Ксенос и фобос

Перед переездом легковушка приняла вправо, из нее выскочил оперативник, подбежал к будке обходчика, и автобус резко затормозил перед опустившимся вдруг шлагбаумом. Из него быстро и бесшумно выгрузились первые две группы спецназа, тут же рассыпавшиеся в кустах вдоль насыпи, а потом темными тенями парами перебежавшие к бетонному забору Вторчермета. Вот, были вроде какие-то люди в черных куртках с капюшонами – а вот, и нет их уже, только автобус какой-то стоит у переезда, ожидает, когда пройдет электричка и поднимут шлагбаум.

– Собак здесь нет?

– А кого тут охранять собаками? Чушки чугунные? Рельсы? Вон, в вагончике охрана.

– Вперед!

Четверо подскочили к дверям вагончика, замерли на мгновение, тут же раздался треск отжимаемой двери, и первая двойка ворвалась в ярко освещенное тесное помещение, взяв под прицел двух мужиков в пятнистых комбинезонах, распивающих чай и поглядывающих в маленький черно-белый телевизор, бубнящий какие-то новости.

– Сидеть! Не двигаться! Спецназ!

Зашедший за ними еще один боец споро связывал за спиной руки опешивших охранников капроновым шнуром.

– Оружие у вас есть?

– Да вы что, мужики? Это – Вторчермет! Вы что, наркодилеров тут ловите, что ли? – хохотнул было тот, что выглядел покрепче, побывалее, что ли, но тут же свалился на пол с табуретки, выбитой из под него.

– Лежать! Отвечать ясно и тихо: оружие есть?

– Н-н-нет, – запинаясь, произнес второй. – Не положено нам.

– Связь?

– Телефон вот у нас…

– Ложись!

Охранник послушно упал на грязный пол, и был быстро связан спина к спине со своим товарищем.

– Связь – рвать!

– Есть!

С крыльца была дана отмашка, и вторая группа спецназовцев, сосредоточившаяся под бетонным серым забором, привычно, как на тренировке, начала переправляться через него, помогая друг другу.

Еще пара минут, и на дворе Вторчермета не осталось никого.

Как раз в это время поднялся шлагбаум, и автобус покатил дальше по трассе, приближаясь к проходной завода.

– Альфа на территории. Бета на территории. Захват готов, – почти одновременно прозвучало в рации командира.

– Штаб?

– Штаб на месте!

– Начали! Мы уже на подходе.

Прямо у бетонной головы автобус притормозил, и из него высыпалась резервная группа во главе с командиром, тут же становясь в какое-то подобие строя, колонной по двое. А автобус рванул дальше, выпустив на следующем перекрестке еще троих в странного вида шлемах с ручным пулеметом и автоматами в руках.

Площадь перед заводом была ярко освещена, и появление вооруженных людей перед проходной не могло остаться незамеченным. Засуетилась охрана, закрывая стеклянные двери на железные скобы, вдруг громко и заунывно зазвучала сирена.

– Шумим, братцы, шумим, – командир, спокойно прикурив и выиграв еще несколько секунд, выдохнул дым первой затяжки и медленно двинулся вперед. За ним по двое в ряд двигались его бойцы, ощетинившиеся стволами в разные стороны.

– Штаб, – проговорил он, слегка повернув голову к микрофону, – доклад!

– Пять минут. На территории тишина. Наши идут по плану.

– Что от вас видно?

– Охрана носится, товарищ майор, свет включили у проходной.

– Ну, это так и должно быть. Смотреть и докладывать, если что.

– Не в первый раз…

– Не понял.

– Есть смотреть и докладывать!

– Ишь, расслабились у меня, – пробормотал командир, поднимаясь по ступенькам. Подняв руку, он вежливо постучал в толстое мутное стекло двери рукояткой пистолета. Оглянулся, одобрительно кивнул головой, видя, что бойцы резервной группы уже подтянулись парами под стены, встали возле дверей, готовые прыгать в окна, не закрытые решетками, врываться в двери. Найдя взглядом урну, метко щелчком отправил туда окурок, и снова постучал.

– Чего надо? Здесь режимное предприятие!

– Спецназ. У нас задание. Откройте, пожалуйста, двери, – вежливо проговорил он в щель.

Сирена, продолжавшая нудно выть, вдруг замолкла. И в наступившей тишине как взрыв прозвучала начавшаяся плотная стрельба где-то в центре завода, ближе к берегу.

