- -
- 100%
- +
– Чувствую я, Паша, за них ответственность. Только в некоторых случаях лучше здание разрушить до фундамента и начать заново. А при перестройке уродство сплошное получается.
Но, как же Гухаревка! Не вы же ее строили! – не унимался председатель клуба.
Наблюдая за их диалогом, Хрустов гадал: – безумен один Камышин, или главный аномальщик России тоже утратил чувство реальности. Они же тем временем продолжали спорить, не обращая внимания на третьего члена компании. И вдруг Камышин, резко сменив тему, поинтересовался:
– Паша, а коллега твой случайно не из нашей братии?
Под хищным взглядом литератора Хрустов вжался в обшивку кресла. Сразу вспомнились мелкие грешки из прошлого. В юности, будучи безнадежно влюбленным, он пописывал глупые сентиментальные стихи. Когда же появилось свободное время и деньги, пытался посвятить себя прозе. Дальше ящика письменного стола все его творения не пошли. Однако сейчас почему-то испугался, что его изобличат в этой тайной склонности.
– Антон Петрович инженер – физик, – выручил Семигорцев. После чего встал из-за стола и заявил, что пора идти, а то и так уже засиделись. В ответ Камышин улыбнулся:
– Заходите еще, мужики!
Тон был нарочито простецкий, глаза смеялись, и все это как-то не вязалось с обликом будущего "разрушителя" Глухаревской аномалии.
Радуясь, что визит завершился, Хрустов быстро вскочил, и, по своей обычной неловкости, опрокинул на пол недопитую бутылку. Подпрыгнув от удара, она покатилась по паркету. Хрустов кинулся догонять. Изловив беглянку за горлышко, собирался вернуть ее на стол. Но когда обернулся, ни стола, ни его компаньонов по застолью сзади уже не было.
…Пол был совсем близко. Маленький мальчик, прижимая к груди зайца с оборванным ухом, стоял посреди детской. Солнечные лучи прорывались в узкую затененную комнатку сквозь шевелящиеся от ветра тюлевые занавески. Иногда Антоше Хрустову казалось, что солнце и ветер единая стихия. Он даже название ей придумал: – "солнце дуй". Но сейчас от физических наблюдений отвлекало враждебное присутствие. Массивная фигура дяди Глеба, загораживая солнце, ложилась на пол широким квадратом. Голос звучал притворно добродушно, но мальчику было холодно неуютно и хотелось плакать:
– Смотри, Антоха, чего я тебе привез! Выкидывай своего урода. Вот с кем играть будешь!
Роскошный пушистый медведь потянул плюшевые лапы к лицу мальчика. Но вместо благодарности он испуганно прижал к груди любимую потрепанную игрушку. На глазах появились слезы.
– Эй, ты чего, племянник! Избаловали тебя папка с мамкой. Смотри, к себе жить заберу!
Слезы полились еще сильнее. Было страшно, что сейчас отнимут любимого зайца, заставят играть с противным медведем, отдадут жить к дяде Глебу. Он уже не плакал, а рыдал, сотрясаясь всем телом. Вокруг в пелене слез завертелись лица и голоса. Пронзительно и визгливо кричала мать. Глухо рокотал бас дяди Глеба. Безуспешно пытался вклиниться в диалог примеряющий голос отца. И, наконец, откуда-то уже из другой жизни еще один знакомый голос…
– Осторожней, упадете! Да, что с Вами! Опять что-то увидели?
Хрустов, отрицательно мотнул головой, и пробормотал, что просто задумался. Он совершенно не помнил, как покинул зал и спустился с лестницы. Провал во времени начисто поглотил этот отрезок. Сквозь путаницу мыслей снова прорвался голос Семигорцева:
– Плохи дела, Антон Петрович! Все эти байки об уничтожении поселка писательским словом конечно блеф, но литератор наш явно что-то почувствовал.
Хрустов осторожно поинтересовался, что они собираются делать дальше. В голосе председателя клуба сразу зазвучали металлические командирские нотки:
– Завтра вас с Николаем в Москву. Мы с Петей сделаем кое-какие наблюдения и через пару дней вслед за вами. Похоже, что этот сезон для нас в Глухаревке последний.
В это время из-за поворота тропинки вынырнули два уже знакомых персонажа. Впереди, сильно хромая, шел Александр Тихонович. Следом, нецензурно ругаясь, шагал мрачный верзила. Уступая дорогу, командор заблаговременно свернул с тропинки и Хрустов последовал его примеру.
