Песня красного дерева

А еще этот дерганый парень сильно напомнил ему его сына. Тому тоже было двадцать один, когда та машина… А, чёрт!

- Ладно, - сказал Громов вслух, вставая и привычно опираясь на правую руку, и поймал себя на этом движении, и почему-то разозлился. - Ян, никуда не уезжай. Мы проверим твой стрим. Если всё так - считай, мы просто поговорили и больше тебя не побеспокоим.

- Побеспокоите, - сказал Ян.

- Что? Почему?

- Вы говорите одно, но думаете другое. Я вижу. Слышу.

Громов почесал небритую щеку. Ко всем своим странностям этот парень еще работает как детектор лжи? Ну-ну…

У двери Соловьёва задержалась. Оглянулась на парня в углу, на музейный ряд карандашей, на зажатые в его кулаке нефритовые четки.

- Ян Дмитриевич, - сказала она ровно. - Вы кому-нибудь ещё рассказывали про узел? В интернете, друзьям, куда-нибудь писали?

Парень не поднял головы.

- Я нарисовал, - сказал он тихо. - Утром. Чтобы вытащить его из себя. Он сидел вот тут, - он тронул горло, - и не уходил. Я нарисовал и выложил. На форуме. Там такие же, как я. Мы так делаем, чтобы отпустило.

Соловьёва и Громов снова переглянулись.

- Покажешь? - спросил Громов.

* * *

Таймер не соврал.

Витёк раскопал трансляцию за полчаса. Стрим на площадке для художников: чёрный экран, ползущий по графическому планшету стилус, и внизу - служебный тайм-код, который площадка пишет сама, его не подделать без взлома серверов, а серверы были в Праге.

Ян Шелест - под ником, который не гуглился, - рисовал в прямом эфире с двадцати трёх ноль восемь до четырёх утра. Без склеек. Комментировал, потом замолчал. Девятнадцать зрителей, из них один кинул в стрим донат с вопросом - и сразу получил от парня ответ.

- В ноль сорок он встаёт из кадра на две минуты, - доложил Витёк. – В туалет, видимо. Больше не отлучается. Планшет в кадре, лицо в кадре, время идёт.

- А убили когда? - спросил Громов, хотя уже знал ответ.

- Судмед даёт по температуре и трупным явлениям окно с полуночи до двух. - Витёк пожал плечами. - В это время парень рисовал перед камерой с таймкодом. Две минуты в ноль сорок дела не меняют - за это время добежать до соседнего подъезда, задушить, снять струну, унести виолончель и вернуться невозможно при всём желании. Физически не он, Сергей Палыч.

Громов положил распечатку перед Соловьёвой. Та читала долго, дважды, будто искала, где спрятан подвох. Она не любила отпускать. Не из вредности - из принципа: пока версия не закрыта намертво, она для неё живая.

- Алиби техническое, - сказала она наконец. - Не человек подтверждает, а сервер. Сервер можно накрутить. Камера могла поймать лаг. Пусть проверят наши спецы. Скинь информацию в отдел «К».

- Сервер в Праге? Ради убийства в Перми? - Громов сел напротив. - Вера, ему двадцать один год, он от лиц шарахается, у него в квартире карандаши по линейке разложены. Ты его видела! Натуральный аутист. Правда думаешь, что он спланировал, задушил, вынес антикварную виолончель, вернулся, отрисовал алиби на пять часов в прямом эфире - и всё это не сбив дыхания?

- Я думаю, - сказала Соловьёва ровно, - что человек, который знает про узел то, чего знать не может, не бывает «ни при чём». Хорошо, алиби практически выводит его из исполнителей. Согласна. - Она отложила распечатку. - Но не из дела. Он либо видел больше, чем сказал. Либо связан с тем, кто это сделал. Либо ему кто-то слил. Три версии, и все три я закрою, прежде чем вычеркну его насовсем.

- А четвёртую не рассматриваешь?

- Какую?

- Что он правда такой. Что он вошёл, побыл там пару минут и увидел всё. Как со мной.

Соловьёва посмотрела на него - тем внимательным, ровным взглядом, который у неё заменял все прочие.

- Про твоё колено, Серёжа, он мог знать от кого угодно в отделе. Сигареты - увидел, что тянешься к карману, угадал. Это не чудо, это цирк. Хороший, но цирк. - Она собрала папку. - Я не верю в людей-рентгенов. Я верю в то, что подшито в дело. Пусть сидит дома и не выезжает из города. Свидетель! Подписку с него возьми.

Она ушла. Громов остался сидеть, вертя в пальцах распечатку с пражским тайм-кодом. Цирк? Может, и цирк. Только цирк не описывает эксперту узел раньше самого эксперта.