– Штаб, что там, вашу мать?

– Командир, ребята в засаде! Там с двух сторон пулеметы, похоже!

– А-а-а, блин, полковника мать-перемать! Ломать все! Вперед, спецназ!

Под звон посыпавшихся стекол двое скакнули в окна, кто-то дважды врезал по крайней двери кувалдой, потом еще, его тут же оттерли в сторону, и два автомата расстреляли дверь в стеклянную пыль, сквозь которую в проходную тут же кинулись фигуры в черном.

Очередь в потолок:

– Лежать, суки, всех положим! Лежать, говорю!

И мимо лежащих охранников, по лежащим охранникам, по рукам, по головам, под крики от боли, они кинулись туда, где стрельба становилась все ожесточеннее, где сейчас гибли их товарищи.

– Командир, сзади! – раздалось в наушнике.

– Что за…

На площадь перед заводоуправлением выпрыгнули из темноты два БТР и замерли, наставив стволы пулеметов на проходную. Из той же темноты показались медленно идущие грузовики, из которых в открытые задние борта прыгали и тут же рассыпались вдоль площади с оружием наизготовку фигуры в защитном с темно-красными, почти черными в темноте погонами на плечах.

– Прекратить огонь! – раздался громовой голос из динамиков по всей территории завода. – Всем немедленно прекратить огонь! Мы начинаем войсковую операцию!

– Черт… Это что еще такое?

– Командир, из города еще колонна грузовиков!

– Да куда же это мы влезли? Спецназ, к бою!

Спецназовцы бросились к окнам, но тут задергались, задвигались пулеметные стволы, загремело, посыпались стекла из всех дверей, и тот же голос прокричал:

– Приказываю лечь, руки за голову! Иначе начинаем огонь на поражение!

Стрельба в центре завода тоже вдруг затихла.

– Альфа, Бета, Захват, что? – тихо прошептал майор, выдвигаясь через разбитые двери на площадь.

– Здесь Альфа. У нас потери, командир. Захвата больше нет.

– Бета. Командир, мы в жопе. В полной жопе.

Навстречу майору, стоящему на крыльце, от оцепления вышел молодцеватый подтянутый, двигающийся, как на пружинках, подполковник:

– Подполковник Клюев, – махнул он рукой у виска. – Сложите оружие и выходите на площадь невооруженные и по одному.

– Мы – спецназ, – с горечью, уже понимая, что случилась какая-то совершенно невероятная, нелепая и от того еще более страшная ошибка, протянул спецназовец. – Майор Сидорчук.

– А нам – так хоть сам Кремлевский полк. По одному, без оружия. Иначе никакого спецназа в нашем городе просто не будет. Мне тут с вами разбираться некогда. Мое дело – объект сохранить. Все понятно?

– Слушай, Клюев, у меня там раненые…

– Раненым окажут помощь. Возвращайся, майор, и выводи своих. Но без оружия. И без ваших там шуток спецназовских. Я тебя очень прошу.

Сидорчук опустил голову. В наушнике вдруг тонко запищало и сразу – как ватой забило.

– На горе твои были, майор? – полковник прикоснулся пальцем к такому же черному наушнику со спиралькой провода, уходящего куда-то за спину.

– Мои.

– Ну, там без стрельбы обошлись, так что успокойся. Давай, выводи, наконец, свой спецназ.

Майор медленно возвращался к своим, тяжело думая почему-то только об одном: и чего он такой чистенький, наглаженный такой, этот Клюев, и сапоги-то у него, блин, хромовые начищенные, аж блестят…

Глава 3

Перед музеем – сквер, где установлен бюст Д. Н. Мамина-Сибиряка; отсюда вглубь города ведет широкий бульвар Комсомольского проспекта. …

…На углу улиц Карла Маркса и Большевистской – дом, в котором некогда останавливался Радищев. В 1917 году, как об этом свидетельствует мемориальная доска, в том же доме помещался Пермский Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. 

Направляясь по улице Маркса в сторону Камы, мы заглянем в примыкающий к улице Комсомольский сквер. В его центре в 1954 году открыт памятник В. И. Ленину. 

В глубине сада – здание Государственного ордена Трудового Красного Знамени театра оперы и балета. 

Путеводитель «Волга. Кама. Ока. Дон»

– Коля, вынеси ведро! – голос матери был сух, и по тону ее было ясно, что она очень и очень чем-то недовольна.