Когда они отошли подальше, Хрустов поинтересовался, что это за тип и почему о нем так печется Камышин. Оказалось, что верзила в некотором роде дитя писателя. Одним из героев Камышинской повести о жизни маргиналов. После переселения Петюня оказался человеком незаменимым. В поселке он выполнял обязанности сантехника, ассенизатора, и делал еще массу вещей далеких от литературы, но в быту весьма необходимых.
– Наверное, опять у нашего гения раковина засорилась, – предположил Семигорцев, провожая взглядом парочку. А Хрустову почему-то стало жалко Александра Тихоновича.
" Наверное, у бедняги ни семьи, ни детей. Литература смысл и цель жизни. А Камышин единственная надежда оставить свой след в "великой и могучей". Вот и попал в бедные приживалки при капризной барыне!"
И тут Семгорцев, словно прочитав его мысли, заявил:
– Не жалейте вы эту публику, Антон Петрович! Тщеславие их сюда затащило, тщеславие и погубит. Хотя Смирнов человек действительно симпатичный, а Камышин личность выдающаяся и в некотором роде трагическая.
Глава 15 Заблудившийся во времени
Осень наступила внезапно. За двадцать минут, пока они шли до поселка, буйная вакханалия июля обернулась вдруг грустной поэзией октября. Деревья сбросили свой зеленый наряд и сиротливо покачивали в прозрачной пустоте голыми пальцами веток. Серое тяжелое небо вплотную прижалось к крышам, и готово было разродиться снегом. Семигорцев к курьезам местной погоды видимо давно уже привык, и в рюкзаке лежали, припасенные на такой случай, два толстых свитера. Облачаясь в теплую одежду, Хрустов даже не стал спрашивать, надолго ли пришествие осени. Все равно уже завтра он вернется в нормальное московское лето. Все снова пойдет обычным порядком, включая и смену погодных сезонов.
Глухаревка казалась вымершей. Лишь полупрозрачные струи поднимались над жерлами печных труб. По обочинам дороги снова появились обычные деревенские избы. Наверное, точно такие же они выглядели лет пятьдесят назад. Да и за прошедшие сто лет вряд ли что изменилось в стиле местной архитектуры. Одно из этих "типичных" строений особенно выделялось своей неухоженностью, и именно к нему свернул Семигорцев.
Маленький дом стоял особняком на поросшем травой пригорке. Фундамента у него не наблюдалось, а бревна успели врасти в землю. Спугнув дремавшую на крыше парочку ворон, Семигорцев громко постучал в дверь. Послышались торопливые шаги, скрип половых досок и на пороге возник молодой человек весьма странной наружности. Длинные волосы придавали тонкому интеллигентному лицу излишнюю мягкость и даже женственность. Одет он тоже был странно, а точнее сказать старомодно. Примерно так выглядели персонажи картин Репина и передвижников.
– Рад видеть вас, господа! Прошу, прошу! – засуетился хозяин. Уже в комнате, Семигорцев представил их друг другу:
– Антон Петрович Хрустов. Мой коллега инженер – физик. Андрей Спиридонович Новомиров. Земский учитель, естествоиспытатель, член Петербуржского просветительского общества.
Перечисление громких титулов вогнало хозяина в краску. Запретив гостям снимать обувь, он провел их к столу и захлопотал вокруг самовара. Это был начищенный до блеска ископаемый агрегат. Разогревался он по классическому рецепту углями, которые насыпались в трубу, и раздувались с помощью сапога. Пока хозяин упражнялся в этом забытом искусстве, Семигорцев извлек из рюкзака целую пачку газет и журналов. Хрустов тем временем рассматривал жилище. Кроме кровати и небольшого сундука, здесь были только книжные полки с огромным количеством научно-популярных журналов.
– Это все благодаря Павлу Николаевичу! – перехватив любопытный взгляд, сообщил хозяин.
Чтобы поддержать разговор, Хрустов поинтересовался, чем занимается Петербуржское просветительское общество. Услышав вопрос, молодой человек неожиданно смутился, и на бледных щеках снова проступил румянец. И тут в разговор вмешался Семигорцев:
– А это общество уже не существует, охранка его еще в девятнадцатом веке разогнала! … Андрей Спиридонович, если не возражаете, посвящу коллегу в ваши обстоятельства. Чтобы между нами не было недопонимания.
