Живой труп

      Дешевая водка обжигала горло, однако не приносила облегчения. В душе клокотала ненависть, бессильная и от того еще более мучительная. Александр чувствовал, что способен сейчас убить, но понимал, что не сделает этого. Новые либеральные веяния не коснулись закона, по которому убийство жандармского офицера каралось повешением, а все имущество виновного подлежало конфискации.

      "Не станет он губить свою жизнь, обрекать жену и дочь на нищету и лишения!"

      Был, правда, и другой выход. Влепить мерзавцу хорошую оплеуху, а потом пойти сдаться с повинной. Но и в этом случае его жизнь будет сломана, а Кречинский, пережив несколько неприятных минут, с лихвой отыграется на следующей жертве.

      С неожиданной тоской и ностальгией Александр вспомнил тот короткий отрезок жизни, когда, казалось бы, потеряв все, готовил себя к деятельности революционера подпольщика. Вспомнил и тогдашнего наставника. Как не хватало сейчас его совета! Рахимов наверняка бы нашел способ переиграть штабс-капитана. Но уже четыре года, как он искупал свои грехи где-то в иных мирах.

      "А, может быть, Господь уже простил его? Потому, что любит вот таких отчаянных, что готовы бросить на жертвенник и свои и чужие жизни, ради торжества справедливости и всеобщего счастья, пусть и превратно понятого."

      Выходя из трактира, Александр почувствовал, что водка ударила в голову. На крыльце его будто накрыло штормовой волной. Шипя и пенясь, она ползла назад, утягивая обратно в распахнутые двери трактира:

      " Послать все к черту! Хоть раз напиться до бесчувствия!" – думал он, начиная ненавидеть свою теперешнюю жизнь, наполненную делами и мелкими домашними радостями. Но и это искушение удалось преодолеть. Сев в машину он медленно поехал вдоль улицы, гудками разгоняя то и дело выбегающих на проезжую часть кур. На выезде из поселка разогнался быстрее, благо, что дорога была пуста. От свежего ветерка стало легче, но хмель все еще не выходил из головы. И чтобы окончательно избавиться от его цепких лап, он решил заехать искупаться на дальние пляжи.

      Прошедший накануне Ильин день традиционно положил конец купальному сезону. И хотя погода еще стояла хотя и пасмурная, но вполне летняя, от реки теперь веяло чем-то враждебным. Она будто не хотела принимать в свое лоно непрошеного гостя. Но когда он зашел по пояс в воду, то почувствовал, что здесь не намного холоднее, чем в воздухе. Собравшись духом, Александр поплыл, сильно загребая руками. Отторжение вскоре прошло, вода теперь казалась теплой, но все-таки в природе уже ощущалось дыхание близкой осени. Над речной гладью не барражировали стрекозы. Травяные заросли вокруг вместо цветов покрылись волокнистыми метелками, а на деревьях кое-где появились желтые листья.

      Минут пять он плавал от одного берега к другому, чувствуя, как освобождается от алкогольного плена. Выйдя из воды, энергично растерся взятой из автомобильного бардачка тряпкой. Совсем недавно из полотенец она была переведена в разряд ветоши, и еще не успела использоваться по новому назначению. Натянув на уже сухое тело белье и верхнюю одежду, Александр бодро зашагал вверх. Подходя к машине, вспомнил, как купался здесь в жару месяц назад. И тут опять появилось ощущение, будто кто-то за ним наблюдает.

      " Нервы, нервы проклятые!"– пробурчал он себе под нос. Открыв машину, бросил на заднее сидение мокрую тряпку, хотел было сесть за руль, и тут вдруг за спиной совсем рядом послышалось:

      " День добрый, вот и свиделись, товарищ Феникс!"

      Прошло четыре года, но Александр не забыл этот веселый голос. И звучал он не из иных миров, а где-то совсем рядом. С замирающим сердцем, он медленно повернул голову, уже зная, кого сейчас увидит.

    Глава 12

      В стоявшем перед ним оборванце сложно было узнать бывшего спецкора "Московского папарацци". Он сильно похудел, осунулся, лицо заросло густой черной бородой. От прежнего Рахимова остались только веселый взгляд и голос. И все-таки это был он!

      " Господи! Живой!" – сумел только произнести Александр. Первым желанием было обнять воскресшего, но, сделав шаг, он остановился. Вспомнил, что проявление дружеских чувств сейчас вряд ли уместно.