– А чо – я-то? – уныло пробасил Колька, не поворачиваясь от компьютера, на экране которого как раз развернулось меню установки «демки» новой игры. – Чо такое-то, чуть чо-то – так сразу я? Я тут не один живу, между прочим…

– Коля, ты весь день просидел дома, ничего не делал.

– Ну, я же болею, типа.

– Да, в школу-то ты не ходил, а вот у компьютера сидеть…

– Ну, мам… Ну, чо ты сразу – у компьютера, у компьютера…

– Ты весь в своего отца! – почти закричала, выйдя из кухни в коридор, мать. – Он тоже может сидеть целый день на диване, задницы не оторвав ни разу! Вам бы только жрать и телевизор свой смотреть!

– Тань, ну, Тань, ты, это…– предупреждающе приподнялся с дивана отец.

– Мам, да ладно, вынесу я. Чего тут нести-то, – вмешалась, выглянув из спальни, дочь. – Колька пусть дуреет дальше за своим компьютером.

Она еще и голосом подчеркнуло презрительное «своим».

– Дочка, ты одна мне тут помощница, – чуть не расплакалась мать.

– А чо это – дуреет? – начал было Колька, но тут же заткнулся, увидев отцовский кулак.

Оля, недавно пришедшая из школы, открыла дверцу под мойкой, выволокла помойное ведро, полное до самого верху, возле дверей скинула шлепки и сунула ноги в ботинки.

– Я не закрываю! – крикнула из коридора, ставя замок на защелку.

– Хорошо-хорошо, – откликнулся из комнаты отец. – И вообще нечего закрываться, когда я здесь, – бормотал он уже тише себе под нос. Устал уже ругаться по этому поводу: и кого они все время боятся, все время запираются от кого-то, если он – здесь?

Через пять минут из кухни раздался грохот и крик матери:

– Оля! О-ля! Да куда же ты ведро-то дела? Мне мусор выкидывать надо!

– В коридоре, небось, – предположил в полголоса Колька, не отрываясь от монитора. – Выкинула мусор, и оставила ведро там, под дверями.

Отец, вздохнув, отложил газету, поднялся с дивана и отправился на кухню, «помогать».

– Тань, так, нету тут ведра, в коридоре-то…

Он толкнул дверь, и она легко распахнулась на лестничную площадку.

– И дверь чего-то не заперла… А она вернулась хоть, нет?

– Как это… Что? – мать показалась на пороге кухни. – Оля не вернулась? Беги, козел старый, ищи девку-то!

Мусоропровод был выше и ниже их лестничной площадки. Отец, как был, в носках, метнулся к лестнице, глянул вниз сквозь частую решетку, закрывающую лестничный проем, потом в три прыжка поднялся вверх. Через минуту он вернулся с пустым ведром в руках.

– Вернулась она?

– Так нету же!

До вечера он с сыном, которого внезапным увесистым подзатыльником оторвал от компьютера, бегал по всем знакомым, выскакивал на улицу, спрашивал соседей и прохожих, а поздно вечером мать с опухшими от слез глазами, несмотря на все уговоры подождать еще немного, набрала двузначный номер на диске старого телефона.

***

– Даша, зайди, пожалуйста, ко мне! – выглянул в курилку заместитель редактора. Дашка дисциплинированно затушила сигарету – все равно уже почти докурила – и, скорчив потешную рожицу остающимся коллегам, скрылась за дверью кабинета.

Курилка была устроена так, что была постоянно на виду, если смотреть от дверей редактора или его заместителя, расположенных напротив друг друга. Молодежная газета традиционно не имела больших площадей: коридорчик, который она занимала, начинался с дивана и столика с пепельницей, всегда полной окурков, и заканчивался окошком в торце старого дома, выходившим в темный двор городского издательства. Всего кабинетов было четыре: редактор и заместитель сидели отдельно, а все журналисты, работающие «в штате», в оставшихся двух, деля их с техническими работниками – курьером, корректором и секретарем. Раньше, говорят, было еще машбюро в отдельном помещении, куда носили свои тексты, которые писали от руки, но теперь на каждом столе стоял хоть и старенький, но рабочий компьютер, и каждый сам набирал и готовил свои материалы.

Даша Аникина своего стола не имела. Она была внештатницей. Училась в педагогическом институте, на дневном, а подрабатывала, пописывая короткие заметки и новости в единственной газете, где ей нашлось место.