Новомиров не возражал, но пока Семигорцев рассказывал его удивительную историю, не отрывал взгляд от самовара.
Оказалось что " просветительское общество" действительно прекратило свое существование задолго до появления на свет не только Антоши Хрустова, но и самого председателя клуба. В семидесятые годы девятнадцатого века разогнало его Третье Охранное Отделение, как организацию злонамеренную, примыкавшую своим нелегальным крылом к движению "народников". Сам Андрей Новомиров в нелегалах не состоял, но модную идею "идти в народ" принял всем своим горячим юношеским сердцем. Порвав со своим эксплуататорским прошлым, потомственный дворянин превратился в земского учителя.
О том, сколько разочарований выплеснула на неокрепшую душу суровая российская действительность, Семигорцев не распространялся. Впрочем, догадаться и так было не сложно. Неспроста же начал земский учитель писать книгу о счастливом будущем отечества. Тоскливыми осенними вечерами, когда бледный закат догорал над раскисшим от дождей шляхом, грезил он о солнечных днях грядущего тысячелетия. При тусклом свете керосиновой лампы, под бранные вопли из соседнего кабака, перо мечтателя выводило яркие лубочные сцены счастливой народной жизни. А закончил он книгу напыщенной фразой:
"И больше всего на свете мечтаю однажды проснуться где-нибудь в двадцатом или даже двадцать первом веке, чтобы увидеть отечество свое, куда более прекрасным, чем нарисовала его моя жалкая фантазия. Не могу уповать на помощь Господа, потому что материалистическое естествознание убедительно опровергло миф о всесильном творце-создателе. Но в могущество человеческой мысли верю. И заклинаю пока еще не познанные силы природного магнетизма осуществить мою сокровенную мечту!"
Дописав это, мечтатель дождался, пока просохнут чернила, и захлопнул толстую амбарную книгу, служившую черновиком рукописи. Брезгливо поморщился, слыша, как за перегородкой хозяин гнусавой скороговоркой перечисляет свои просьбы к Господу. Прикрутил лампу, зевнул и отправился спать. А когда проснулся, вдруг обнаружил, что мечта его непостижимым образом исполнилась. Но разве о таком пробуждении он грезил!
Растерянного и почти потерявшего разум молодого человека, командор обнаружил в одном из пустовавших ранее домов Глухаревки. Накормил, помог прийти в себя, защитил от жлобов-соседей. Замолвив словечко перед главой администрации, устроил на должность секретаря в поселковую контору. Об этом поведал за чаем уже сам хозяин. Семигорцев свои благодеяния скромно обошел. Упомянул только о том, что снабжает литературой, помогая составить хотя бы краткое представление о технических достижениях и моральном упадке современного мира.
Чай из самовара получился на редкость вкусным. Гости пили из чашек. Хозяин прихлебывал по старинке из блюдца. Посуда вместе с одеждой, самоваром и некоторым личными вещами также перенеслась из девятнадцатого века. За это Новомиров был бесконечно благодарен таинственным силам. Сам же факт своего чудесного перемещения он принимал как заслуженную кару, и лишь просил Бога, в которого снова уверовал, немного облегчить его существование.
За чаепитием, они обсудили превратности погоды, местные новости, потом постепенно скатились на проблемы вечные. Давно не приходилось Хрустову участвовать в таких дискуссиях. В студенческие времена частенько засиживались с приятелями до первых петухов за бутылкой вина и душевной беседой. Однако с годами круг общения сужался с неумолимостью шагреневой кожи. И само желание поговорить о "вечном" казалось теперь опасной блажью. Западный стиль, когда за рюмкой виски обсуждают погоду, бейсбольный матч или скандальные похождения кинозвезды, виделся теперь единственно правильным. Но где-то в глубине души хотелось иного.
И вот снова три человека в низенькой избе говорили о вселенской судьбе отечества. Обычная российская манера обнимать мыслью Вселенную, когда в двух шагах того и гляди, сорвется с петель перекошенная дверь, а из всех щелей в комнату рвется ветер. И почему-то в голову навязчиво лезли пугающие мысли:
" А есть ли еще та страна, о которой они спорят? Не исчезла ли она в мировых коллизиях минувшего века? И на той же территории, изъясняясь на упрощенном языке, проживает совершенно иное племя? Днем, как молекулы в броуновском движении, бьются его представители в поисках личного благополучия. Вечерами расслабляются у телевизоров, лениво переваривая заокеанский суррогат массовой культуры. А тем временем политики, выдают заказ на "национальную идею". Но с таким же успехом можно возрождать идеалы египетской, или вавилонской цивилизации…"
Прощались очень сердечно. Чувствовалось, что хозяину искренне жаль расставаться с гостями. Но Семигорцев твердо заявил, что им пора возвращаться. На прощание он посоветовал Новомирову еще раз опробовать трюк с перемещением во времени:
– Психофизическое пространство сейчас в крайне неустойчивом состоянии, так что момент самый подходящий. Сконцентрируйтесь на мысли о возвращении. Для верности опять оформите пожелания в письменном виде. Ложитесь спать, и, если Бог даст, снова проснетесь земским учителем.
– Сложно мне будет обратно. И как жить, когда вперед знаешь, что случится? – грустно вздохнув, проговорил хозяин. Семигорцева такой ответ даже возмутил:
– Нормально будете жить! Детей снова учить станете. Женитесь, своих детей заведете. Воспитайте их хорошими людьми. Вдруг именно ваши усилия станут решающей пылинкой, и она сдвинет чашу весов куда-нибудь на альтернативный виток истории. Хотя особенно рассчитывать на это не стоит. Так что, мой совет. Освойте техническую специальность, и где-нибудь в тысяча девятьсот втором или третьем году перебирайтесь в Европу, а еще лучше за океан в Североамериканские Штаты.
Новомиров поблагодарил, но почему-то чувствовалось, что советом он вряд ли воспользуется. Причина этому не замедлила себя обнаружить. Гости еще прощались у порога, когда дверь чуть приоткрылась. Хорошенькие женские пальчики выбили на доске веселую дробь, и мелодичный голос, с сильным акцентом, произнес:
– Андрей, Вы сегодня дома?
Возникшая на пороге черноволосая девушка показалась Хрустову знакомой. Улыбнувшись, она вдруг поинтересовалась его самочувствием, и Хрустов узнал секретаршу из представительства Бахчатрейна. Одежда сильно изменила ее облик. Заправленные в резиновые сапоги джинсы, косынка на волосах, телогрейка поверх свитера напомнили далекие студенческие времена. Примерно так выглядели его однокурсницы во время трудового семестра на "картошке". И только акцент сразу же выдавал представительницу иностранного государства. Когда Новомиров суетливо кинулся представлять своего гостя, бахчатрейнка снова улыбнулась:
– Антон Петрович мой вчерашний знакомый. Они и Семигорцев ходить к нам с визитом о дружбе.
– Дружеским визитом, Надира, – поправил Семигорцев
Хрустов украдкой посмотрел на девушку. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять характер отношений между хозяином и гостьей. Нельзя сказать, чтобы он почувствовал ревность. К своей вчерашней влюбленности Антон относился весьма скептично, но все равно стало немного грустно.
-Опять задумались, Антон Петрович? Вы бы свитер сняли, а то запаритесь!
Голос командора вернул к действительности, и Хрустов обнаружил, что снова наступило лето. Ограды опять утопали в зелени. В садах по яблоневым веткам весело скакали птицы. На лужах не осталось и следов ледяной корки, а в заболоченной канавке у колодца репетировал лягушачий оркестр.
Глава 16 Неожиданный поворот событий
Разомлев от жары, Хрустов снова пребывал в мыслях где-то далеко от Глухаревки. Услышал приближающийся шум мотора, он только в самый последний момент спиной почувствовал угрозу. Действуя инстинктивно, отпрыгнул в сторону, и в полуметре от головы, громыхая, пронесся деревянный борт кузова. Вылезая из придорожной канавы, Хрустов обругал сидевшую за рулем пьяную сволочь. Потом огляделся по сторонам и снова обнаружил, что остался один.
Рядом на обочины клевали что-то в пыльной траве куры. Под ленивым полуденным солнцем грели свои черепичные бока крыши. На прежнем месте торчал из дорожной колеи трактор и рядом, как и вчера, собирал придорожную пыль аккуратно расстеленный коврик. За краем поселка серой лентой уходила под откос уже знакомая дорога. Но не было не единой человеческой души на всем обозримом пространстве!
На этот раз Хрустов действовал строго по инструкции. Не двинувшись с места, попытался изучить обстановку, но никаких перемен не обнаружил. Посмотрев на часы, решил, что будет ждать до тех пор, пока исчезнувший Семигорцев снова не проявится. Правда, в голову тут же полезли тревожные мысли.
" А вдруг с командором что-то случилось? Тогда надо либо начинать его поиски, либо быстрей возвращаться в лагерь."
Так в раздумьях и сомнениях прошел час, другой, третий. Наконец Хрустов осознал, что наступил случай, никакими инструкциями не предусмотренный, и ему все-таки придется возвращаться одному.
Дорога назад показалась неожиданно короткой. Тем не менее, на берег Безымянки, он вышел уже в сумерках. Темнота в этот вечер пришла подозрительно быстро. Хрустов даже подумал, что снова вернулась осень. Но сумерки были по-настоящему летние с запахом травы, лягушачьим кваканьем, назойливым комариным писком. В молочно-сером небе проступила луна. Маленький изъян в почти идеальном круге указывал, что до полнолуния осталось не более двух суток.
Взглянув на властительницу ночи, Хрустов вдруг ощутил какой-то странный прилив энергии. Походка вдруг стала легкой и упругой. Казалось, сама земля давала ногам силу. На склоне у реки он, неожиданно для себя, высоко подпрыгнул, пролетел несколько метров и мягко по-кошачьи опустился на траву. Одним прыжком преодолел мостовую балку, взлетел на противоположный берег, и на месте лагеря увидел жуткую картину.
Поляна представляла собой печальное зрелище. Сорванные с кольев палатки валялись на земле. Тент кто-то разорвал в клочья и с садистским удовольствием втоптал в грязь обрывки. Траву устилали осколки бутылок и развороченные останки аппаратуры. Поначалу пришла дикая мысль, что Сидорин с Николаем добрались до командирских запасов, выпили их, учинили разгром и скрылись. Но интуиция все-таки указывала на присутствие некой чужой силы.
Наклонившись, чтобы рассмотреть следы сапог на мягкой глине, Хрустов, неожиданно завалился на четвереньки. А потом со всех сторон опять нахлынули запахи. Их вдруг стало бесконечно много. Площадка разгромленного лагеря превратилась в отвратительную смесь разнородной вони. За ее границей колыхались ароматы молодой травы с вкраплениями мышиного помета. Лес дохнул гниющей листвой и сырым мхом. И ко всему этому примешивался резкий запах дешевых сигарет, человеческого пота и перегара.
Облако табака и пота стало быстро приближаться. Боковым зрением Хрустов увидел, как от темной стены осинника отделилось несколько фигур. Разворачиваясь в цепь, они двинулись поперек поляны, и тут же грянул выстрел. Валявшийся рядом походный котел, вздрогнул, перевернулся, загремел так, словно по днищу ударила горсть мелких орехов.
-Из гладкоствольного картечью лупят! – меланхолично, словно сторонний наблюдатель констатировал Хрустов. Новый заряд картечи ударил по соседнему кусту, и что-то больно обожгло мочку уха. Только теперь, подчиняясь инстинкту сохранения, он кинулся бежать. В три прыжка преодолел поляну, врезался в заросли, и, раздирая ветки, понесся дальше.
Сзади по-прежнему грохотали выстрелы, но страха уже не было. Чувствуя, как упругая сила земли переходит в ноги, он двигался все быстрее и быстрее. Неожиданно кусты раздвинулись. Впереди в неглубокой лощине по каменистому дну весело журчал маленький ручеек. Оттолкнувшись от склона, Антон прыгнул. Перелетев над ручьем, упруго приземлился на все четыре конечности, и дальше бежал, уже не разгибаясь, с восторгом ощущая, что передвигаться на четвереньках намного легче…
Почва упруго прогибалась под когтистыми лапами. Ветки, не причиняя вреда, хлопали по шкуре. Все тело до кончика хвоста переполняла радость свободы. Когда дорогу преградила река, волк, не раздумывая, бросился в теплую воду. Переплыв на другую сторону, встряхнулся, и на траву фонтаном брызнули тысячи крохотных капель. Через миг он снова бежал вверх по склону. Сверху с темно синего небосвода улыбалась желтая луна. А сырой бор, ласково раздвинув ветви, принимал в объятия блудного сына.