* * *

Громов долго думал, искал информацию и снова думал. Парень живо напомнил ему сына – такой же несуразный, нелюдимый, но в определенные моменты решительный. Ваня в тот вечер тоже принял решение, пошел один в магазин, но домой уже не вернулся. Он не был аутистом, просто вырос таким. Этот тоже не похож на больного, он просто с особенностями.

В итоге Громов решился - приехал к Яну вечером, один, без Соловьёвой.

Парень открыл быстрее, чем утром, - видно, узнал шаги на лестнице, или что он там узнавал. В квартире горел приглушённый свет, всё так же пахло бумагой и остывшим чаем. Громов прошел мимо стеллажа с книгами, провел пальцем по корешкам. Его Иван тоже очень любил читать.

Чайник уже стоял на плите. Ян, впустив, сразу вернулся к нему, будто это было важнее гостя, - снял с огня ровно на верхней ноте свиста.

- Вам налить? - спросил он в стену. - Только у меня без сахара. Сахар звенит.

- Налей, - сказал Громов, хотя чай любил не особо.

Он смотрел, как парень заваривает. Тот делал это медленно, сосредоточенно, будто совершал церемонию: вдохнул над чашкой первый пар, чуть поморщился - то ли одобрительно, то ли нет.

- Сейчас он колючий, - сказал Ян непонятно. - В начале всегда колючий, светлый, вверх идёт. Тонкий, как проволочка. Надо подождать, пока осядет. Пока станет коричневым и круглым. Тогда можно долить. Потом он держит.

- Держит что?

Ян не ответил. Поставил перед Громовым чашку, сел за стол, обхватил свою.

Громов отхлебнул. Обычный чай. Потом отхлебнул еще и понял, что чай - вкусный.

- Ян. Ты говорил правду. Слышишь? Я проверил твой стрим, ты не выходил, ты её не трогал. По убийству ты не проходишь.

Плечи парня опустились на палец. Немного, но Громов заметил.

- Плохая новость, следователь, майор Соловьёва, - она тебя из дела не выпустит. Ты знаешь то, чего не должен. Для неё это красный флаг. Она будет тебя дёргать. Вызывать, спрашивать одно и то же по десять раз, разными словами, ловить на нестыковке. Официально - как свидетеля. По-человечески - как подозреваемого, которого не на чем взять.

- Я не могу, - выдохнул Ян. - Когда дёргают. Когда громко и много раз и в глаза. Я тогда… ломаюсь. Как струна. - Он сглотнул. - Она вчера лопнула, слышите? Та, которой её. Она сначала долго дрожала ржавым, а потом лопнула. Я могу так же.

Громов поставил чашку. Вот тут, подумал он, и решается. Либо ты сейчас его сдашь этой мясорубке - законной, правильной, тупой мясорубке, которая его перемелет и выплюнет, - либо придумаешь что-то своё. Всё-таки парень ему нравился. Угловатый, несуразный, но с внутренним даром, который очень даже может пригодится.

- Как ты понимаешь, когда говорят неправду?

- Я не понимаю, - ответил Ян, взяв чётки. – Я вижу цвет слов, слышу их настоящий звук, чувствую запах.

Тонкие пальцы ловко перебирали нефритовые бусины, которые поблескивали в приглушенном свете зелеными брызгами. За окном, где-то на Ленина прогрохотал на повороте трамвай. Ниточка пара приносила из кружки аромат чая.

- Слушай сюда, - решился Громов. - Есть вариант. Не под протокол - по жизни. У нас в управлении подвал, архив. Старые дела, коробки, бумаги с семидесятых. Всё пылится, всё надо оцифровать, а денег на людей нет, никто туда не идёт - холодно, тихо, глухо. - Он заметил, как у парня чуть дрогнули ресницы на слове «тихо». - Мне нужен человек - оцифровщик. Гражданский, по договору. Сидишь в подвале, сканируешь дела, никто тебя не трогает, начальства над тобой – один я. Свет делаешь какой хочешь. Тишина - какую хочешь. Ты ведь не работаешь нигде, живёшь за счёт родителей, я проверил. Не надоело сидеть на их шее?

- Зачем вам это, - сказал Ян. Не спросил - сказал. - Вы не из доброты. Вы почти не пахнете добротой, вы пахнете расчётом, сухим, как мел.

Громов невольно усмехнулся.