– Никак рад меня видеть? – удивился Рахимов. Взгляд тут же стал жестким и сосредоточенным. Александру показалось, что он прикидывает расстояние для удара.

– Я, честно говоря, тоже рад. Но, понимаешь, какая штука! Смертный приговор за предательство никто с тебя не снимал.

      Голос его звучал спокойно и даже велело, но Александр не сомневался, что бывший товарищ по партии приведет приговор в исполнение, если сочтет нужным. В голове беглой строчкой пронеслось:

      " Пистолет надо было в бардачке возить!"

      Но сейчас, когда чувства и нервы были предельно напряжены, он вдруг осознал, что даже под угрозой опасности выстрелить в человека, будет очень тяжело. Тем более в того, кого искренне уважал и любил. А потом вдруг пришло спокойствие:

      " Будь, что будет!"

      Не чувствуя за собой вины, он все-таки посчитал нужным объясниться:

– Можешь считать меня предателем. Но я тогда вас всех спасти хотел. Пригрозил, что в полицию заявлю, только чтобы покушение остановить. Тебе, кстати, Филин письмо мое передал?

– Письмо? – снова удивился Рахимов. – Когда ты не появился, я думал, сбежал Феникс, струсил. А ты, оказывается, смертоубийство предотвратить хотел!

      На последней фразе в голосе послышалась издевка. Окончательный вердикт тоже прозвучал весьма обидно:

– Все-таки я в тебе ошибся! Может ты и не трус, и не предатель, но для нашего дела человек не пригодный. Ручки кровью боишься запачкать. Таким как ты помидоры растить, чаи с супругой на веранде распивать, детей нянчить. А мир от дерьма пусть другие очищают!

– Каждому свое! – с вызовом ответил Александр. И тут же подумал:

      " Откуда он знает про супругу, про помидоры, про ребенка? Так просто, к слову пришлось?"

– Ну да ладно, не за этим пришел! – неожиданно сменил тему Рахимов – Просьба есть, как к бывшему соратнику. Я уже почти полмесяца, у одной сочувствующей делу революции скрываюсь. Загостился слишком долго. А на днях сожитель ее приревновал. Боюсь, как бы, не донес. Так что, пора менять дислокацию.

      Александр, не раздумывая ответил, что попробует его спрятать. Воскрешение человека, о котором так искренне скорбел, казалось настоящим чудом. Отказать сейчас было все равно, что выставить за дверь посланного к тебе ангела. Однако, он счел должным предупредить, что сам на крючке у охранки. Выслушав про Кречинского, Рахимов усмехнулся:

– Вот так-то, товарищ Феникс, и рад бы в обывательский рай, да революционные грехи не пускают! Ну ничего, придумаем как на этого штабс-капитана управу найти.

      Последние слова всколыхнули в душе надежду. В тот момент он снова вдруг почувствовал себя не безвольной жертвой садиста, а солдатом под началом отважного и мудрого командира:

      " Рахимов, не даст в обиду! Рахимов найдет управу!"

      Однако, ему тут же напомнили, что ситуация изменилась и они больше не бойцы одной когорты. Поблагодарив за то, что не отказал, Рахимов окончательно расставил точки:

– А потом ты вернешь мне половину партийной кассы. Той самой из ячейки на Николаевском вокзале. Поможешь сделать документы, ну а дальше наши пути дорожки разойдутся. Думаю уже навсегда. Каждому свое!

– Договорились! Ложись на заднее сидение, ко мне поедем. – распорядился Александр. Оказавшись в роли спасающего, он теперь держал себя более уверенно.

Правда, когда уже выезжали на дорогу, почувствовал запоздалый укол жадности. Но быстро прогнал это недостойное чувство. По неписаным законам Рахимов имел право на большую часть этих денег. И то, что он претендовал только на половину, с его стороны было актом щедрости и доброй воли.

      Большую часть дороги они молчали. Александр спросил только, почему и полиция и Кречинский упоминали о нескольких беглецах. Рахимов ответил, что сначала их действительно было трое:

– Товарищи на днях перебрались в соседнюю губернию, ближе к финской границе. А я вот задержался, тебя хотел повидать.