Честно говоря, она и не пыталась пробиться в другие издания, понимая, что в партийную газету не вышла возрастом, в официальную комсомольскую – своей полной аполитичностью. С тех пор, как в комсомол перестали принимать целыми классами, как было еще в детстве ее матери, становились теперь комсомольцами только те, кто потом хотел связать свою жизнь с политикой. Карьеристы – так себе объясняла Дашка. Ну, и в крупные ежедневные издания, типа городской «Звезды», ее тоже не брали – нет диплома.

Вообще-то, сказать, что здесь ей «нашлось место» тоже было трудно. Место ее было почти всегда в курилке рядом с очередным отошедшим от рабочего места журналистом. Она рассказывала им свежие студенческие анекдоты, ругала «преподов», в лицах представляла уличные сценки… Но это – когда она прогуливала занятия или когда появлялась какая-то «тема», которую можно было попытаться развить и протолкнуть в очередной номер.

В этот раз тема у нее была просто убойная. С такой темой можно было не бояться критики более опытных коллег. Пусть местами и не слишком грамотно, тут она и спорить бы не стала, но зато вышло самое настоящее журналистское расследование!

– Даша, ты что, хочешь, чтобы нас прикрыли? – ласково улыбаясь, тихим голосом спросил Петр Николаевич, старый заместитель редактора. Уже вся редакция по десятому разу обновилась, уже редакторов тоже не меньше десяти прошло через газету, а заместитель редактора всегда был один – Петр Николаевич Корнилов. Один раз его фамилия и инициалы не позволили сделаться редактором, но и посадить не посадили, потому что было уже совсем другое время, когда не сажали за фамилию. Потом пришли еще более другие времена, когда фамилия была почти как орден, но редактором он все равно так и не стал. Традиционно после каждой смены городского руководства редактора присылали откуда-то со стороны, а Петр Николаевич так же традиционно сначала представлял новому редактору коллектив, а потом занимался подбором новых кадров после разгона старых. Сам же он умудрялся работать в газете при любой власти.

Со злости поговаривали некоторые, бывало, после первой бутылки, распитой в компании журналистов, что Петр Николаевич не просто так тут сидит заместителем редактора, совсем не просто так. И рассказывали анекдот, как вышел он, глянул строго на штатного фельетониста, Володьку Кленина, сидящего после планерки в курилке с дежурной сигаретой, спросил строго:

– Володя, что вы делаете?

– Думаю, Петр Николаевич, – спокойно ответил Володька. И получил тогда совет на всю журналистскую жизнь:

– Володя, не надо думать! Надо писать!

Скорее всего, это был именно анекдот, потому что специалистом Петр Николаевич был отличным, и всю работу газеты знал досконально.

С Володькой тоже была еще одна история. Когда пришел очередной новый главный редактор, перед планеркой разговаривал он со своим заместителем. Корнилов тогда напомнил, что скоро будет седьмое ноября, и надо бы возложить цветы к Ленину (к тому памятнику, что в сквере у театра).

– А Кленину-то зачем цветы? – удивился тогда редактор, смотря в список сотрудников.

Хотя, это был точно анекдот, потому что кто мог это слышать, кроме редактора и Корнилова? И кто мог потом рассказать об этом в коллективе?

А теперь Дашка, в своем черном суконном пальто, похожем на матросский бушлат, черных джинсах, черных тяжелых сапогах, с черными тенями под глазами, и даже губы, казалось, были покрашены у нее черной помадой, непонимающе хлопала глазами:

– Не поняла-а-а, – протянула она с непередаваемой интонацией мультяшной Масяни. – Вы чо, Петр Николаич? Как это – прикрыли? Да я же за нашу газету, я ж, вы знаете…

– Патриотка, значит? Хорошо. Это вот ты принесла мне?

– Ну, я, – кивнула Дашка, видя на столе Корнилова знакомые листы. – Но ведь верняк, Петр Николаич! Это – верняк! Я сама там везде была! Это такое…

– А вот теперь слушай меня, девочка… Я постарше тебя немного буду, поумнее может быть чуток, слегка даже поопытнее. И вот что я тебе скажу: этот материал, – заместитель редактора положил руку в старческих сухих морщинках на распечатку. – В нашей газете опубликован не будет.

– Ой, Петр Николаевич, да вы никак испугались чего-то? – насмешливо прищурилась Дашка.

– Я? Нет, я не испугался. Я просто говорю тебе: это, вот то, что ты принесла, опубликовано у нас не будет. Во всяком случае, пока я сижу в этом кресле.