- Не пахну добротой, значит. Ладно. - Он подался вперёд. - Не из доброты, верно. Мне нужно, чтоб ты был при мне. Официально - ты сотрудник архива под моим руководством, это устроит и Соловьёву: ты на глазах, не в бегах, «под присмотром». А по делу… - Он помолчал. - Ты сегодня описал узел точнее моего эксперта. Услышал в струне, что она жильная. Считал с меня колено и сигареты за секунды. Чуешь, когда говорят неправду. Не знаю, как ты это делаешь, но мне такие уши и глаза очень пригодились бы. Скажем, я буду обращаться к тебе по делам, где у нас затык. Вдруг ты увидишь их под другим углом? Посмотрим, что ты умеешь. – Громов взял чашку, отпил. - Вот и вся доброта. Или тебе нравится сидеть тут безвылазно? Может пользу хоть какую миру принесёшь…

Парень долго молчал. Качался - чуть-чуть, туда-сюда. Держал чашку обеими руками.

- Он уже сел, - сказал наконец Ян.

- Кто?

- Чай. - Ян сделал глоток, и Громову показалось, что парня немного отпустило - плечи, руки, что-то в лице. - Стал коричневый и круглый. Держит. - Он поднял на секунду взгляд - не в глаза, на подбородок, но всё же выше, чем утром. - В подвале правда тихо?

- Как в могиле, - сказал Громов и тут же мысленно обругал себя за слово.

Но Ян не вздрогнул. Кивнул.

- Тогда я попробую. Надо вернуть миру гармонию. Только если станет громко или кто-то будет стоять близко и дышать в затылок - я уйду. Сразу. Без предупреждения. Так надо, вы поймите, это не грубость, это чтобы не лопнуть.

- Договорились, - сказал Громов и, не подумав, протянул руку.

Парень посмотрел на неё с ужасом. Руку не взял. Громов медленно убрал.

- Извините, - сказал Ян. - Чужие руки - это как схватить пучок проводов под током. Слишком много сразу. Я не могу.

- Ничего, - сказал Громов, вставая и привычно опираясь на правую. - Проводов не надо. Слов хватит.

У двери он обернулся. Парень уже отвернулся к своему чайнику, к своему ровному, надёжному коричневому кругу, - маленький, сутулый, в квартире, где всё разложено по линейке, чтобы мир не рассыпался.

- Ян. Последнее. Тот рисунок с узлом, что ты выложил утром, но не показал. Удали.

- Уже, - сказал Ян, не оборачиваясь. - Как вы ушли утром, так и удалил. Но его видели. Двенадцать человек видели. И один - не такой, как мы. Он смотрел не как художник. Он смотрел как… - Ян поискал слово, шевеля в воздухе пальцами правой, - как тот, кто ищет по картинкам и словам. Холодно. По списку.

Громов остановился в дверях.

- В смысле - искал по картинкам? Кто?

- Не знаю, - сказал Ян. - Аккаунт пустой, серый, без запаха. Зашёл, посмотрел ровно мой узел, ушёл. Не лайкнул, не написал. Как полиция. Как вы. - Он повернул голову вполоборота. - Может, и вы. А может, и не вы.

Громов постоял ещё секунду, глядя в сутулую спину.

- Отдел «К», наверное, - сказал он больше себе. - Мониторят сеть по этому делу. Ладно. Отдыхай, Ян. Завтра пришлю за тобой машину. Тихую.

Он вышел на лестницу, в грязно-фиолетовый запах извёстки, которого не чувствовал, и, спускаясь, думал две мысли сразу.

Первая: Соловьёва меня сожрёт, когда узнает, что я пристроил её «свидетеля» к делу вплотную.

Вторая, холодная, оперская: как заставить работать на себя этот живой «детектор лжи»??

* * *

Подвал оказался лучше, чем кухня.

Ян понял это на второй день и сам удивился, потому что места «лучше кухни» до сих пор не существовало в его мире - кухня была центром, якорем, местом бабушки. Но подвал архива не притворялся домом и потому не обманывал. Он был тем, чем был: бетонная коробка под «Башней смерти» - Управлением полиции Перми, ряды стеллажей, гудящий трансформатор за стеной и ни одного окна.

Ни одного окна - значит, ни одного трамвая, ни одного чужого разговора со двора, нет резкого белого света, который засыпает глаза серебряными опилками. Тишина здесь была не вырезанной, как в то утро наверху, а полной, ровной, как тёмная вода в колодце. В такой тишине можно было наконец разжать плечи.

Первым делом он выкрутил лампу под потолком - визгливую, дневную, от которой воздух дрожал холодным стрекотом цикады. Принёс из дома свою, тёплую, с абажуром табачного цвета. Постелил на бетон кусок бабушкиного ковра, чтобы шаги не били по ушам. Сдвинул стол в угол, спиной к двум стенам. Разложил на нём карандаши по длине, чашки слева, чётки справа. Но ни одной книги – читать он будет дома, а здесь – работать.