– Ну а потом куда? Тоже в Финляндию? – поинтересовался Александр. Услышав в ответ "не знаю", подумал, что Рахимов, скорее всего, лукавит. Наверняка он уже сто раз все продумал и принял решение. И вряд ли благочинная буржуазная Финляндия может привлечь пламенного революционера. А вот бурлящий и готовый взорваться китайский котел вполне подходящее место для таких, как он. Возможно, и те двое беглых подались именно туда, а может быть никуда и не уходили, и прячутся где-то поблизости.

      Сознавать, что Рахимов ему не доверяет, было обидно. Но он имел на это все основания.

      " А сам то, ты себе доверяешь?" – неожиданно подумал Александр. Отвратительная недостойная благородного человека мысль, сдать беглеца Кречинскому, уже успела прийти в голову. Он с гневом прогнал мерзавку, но она все еще крутилась в глубине сознания, трансформируясь, словно болотный мираж или злая колдунья:

      " А что если встанет вопрос – судьба твоей семьи или этот борец за идеалы, которые ты, кстати, не до конца разделяешь?"

      Александр понимал, как, скорее всего, поступит, и от этого на душе становилось совсем мерзко. И, как случается порой с людьми не особенно религиозными, именно сейчас он снова вспомнил о Боге и горячо молил не ставить его перед таким выбором.

      Миновав ворота, он, царапая о ветки машину, обогнул флигель, по заросшей бурьяном колее доехал до заброшенного сарая. Небольшое строение с еще крепкими бревенчатыми стенами находилось на дальних задворках чангаровского хозяйства. От посторонних глаз его надежно скрывали заросли орешника. Подходы к сараю охраняла вымахавшая в человеческий рост крапива. Подогнав поближе к стене машину, Александр вышел. Осмотрелся вокруг, открыл покосившуюся дверь и только после этого позвал Рахимова.

      Внутри сарая пахло перепревшим навозом. Когда-то, еще во времена деда, здесь была конюшня. С тех пор стены и хранили этот запах, а по углам лежали не истлевшие до конца охапки соломы.

– Вот здесь пока поселю. Не Лондон-клуб конечно. Но извини, чем богаты!

– Да уж точно не Лондон-клуб, – протянул Рахимов. Александру показалось, что он уловил в его голосе ностальгические нотки. В голове промелькнуло:

      " Каково это после московской жизни с шампанским, трюфелями, барышнями в декольте и облачках французской косметики, оказаться в такой дыре, на положение затравленного зверя?!"

      Оставив гостя, Александр поехал к своему флигелю, собрать что-нибудь из еды и одежды. И тут же оказалось, что незаметно это сделать не так-то просто. Аглая возилась с обедом и, похоже, не собиралась в ближайшие часы покидать кухню. Когда Александр полез в холодильный шкаф, кухарка тут же поинтересовалась, какого рожна барину там нужно.

      "Работникам обед на дальнее поле отвезу," – не удачно соврал Александр. Аглая тут же попыталась контролировать процесс и чуть не вырвала у него из рук кусок костромского сыра. Пришлось на нее даже прикрикнуть. Обиженная женщина отошла к плите, ворча под нос:

– Ну давай, давай, барин! Тащи все этим дармоедом. Шампанского им еще, крем-брюлю французскую…

      Не проще получилось и с одеждой. Как только он открыл чулан в коридоре, рядом тут же оказалась Анна. Сначала поинтересовалась, когда он наконец поедет покупать манеж для Машеньки. Услышав традиционное "на днях", принялась распекать, за то, что дни эти слишком растянулись. Молча слушая упреки, Александр соображал, что соврать по поводу инспекции чулана. Когда она, наконец, его об этом спросила, ответил, что ищет моток бичевы для подвязывания помидоров.

– О Господи, все у него ни в том месте! – тяжко вздохнула супруга. В это время из детской послышался плач Машеньки. Анна поспешила туда, бросив на ходу:

– Дотянешь с манежем. Расшибется ребенок!

      Как только она скрылась за дверью, Александр откопал среди ветоши большую клетчатую сумку, наподобие тех, в чем таскали товар продавцы блошиных рынков. Кинул туда два подвернувшихся под руку тулупа, мешок со старым мужским бельем, которое Анна списала ни тряпки, добавив ко всему этому две поношенные рубашки и старое полотенце. Убедившись, что его никто не видит, вынес сумку через черный ход и поставил в траву у стены. Вернувшись обратно, зашел в ванную и взял из пластмассового футляра, где жена хранила запас туалетных принадлежностей, зубную щетку, тюбик пасты, и ароматизированное французское мыло. К сараю пошел пешком, стараясь держаться края речного оврага, заросшего лесом и кустарником.