– И что, думаете, кроме вас никто не возьмет? Это же бомба! Это же такая, блин, бомба!

– Дурочка… Ах, какая же ты дурочка еще…, – поправил очки седой заместитель редактора считающейся в городе немного «желтоватой» газеты. – Бомбы – они ведь взрываются, понимаешь? А осколки – они ранят. И иногда даже убивают.

– Поня-а-атно. Боитесь. Вы – боитесь, – кивнула Дашка. – Дайте мне материал обратно.

– Не дам, девочка. Бомбы детям нельзя.

Петр Николаевич Корнилов, шестидесятилетний заместитель редактора молодежной газеты, смотрел ясными глазами на молодую студентку, чувствуя всю правоту своего опыта и своего положения.

– Не дам, не дам… Иди, девочка, иди в свой институт. Учись.

Дашка сначала просто опешила. Она стояла, вытаращив глаза, открыв рот – такого просто не ждала. Так же давно не бывает! Не то сейчас время!

– Вы что думаете, у меня на компьютере ничего не сохранилось? Вы не понимаете, что ли?

– Все, все уже… Поговорили. Позиции выяснили. Иди. Иди, пожалуйста, – голова заместителя редактора уже опустилась к макету очередного номера газеты. Он был очень занятой. Очень-очень.

Дашка выскочила из кабинета и была встречена дружным хохотом трех курильщиков.

– Что, Даш, пропесочил тебя наш генерал?

– Почему – генерал? – ошарашено замерла она, сбитая с мысли.

– У-у-у… Да ты еще и не грамотная! А еще – будущий педагог…

– Да, какой же я педагог, бро? Я ж там только за диплом учусь! Генерал… Трус он – генерал ваш! Обычный трус и этот, как его, перестраховщик, – выскочило из какого-то старого фильма запомнившееся словечко. – Ну, ничего, ничего, – махнула она кулачком в сторону закрытой двери, – я и в другую газету могу. Вон, в «Вечерку» или в «Компаньон» – им как раз к выборам…

– Каким выборам, ты что, Дашунь?

– А что, нет разве сейчас никаких выборов? Ну, будут же все равно!

Она рассерженным черным ангелом слетела на первый этаж, пнула тяжелым ботинком ни в чем не повинную дверь, выскочила на крыльцо, вдохнула морозный воздух.

От стоящей во дворе черной «Волги» подошел молодой симпатичный улыбчивый мужчина:

– Даша? Аникина? Я прав?

– Ну, да, я… А вы кто? Мы знакомы, что ли?

– Нет, не знакомы, но давайте будем знакомиться, я из управления государственной безопасности. Капитан…– и неразборчиво назвал фамилию. – Вот мои документы, – он сверкнул раскрытой красной толстенькой книжицей с фотографией и цветной печатью. – А вот и машина – за вами. Надо поговорить.

Это только так говорится: мол, не то сейчас время. А на самом деле страх перед органами живет у всех в костях, в суставах, в спинном мозге, в дальней памяти. Он давно уже на генном уровне руководит всем организмом. Ослабевшим голосом Дашка спросила:

– А что? То есть… А за что, собственно?

– Вас, Даша, приглашают на профилактическую беседу. Есть такой вид работы нашего управления. Прошу, – уверенно протянутая рука не позволила ей придумать ничего другого, как подать свою, и спуститься королевой с невысокого крыльца, не споткнувшись ни разу. У машины уже открылась задняя дверца. Дашка растерянно оглянулась, но у заплеванного и усеянного окурками сугроба рядом с крыльцом, где стояли обычно знакомые мужики из издательства, не было сегодня никого. Она нырнула в машину, рядом сел этот молодой и симпатичный. Хотя, не такой уж он и симпатичный – рассмотрела она поближе. Да и не такой уж, похоже, и молодой.

А дальше все было как в тумане. Быстрый проезд по городу. Как будто светофоров и перекрестков нет – без остановки. Серое здание в конце проспекта. Ворота с выпуклыми щитом и мечом с задней стороны квартала, двор, проход по каким-то длинным и почему-то совершенно пустым коридорам.

Дашка вдруг поймала себя на том, что с совершенно придурошным видом, буквально высунув по-школьному язык, она подписывала какую-то бумагу, выводя за росчерком полностью имя, отчество и фамилию.