Работать. Как странно, ведь он никогда не работал. Просто жил, просто читал, просто слушал янтарь в полвосьмого. А теперь он может если не вернуть звук, то хотя бы помочь поймать того злодея, кто его оборвал. Вернуть в мир гармонию.

Через пару дней подвал уже знал его правила и держал их. А потом навалились дела.

Громов сказал: сканируешь, подшиваешь опись, складываешь в новые короба. Работа для рук, не для головы. Ян так и делал первые дни - механически, не вникая, буквы были просто серой рябью на воде тишины.

Старая бумага пахла хорошо. Не как новая - новая пахнет резко, химозно, острым лимоном. Старая пахла тёплым, пыльным, ванильным, чуть горьким по краю, как корка ржаного хлеба. Чем старее папка, тем гуще коричневое. Дела семидесятых пахли почти шоколадом.

Ян ловил себя на том, что вдыхает над коробкой, прежде чем открыть, стараясь угадать по запаху год. Он не собирался читать. Но однажды раскрыл дело, стал расправлять загнутый лист, чтобы тот ровно лёг под крышку сканера - и зацепился взглядом за рябь букв.

Женщина. Упала с лестницы на даче в девяносто девятом. Несчастный случай, дело закрыто. Ян уже собрался класть лист, но глаз сам прошёл по строчкам протокола, и что-то в них было - не так.

Как та ржавая нитка в струне тем утром. Тоненькая фальшивая нота под ровной мелодией «несчастного случая».

Протокол звучал гладко, серо, казённо, но в одном месте, где перечисляли, что было на теле и рядом, шла крохотная заминка - будто следователь сам не заметил, как переступил через камешек. «Личные вещи в порядке, пропажи не установлено». А ниже, в описи, которую составлял другой человек, другой рукой, - «шкатулка открыта, содержимое разложено на столе». Кто раскладывает содержимое шкатулки перед тем, как упасть с лестницы?

Ян отложил лист. Посидел. Сказал себе, что это не его дело - в буквальном смысле, чужое, старое, закрытое, что его дело - сканировать. Но заминка не уходила, скреблась под кожей в районе виска.

Он начал читать дела, которые сканировал, ведь его никто не торопил. Не спеша, по листу, вдыхая коричневое. И на четвёртый вечер нашёл второе.

Оно лежало в другом коробе, за другой год - две тысячи второй, - и было совсем непохоже: мужчина, утонул в ванне, сердце. Другой город Пермского края, другой следователь, другой почерк. Ничего общего. Кроме одного слова в описи изъятого с места. Ян прочёл это слово - и оно вспыхнуло…

Ярко-алым. Резко, чисто, как капля крови на белом кафеле, как единственная красная нота в сером хоре. «Медальон». Одно слово в описи изъятого с места: «медальон серебряный, овальный, пустой». И это «пустой» горело ярче всего - потому что пустое не бывает алым, пустое бывает никаким, как та тишина наверху. А это пустое кричало. В нём что-то было. И это что-то вынули.

Ян положил лист под лампу и разгладил ладонью, хотя тот и так лежал ровно. Вернулся к первому делу - тому, с лестницей и шкатулкой на даче. Нашёл опись, повёл пальцем по строчкам, по чужому казённому почерку. Вот.

«В шкатулке: серьги золотые - пара, кольцо обручальное, брошь, медальон овальный, металл серебристый, пустой, гнездо под вставку».

Гнездо под вставку. Пустое гнездо. В обоих делах - один и тот же пустой медальон. Не украшение - оправа. Оправа, из которой вынули то, ради чего она делалась.

Он сидел и слушал, как внутри складывается узор - не звуком, а формой, как складывается мозаика, когда два случайных куска вдруг встают кромка в кромку.

Три года между делами. Разные города края, разные следователи, разные смерти - падение и вода. Ни один из них не свёл эти дела, потому что нечего было сводить: просто несчастный случай, кому придёт в голову их связать? А они вязались. Их вязал пустой медальон - одинаковый, овальный, с гнездом под вынутую вставку. У обоих был. У обоих остался на месте - пустой. Потому что тому, кто приходил, нужен был не медальон. Нужно было то, что внутри.

Ян встал и прошёл вдоль стеллажа, ведя ладонью по стенкам коробов, по годам. Он не искал - он проверял догадку, от которой холодело в затылке, тем самым холодом, каким тянуло из-под двери в то утро.

Если их двое - значит, могут быть и другие. Тот, кто вынимает вставки из медальонов, делает это не один раз и не два. Он делает это, когда приходит время. По одному. И каждый раз оставляет пустую оправу, чтобы всё выглядело как несчастье, как «пропажи не установлено», - потому что кто станет искать вставку, о которой не знал, что она была?