      Рахимова он застал на лежаке из полусгнившей соломы. Услышав, как открывается дверь, тот мгновенно вскочил, но узнав Александра, устало опустился на свое ложе. Осмотрев, что принес хозяин, весело заявил, что тут завтрак, как в лучших отелях, еще и целый гардероб в придачу. А особую сердечную благодарность вынес за мыло и зубную щетку. Попросил только принести еще черпак и ведро воды. Исполнив просьбу, Александр распрощался с беглецом до вечера. Он уже подходил к дому, когда вместе с приступом потливой слабости накатил страх:

      " А что если кто-то из людей Кричинского наблюдает за домом?"

      Тут же стало понятно, что вся его конспирация шита белыми нитками. Наблюдатель с биноклем, даже с другой стороны реки мог заметить, что машина сначала зачем-то заехала за угол, а через несколько минут вернулась. Наверное, при определенном угле обзора можно было увидеть, и как хозяин дома выходит черный ход, а потом идет куда-то с большой сумкой.

   А вдруг штабс-капитан успел завербовать или как-то запугать прислугу? Тогда он вскоре узнает, о том, что барин слишком много продуктов забрал на питание работников. Которые, в этот день, кстати, и не появились! А дальше уже можно делать выводы и вызвать полицейскую команду. И в довершении всего со стороны сарая донесся предательский лай. Видимо Гаврюша, сбегав куда-то по своим собачьим делам, возвращался домой и учуял в сарае постороннего.

      Бегом вернувшись назад, Александр увидел как пес кидается на дверь. Поймав его за новенький ошейник, потащил Гаврюшу к дому. По дороге твердил "Свои, нельзя!". Пес, видимо осознав, что ему внушали, перестал рваться назад. Только пару раз оглянулся и для порядка гавкнул в сторону сарая. А у его хозяина в голове панически пульсировало:

      " Господи! Опять из огня в полымя! Быстрее, сделать Рахимову документы и отправить, куда он там собирался! Но, а вдруг уже поздно, и через пару часов здесь будет полиция и жандармерия?

      От одной этой мысли лицо и спина покрывались холодным потом. Мутная волна из прошлого снова накрыла с головой и потащила от твердой земли назад в пучину. Но в какой-то момент, когда паническое состояние достигло своего предала, наступила обратная реакция. Захотелось, встав в полный рост, кинуться навстречу своим страхам. В прихожей, он переоделся в рабочий комбинезон, потом, зайдя в спальню, достал из верхнего ящика тумбочки пистолет и переложил его в карман брезентовых брюк. Сейчас Александр верил, что если у дома появятся полицейские, то у него хватит духу открыть огонь на поражение. Так он даст Рахимову уйти, а сам или погибнет или уйдет вместе с ним, разжигать пламя революции. И неважно, что он не верит в ее идеалы. Если этот мир невозможно исправить, не лучше ли его подпалить с разных концов. А потом сплясать танец Герострата, хохоча над теми, кто пытается вынести из-под пылающей крыши пожитки.

      Не желая попадаться на глаза ни к кому из домашних, он отправился в теплицу. Работать начал лишь для того чтобы убить время. Многое из того, что раньше казалось очень важным, утратило свою значимость. Как для человека на смертном одре теряют смысл проценты на банковском счете и планы на следующее лето. И все же он продолжал делать привычные движения, вслушиваясь в доносящиеся со стороны дороги звуки. Когда Анна пришла звать обедать, отказался, сославшись на расстройство желудка. Так прошло несколько часов. К вечеру возбуждение сменилось страшной усталостью. Вместе с ранними августовскими сумерками на него снизошло вселенское равнодушие. Ужинать он тоже не стал. Беседовать с женой о семейных делах и планах на будущее, казалось верхом кощунства. Единственным человеком, с которым он хотел сейчас общаться, был Рахимов.

     Глава 13

      Давно уже Александру не приходилось сидеть за трапезой в такой обстановке. Нечто похожее, случалось только во времена гимназической юности, когда они со сверстниками, чтобы самоутвердиться и проверить характер, устраивали вечерние бдения на заброшенной мельнице. Разведя посреди мельничного сруба костер и отгородившись окропленной святой водой веревкой, дотемна рассказывали страшные байки из местных преданий. С замирающим сердцем смотрели, как сгущаются сумерки и призраки "нехорошего места" с любопытством наблюдают за ними сквозь прозрачные стены убежища.

