только союзники объединят свои силы и навалятся на маньчжуров, события начнут стремительно меняться, возрастет скорость передвижения противоборствующих сил. Соответственно, увеличится напряжение всех участвующих в конфликте сторон и появится риск не справиться с этим напряжением. Говоря нашим, морским языком, снизится маневренность флотов, эскадр и кораблей, появится опасность налететь на рифы или на прибрежные утёсы. – Лихачев слегка прищурился и подался вперёд. – Вот тут-то вы и должны будете представить себя капитаном вашей миссии, вашего дипломатического крейсера. – Он улыбнулся. – Одним словом, начинайте работать, чуточку опережая время, с упреждением. Как стреляют по летящей или быстро движущейся цели.
– Спасибо, Иван Фёдорович, – поблагодарил его Игнатьев. – Мне кажется, я начинаю понимать, что нужно делать.
Склянки пробили полночь.
Глава XIV
Мирно, покойно сияла над морем луна – серебрила свое отражение. Тихо, еле слышно поплескивала за бортом вода. Ночь была тёплой, безветренной.
Клипер «Джигит», на который пересел Игнатьев, рассчитывая на его быстроходность, надежд не оправдал. Нехватка угля заставляла идти под парусами, но ветер был настолько слаб, что паруса обвисли тряпками.
Николаю не спалось, и он вышел на палубу.
Двадцатого мая, как раз перед отплытием в Шанхай, на клипер привезли почту. Наряду с пекинскими газетами, Попов передал Игнатьеву письмо из МИДа и протянул послание My Лань.
Горчаков сообщил, что за то время, пока Игнатьев препирался с китайскими уполномоченными, между Португалией и Китаем состоялось заключение торгового договора.
«Вот ведь проныры, – огорчился Николай, улавливая в письме светлейшего упрёк в свой адрес, – на ходу подметки режут». В этом же письме Горчаков предупредил, что военные действия англичан и французов против Пекина могут начаться в любой день. Получалось, что в Шанхай надо было идти как можно скорее. Необходимо познакомиться с европейскими послами, и прежде всего с министром-резидентом США Уардом, с которым так и не удалось встретиться в Пекине. В послании My Лань было всего две строчки: