Капканчики. Домыслы и враки вокруг приключений Бениовского
- -
- 100%
- +
Мориц тут же помчался обгонять растянувшийся вдоль дороги полк. Отыскав в авангарде полковника и, отсалютовав ему, справился, не ожидаются ли в ближайшем будущем важные для истории манёвры.
Дождь стекал с меховой шапки полковника, с рыхлого красного носа. Всё его, лошадиное лицо выражало брезгливое недовольство миром, обстоятельствами, дорогой, отступлением, и этим самым пятнадцатилетним поручиком, который скачет и суетится. Глянув на юнца ненавидящим взглядом, полковник хотел двинуть ему в челюсть, но передумал и проскрипел: «Чего тебе ещё?» «Еще? – удивился Мориц – Герр полковник, разве я к вам уже обращался?»
Полковник сплюнул и сказал: «К моим сорока пяти годам я успел налюбоваться на умников и зубоскалов. Мне встречались идиоты с задором в глазах и без такового. Таким как ты желторотым поручикам место не в кавалерии, а за грифельной доской, из-за которой вас непонятно зачем выдергивают. На кой чёрт, спрашивается, ты прискакал и спрашиваешь ерунду? Закрой пасть и докладывай – чего тебе ещё?»
Докладывать с закрытой пастью может не каждый, но Мориц мог, и потому доложил: «Герр полковник, мной получена депеша, в которой дядюшка вызывает меня в Тракай. Могу ли я покинуть полк?» «Тракай? – переспросил полковник – Эт что за дыра?» «Он в Литве» – объяснил Мориц. «Литва-а – протянул полковник, будто пробуя слово на вкус, и, разжевав, резюмировал – славяне» «Так точно» – подтвердил Мориц.
Полковник сдул дождевую каплю с носа и забрюзжал: «Кругом одни венгры, чехи и славяне. Потому, наверное, мы и отступаем, что среди нас мало нормальных европейцев. Как же мерзко и гнусно! Дождь, слякоть, отступление и вы, славяне. Вы попадаетесь в самом непредсказуемом облике! Везде, где вы – необратимо рушится дисциплина и сама возможность существования разума. Вон там, сзади по левому флангу маршируют пандуры. Это вообще чёрт знает кто. Ополченцы. Всю дорогу орут дикие песни на своём варварском языке.
Но как вы ловко маскируетесь! Мне бы и в голову не пришло, что ты, поручик, славянин. В крайнем случае считал бы тебя за венгра. Э, да что там говорить! Вот, объясни мне, почему я теперь должен принимать о тебе решение? Чего бы тебе не отпроситься у какого-нибудь генерала? Ведь, твой папаша был генералом? Кстати, он венгр, или славянин?» «Он вышел в отставку, герр полковник, уже несколько лет назад»
«Логично» – кивнул полковник и тяжко вздохнул, глядя вперёд, на раскисшую под дождём дорогу. Надо было чего-то отвечать поручику. Самым правильным было бы запретить ему все идеи о депешах, дядях и Тракаях. Пусть марширует до самой Праги, а там, когда армия встанет и начнет готовиться к чему-нибудь… неизвестно, к чему предстоит готовиться… там пускай помыкается по инстанциям, получая разрешение. Пускай поищет генералов, с которыми служил его папаша, найдёт какого-нибудь покровителя, тоже славянина, который на шее империи дорос до генеральского звания, а теперь сидит в штабу и командует им, полковником, настоящим австрийцем по рождению. Как всё несправедливо в этом мире!
Полковник медленно процедил: «Покидать армию во время войны не положено…» – краем глаза он посмотрел на Морица. Поручик сохранял непроницаемость лица, словно и не ждал иного ответа. Хотелось вывести его из себя, заставить юнца сердиться, обижаться, клянчить… хоть какой-то добиться реакции, но видимо, отказ не явился для Морица неожиданностью. Тогда, какой смысл в запретах? Запрет нужен лишь тогда, когда он волнует душу, заставляет скрежетать зубами, биться в собственном бессилии. Бессмысленный запрет, это лишь тяжкая духовная ноша для запретителя. И полковник завершил фразу: «…но, учитывая высокое положение твоего отца, а также твой возраст и то, что пользы от таких бездельников всё равно не бывает, я могу тебя отпустить. Давай сюда депешу»
Мориц вынул из-за пазухи письмо и протянул полковнику. Повертев конверт, тот хмыкнул: «Хм! С гербовой печатью! Гляди, какие мы знатные! Если по уму, то надо дойти до привала, взять писаря и оформить тебе подорожный документ, чтоб ты хоть не выглядел дезертиром. Но если посмотреть на это дело шире, то скажи на милость, кто в наше время, будет изучать твои бумаги? Ты как собираешься ехать?»