   После посиделок, распрощавшись с товарищами, Александр бегом возвращался к себе в имение. В тот момент уже не перед кем было храбриться, а в спину, казалось, еще смотрел чей-то мертвящий ледяной взгляд. Дома, как обычно, ожидали причитания бабушки и нагоняй, а то и подзатыльник, от деда. Как непримиримо и долго Александр тогда хранил и лелеял в себе обиду! А сейчас сердце сжималось от ностальгии и уже искренне хотелось просить прощения и за поздние возвращения, и за многое, многое другое. Но сделать это теперь можно было только на старом сельском погосте, что березовым островком возвышался среди полей в двух верстах от имения…

      На этот раз костер заменила лучина. Рахимов карманным ножом настрогал из сухих досок целый пучок тонких и длинных щепок. Вбив в земляной пол толстую ветку, он вырезал в ней узкий паз, в который под наклоном к земле вставлял щепу. Слабенький огонек, полз вверх по лучине, вырывая из вечернего сумрака импровизированный стол, ближнюю стену сарая, лица сотрапезников.

   Сидеть на деревянных чурбаках было не очень удобно, зато меню не уступало фуршетам уездных дворянских собраний. Рядом со светильником на деревянной колоде стояла литровая бутылка пятилетнего "Бордо" в окружение нарезок голландского сыра, астраханского балыка и греческих оливок. Все это Александр втайне вынес из дома в ведре для рыбалки. Жене сказал, что пойдет посидеть с удочкой на Ушику. Анна не стала приставать с расспросами, хотя наверняка почувствовала, что с мужем твориться что-то неладное.

   Пробравшись по уже протоптанной тропинке к сараю, Александр условным стуком разбудил Рахимова. Увязавшийся за ним Гаврюша с начала для порядка порычал на чужака, но быстро проникся к нему симпатией и даже разлегся у ног и позволял чесать себя за ухом. А Александр, смакуя вино, слушал рассказ, в чем-то более страшный, чем те, которыми гимназисты пугали друг друга у заброшенной мельницы.

      Когда Александр в назначенное время не явился к месту сбора, его прождали около получаса. Дальше надо было решать – идти в неполном составе или отменить акцию. Большинство склонялось к этому. Глист начал истерить, заявляя, что "гаденыш из благородных" продал всех фараонам. Когда он разошелся слишком громко, Болт взял его за грудки и хорошенько встряхнул. А Рахимов, после некоторых колебаний, решил действовать по намеченному плану. Однако на душе было муторно, даже не от страха, а от тягостного предчувствия и ощущения того, что он сейчас не творец истории, а марионетка в умелых руках циничного и безжалостного кукловода.

      Миновав привокзальную площадь, они вышли на исходные позиции. Предъявив удостоверение прессы, Рахимов и Болт прошли через первый полицейский кордон. От места, где должен был пройти великий князь, их отделала только редкая цепь жандармов. Встречающих в узком пространстве арки собралось столько, что толпа уже наседала на охрану. Все вроде бы благоприятствовало акции, но внутренний голос шептал:

      "Остановись!".

      Посчитав, что предчувствие навеяно страхом, Рахимов пробился ближе к заграждению и стал ждать. Вскоре со стороны перрона послышались приветственные крики. Толпа пришла в движение, а через несколько секунд он увидел великого князя. Тот шел впереди свиты, одаривая улыбкой своих московских почитателей.

   Чувствуя, как предательски деревенеют мышцы, Рахимов собрал всю свою волю. Он должен был сделать это! Иначе вся его жизнь превращалась в стыдный фарс, в шутовскую комедию с ряжеными карбонариями. Когда князь вошел в арку под зданием вокзала он сорвал чеку и метнул бомбу. Не дожидаясь взрыва, стал пробиваться, к дверям кассового зала. Взрывная волна ударила по перепонкам и опрокинула на него несколько человеческих тел. И, оказалось, кое-кто в этой куче был не из простых поклонников великокняжеской особы. Ему тут же начали выкручивать руки. Вырвавшись, он рванулся к дверям, а в кассовом зале уже звучали выстрелы. Переодетые агенты вели огонь по его соратникам.

      Потом, когда появилось достаточно времени на размышления, Рахимов понял, что план акции был заранее известен охранке, при этом кто-то, ведя свою дьявольскую игру, посчитал, что покушение должно состояться. Великому князю отводилась роль жертвы террора. А из нападавших живым планировалось взять только главаря ячейки. Остальные подлежали уничтожению на месте. Но тогда было не до анализа происходящего. Прорвавшись в зал, он выстрелил в переодетого шпика, который попытался перегородить дорогу. Смешавшись с обезумевшей от страха толпой, выскочил на площадь около автостоянки. Машин, где должны были ждать Глист и Филин, там не оказалось. Ища их глазами, он на какую-то долю секунды остановился и тут же получил оглушающий удар по затылку.

      Говорил он это спокойно в повествовательном тоне. Но Александр чувствовал, как перехватывает дыхание, и учащенно начинает биться сердце:

      " А я ведь должен был быть там, с ними !" – пульсировало в висках вместе с приливами крови. Он слишком хорошо представлял происходившее. Страх, радость, что избежал бойни, жгучий стыд и осознание своего предательства смешались в душе в гремучую смесь. Казалось, она вот вот-вот рванет, разнеся в клочья грудную клетку.

      А Рахимов продолжал рассказывать, как очнулся уже в крытом кузове полицейской машины. Потом был каземат в охранном отделении, где проходили многочасовые допросы. Сначала он ничего не говорил. Жандармы, как ни странно, не прибегали к физическому воздействию, а продолжали задавать все новые вопросы. Кое-что они рассказывали ему сами. Рахимов узнал, что великий князь смог спастись, что все его товарищи погибли. И то что даже он, официально объявлен погибшим:

– Вас уже нет, любезнейший! И чего ломаться, словно барышня. Облегчите признанием душу – заявил как-то пожилой майор, похожий на доброго старенького профессора.

      И постепенно, чтобы как-то скоротать застывшее под сводами каземата время, Рахимов вступил с ними в диалог. Он по-прежнему не собирался никого и ничего выдавать, но поневоле увязал в хитро расставленных вопросах. При этом интуитивно чувствовал, что жандармам и так уже многое известно о подпольной организации. У него и раньше возникало ощущение, что некто очень влиятельный в самых верхах прогнившей элиты ведет запутанную двойную игру и партия социалистов-радикалов всего лишь один из этапов сложной многоходовой комбинации в борьбе за власть.

   Промелькнув в голове мелкой незаметной пташкой, это подозрение тут же улетало. Но, когда весь мир сузился до размеров камеры одиночки, он все чаше думал об этом. Мучительное осознание того, что был лишь пешкой в чей-то игре, еще сильнее развязывало язык.

      Так откровенно Рахимов вряд ли бы стал говорить с кем-нибудь из товарищей по партии. Александр, похоже, оказался единственным кому он мог высказать, все, что накопилось в душе. По его признанию тогда он был духовно сломан. Но может быть это и спасло ему жизнь. Наверное, кто-то очень хитрый и дальновидный, внимательно изучив протоколы допросов, решил, что пойманного революционера-террориста в дальнейшем можно будет использовать в каких-то своих целях.

   В итоге арестанта, не имеющего ни имени, ни фамилии, отправили в одну из секретных тюрем охранки. По стечению обстоятельств, а может быть и по воле провидения, учреждение оказалась в том же уезде, где обустраивал свою новую жизнь бывший соратник по борьбе Александр Чангаров.

   Прошло несколько лет, полностью вычеркнутых из жизни. Хотя и в них Рахимов находил определенный смысл. Чувствуя себя полностью раздавленным, отрезанным от мира, лишившись веры и в человечество, и борьбу за его светлое будущее, он нашел в себе силы заново по кускам собрать свою личность. Начал с физических упражнений, которые делал по несколько часов в день в своей крохотной камере одиночке. Примерным поведением заслужил право пользоваться тюремной библиотекой, и стал запоем читать. У закрытом учреждении неожиданно оказалась неплохая подборка трудов по философии, социологии, истории. Большинство авторов были его идеологические противники. Но он все равно с жадностью вчитывался в их рассуждения, вел мысленные споры, а иногда и соглашался с другой правдой. В итоге от полного душевного опустошения и вселенского разочарования вернулся к некой иной концепции мирового развития, в которой таким, как он, отводилась значимая роль.