Опомнившись, Хрустов обнаружил, что стоит на четвереньках. В голове еще вертелись обрывочные воспоминания о пробежке по ночному лесу. Но теперь все мышцы ныли так, будто весь день его заставляли копать землю, пилить дрова и переносить мешки с картошкой. Со стоном, он поднял голову. Впереди темнели контуры крохотного домика, а на небольшом удалении из-за деревьев выглядывала еще одна крыша. Место показалось знакомым, но как он сюда попал, Хрустов не имел ни малейшего представления. Превозмогая боль в мышцах, он поднялся и сделал несколько шагов. Несмотря на темноту, разглядел, что идет по картофельной ботве, и тут уже окончательно вспомнил, что был здесь сегодняшним утром.
Окна Цирцеевой уютно светились из-за зеленой завесы веток. Плохо осознавая, зачем он это делает, Хрустов подошел к плетню, поднял голову. И в этот момент от луны протянулась к нему серебристая дорожка. Боль в теле мгновенно прошла, одним прыжком он преодолел ограду, и дальше ноги сами понесли к дому.
Дремавшая у порога жаба при его приближении лениво сползла со ступеньки и плюхнулась в траву. А дверь, словно по волшебству, со скрипом поползла в сторону. Хозяйка, поджидая его, стояла посреди комнаты. Она даже не удивилась позднему визиту. Только, улыбнувшись, поинтересовалась, кто потерялся на этот раз. Не ответив, Хрустов подошел к ней вплотную.
– Ой, что же такое делается? – насмешливо проговорила ведьма. Потом, неожиданно потянулась рукой к лицу гостя.
– Это кто тебя так разодрал?
Только сейчас Хрустов заметил, что из разорванной мочки левого уха хлещет кровь. Но от легкого прикосновения женской руки кровотечение мгновенно остановилась. Словно оценивая кровь на вкус, Цирцеева лизнула испачканный палец. Перехватив ее ладонь, Хрустов подтянул палец ведьмы ко рту и ощутил на языке солоноватый вкус собственной крови. В тот же миг рассыпались в клочья остатки врожденной интеллигентности. Грубо схватив ведьму за плечи, он привлек ее к себе.
– Не боишься, что в колбасу превращу? – вскинув голову, поинтересовалась Цирцеева.
– Не превратишь! – не своим голосом прорычал Хрустов, а колдунья, разомлев в его руках, проворковала.
– Может, и не превращу! Там видно будет…
Глава 16 Хмурое утро
Тусклый свет слабо пробивался сквозь расшитые петухами занавески, но, несмотря на полумрак в комнате, можно было догадаться, что наступило утро. Открыв глаза, Хрустов с удивлением разглядывал белый квадрат печки. Потом взгляд переместился на стол. На клеенчатой скатерти красовалась огромная бутыль из зеленого стекла, тарелка с яблоками и два перевернутых стакана. Кровать, на которой он лежал, все еще пребывала в зоне сумрака. Перевернувшись на другой бок, Хрустов нащупал в дальнем конце у стенки еще одно тело. Проведя ладонью по крутому изгибу бедра, определил, что женское. И тут уже стала возвращаться память. Вспомнилось, как полночи они вытворяли что-то совершенно дикое, а в перерывах между утехами пили обжигающе сладкую настойку, закусывая мочеными яблоками. И теперь этот яблочный вкус остался последним связующим звеном с жизнью.
Откинув одеяло, он встал с кровати, и двинулся к столу. Дощатый пол, прогибаясь под босыми ногами, на каждое движение отвечал жалобным скрипом. Добравшись до миски, он схватил ее двумя руками, жадно выпил рассол, потом стал искать глазами одежду. Она валялась на полу в живописном беспорядке вперемешку с деталями женского туалета.
– Ложись, чего вскочил, рано еще! – послышалось из полумрака. Кровать заскрипела, раздался вздох, но через несколько секунд женщина снова задышала размеренно и спокойно. Стараясь больше не шуметь, Хрустов собрал одежду и на цыпочках двинулся к двери.
Холодное пасмурное утро быстро изгнало остатки хмеля. Туман, плотно укутав вершины елей, клочьями сползал на дорогу. Спотыкаясь на тракторной колее, Хрустов шел прочь от Малых Выселок. Еще вчера утром он даже не знал название этого крохотного поселка. А теперь уже успел завести здесь любовницу. Занятные сюрпризы может иногда преподнести жизнь! Стоит лишь стронуться с насиженного места, броситься в поток перемен.