– Ну, вот и хорошо, – ловко выдернули листок из ее рук. – Теперь мы можем побеседовать.

– А чой-то… Чой-то вы тута дергаете? – она перешла от волнения на тот говорок, который был ее маской в трудных ситуациях. Бывало, и на экзаменах помогало: преподаватели морщились и ставили тройку «деревенской дурочке».

– О-о-о… Извините. Я думал, вы уже все подписали…

– Чего это я подписала-то?

– Подписку, всего лишь подписку. Я взял у вас подписку о неразглашении. Так что не бойтесь, это не согласие на сотрудничество, – усмехнулся сидевший за столом тот, что еще недавно казался ей молодым и симпатичным.

– А можно тогда вопрос?

– Конечно!

– Что, там поговорить нельзя было?

– Нельзя, конечно. Надо же оформить все, как положено. Бюрократия, понимаете? Опять же, подписка, – он отвечал, одновременно заполняя какой-то бланк. – Ну, вроде, все. Так, говорите, настоящая бомба, да?

– Что, уже сигнал поступил? – понимающе прищурилась она.

– Какой сигнал, Дарья Александровна! – всплеснул руками капитан. – Вы так нашумели в городе своими розысками и расспросами, что я почти все уже знаю. Чуть ли не весь текст могу восстановить. Осталось только понять, как и что вы интерпретируете.

– А что, нельзя было? Информацию собирать – нельзя? А как же закон?

– Смотря, что вы имеете в виду. Если там имеется информация личного характера – вы не имеете права ее публиковать без согласия личности. Если информация закрытого характера – без допуска и разрешения соответствующих органов.

– Да, какая там закрытая? Я же с ними с обоими училась вместе! Они на год всего младше шли!

– Так, – заглянул он в простую картонную папку. – Вы имеете в виду Ирину Кириенко и Дмитрия Карасева? Я правильно вас понимаю?

– Ну, их…

– И что вы хотели написать в газету о студентах первого курса исторического факультета Дмитрии Карасеве и Ирине Кириенко? Такого, что не личное?

– Ну…– она даже растерялась. – Как это. Так ведь… Они же исчезли!

– Что значит – исчезли? Вот так вы и написали в том своем материале? Взяли – и исчезли? Раз – и нету? Растворились в воздухе? – смотрел он в ее глаза.

– Ну, почти… Они же не пришли потом. А я…, – она замолчала вдруг.

– Ну? Дальше, дальше. Они не пришли утром на учебу. А вы, значит… Кстати, а вы сами кем им приходитесь?

– Никем.

– Но тогда – откуда вдруг возник такой интерес именно к этой паре?

Дашка молчала. Ну, как ему объяснить, что молодой и скромный первокурсник, не городской какой-то, Димка Карасев очень ей понравился. Ну, просто очень, особенно на фоне разбитных пацанов «с центра». Она и сама была с заводской окраины, и вся ее активность и грубость – оттуда, потому что нельзя быть тютей, нельзя, чтобы на тебе ездили…

И когда он вдруг ушел гулять с Иркой, которая была старше его на пару лет, то Дашку это просто заело. Наутро она хотела «перехватить» парня, раскрутить и сама с ним прогуляться, а там уж как получится, но он не пришел. Не пришла на занятия и Ирина. Конечно, могли и прогулять – дело-то привычное. Но они не появились и на второй день.

И тогда Дашка провела свое собственное журналистское расследование. Самое настоящее. Она ездила на Гайву, но мать Димки только плакала и говорила, что Дима с кем-то как загулял позавчера, так вот все еще и не вернулся.

Тогда Дашка через секретаршу в деканате узнала адрес Ирины и добралась до ее дома в Мотовилихинском районе. Крутой там квартал, за забором. И там ей пацаны местные, которые все знают, сказали, что Ирина исчезла. И об этом, будто, все тут знают, потому что отец ее бегал с пистолетом. А тут еще все эти истории с исчезновениями людей, о которых говорят в городе на каждом углу… И еще передача по первому каналу прошла про то, как люди исчезают… И у нее так все сложилось в голове. А у Кириенко в квартире никто не отзывался, а потом Дашку просто стали гонять охранники и грозить звонком в милицию… А она тогда связалась с парнями, которые ходили в Молебку, с «уфологами». И они ей порассказывали про исчезновения там людей и как там все приборы отказывают. А потом и мама Димкина перестала отвечать на звонки… Ну, вот так у нее все и сложилось.