Поручик ответил: «Мне нужно отклониться от восточного направления на север, и двинуться на Бреслау. Там я пересеку Одер и вскоре покину Силезию. Войду в Польшу, переправлюсь через Варту, и доеду до Ленчица. Затем возьму восточнее, до Варшавы. Потом снова на северо-восток до Гродно. От Гродно вдоль Немана на север, на Тракай. Неман будет оставаться по левую руку. Я ездил к дяде в детстве и помню дорогу. Могу изобразить маршрут на бумаге»
«Дай бог, чтобы ты так же ловко ориентировался, как говоришь» – сказал полковник. «Разрешите отбыть?» «Разрешаю – полковник отдал Морицу пакет. И, когда тот, пришпорив коня, поскакал вперёд, крикнул вслед ему единственное знакомое славянское выражение то ли на польском, то ли на сербском, то ли ещё на каком-то из их диалектов – Шоб ты всрався!»
022
Варя подняла взор на Олега Андреевича и спросила: «Это будет опубликовано?» «Только через мой труп! – воскликнул Олег Андреевич. Пока Варя читала, он успел сходить в ванну, чтобы умыть бороду, а теперь надевал костюм – Я хотел получить серьёзные работы, чтобы швырнуть их в морду тому писаке, который пихает свою бездарщину к нам, в союз. Должен хоть кто-то стоять на рубежах дозволенного!
Союз писателей всё-таки, организация с именем, и не должна печатать ахинею даже за деньги. Только погляди на эту брошюру! – тут он показал на стопку одинаковых книжек «Русский Мадагаскар» на краю стола – Какой-то Ахин-шмахин. У него даже не язык, а какая-то феня!
Месяц я собираю нормальных людей, способных размазать этого, с позволения сказать, автора. Книжку раздают всем желающим. Сама взгляни, какая буйная дичь про ампансакабе!» – Олег Андреевич развернул одну из брошюр и ткнул пальцем в текст.
«Обязательно взгляну – пообещала Варя – но потом. Я не могу сьязу читать всё» «Вот, я положу тут, около монитора – объявил Олег и оставил брошюру на столе. Остальные сгрузил в портфель, говоря возмущённо – я думал, соберутся нормальные авторы, достойно владеющие словом, но эти дилетанты пишут ещё хуже! Клоуны! Одни клоуны пишут бред, потом другие клоуны их читают и начинают обезьянничать, подражать, кривляться как макаки. У них это называется постмодернизмом, а на мой взгляд, это чистая энтропия. Отсутствие вкуса, отсутствие стиля, языка. Всё разбегается от одного к другому, как зараза, как чума! Они поражены этой коростой. Жалкие ничтожества!»
Варя полистала листы распечатанного текста и вновь пожала плечами: «Не знаю, чего ты кипятишься, Олег. В некотоих местах смешно. Вот здесь, к пьимеу: „Лошадь молчала, не находя достойных тем для беседы“ – можно читать, если скучно…»
Олег Андреевич прервал надевание галстука, забрал у Вари распечатку, и запихнул её в портфель, говоря попутно: «Вот именно, Варя. Читать можно от скуки, а написана чистая ложь! Со всех сторон одна неправда.
Не могло быть никакого отступления в принципе! Когда Бениовского отправили на войну, Австрия перестала отступать, причём, не благодаря Бениовскому, а потому что против Пруссии выступила Россия. Победоносно вступила! Австрия тоже перешла в наступление, а эти придурки пишут про какое-то отступление.
В октябре 1758 года Бениовский бился у деревни Гохкирхен, в составе эскадрона ворвался в деревню, и едва не взял в плен самого Фридриха! Короля! Чувствуешь накал истории? А тут одна тоска, дожди и массовое отступление. Стыдно так пошло врать!
Посмотри, чего ещё. Во время атаки его ранили в левую ногу. Каким это образом раненый гусар будет обгонять строй, догонять какого-то полковника? Не было там никакого полковника! Третье враньё подряд. Всё было не так»
Варя слушала, не перебивая. Олег Андреевич вытащил из того же самого портфеля другую распечатку и показал подчёркнутый красным текст: «Смотри, чего пишет Каданьский. Он самый углублённый исследователь. Он поднял все архивы, в которых чего-то можно было найти. Смотри: „Командир корпуса, в котором служил Морис, генерал Гедеон Эрнст Лаудон, получил письмо от дяди Бениовского, Гвидона де Бениов, в котором тот настоятельно просил Мориса приехать к нему. Лаудон отстранил раненого Бениовского от службы, снабдив его рекомендательным письмом. Письмо было адресовано дворянству прибалтийских провинций, откуда сам Лаудон был родом, и скорее напоминало охранную грамоту. Когда Морис брал письмо из рук генерала, его не оставляли сомнения относительно полезности этого документа…“ – что? Трудно было прочитать? Не пришлось бы придумывать про лошадиное молчание. Кем надо быть, чтобы заставить героя разговаривать с лошадью? Если сам автор немножко ку-ку, то и герой у него такой же. Согласна?»
«Согласна – кивнула Варя – ну и не беи в голову. Пьёведёшь заседание и возвъящайся. Они там все дуаки». Олег Андреевич ответил Варе уже с порога: «Может, не дураки, но клоуны точно. Красноносые клоуны!»
Хлопнула дверь. Варя собиралась отключить компьютер, но заглянула в оставленную брошюру на открытой странице. Взгляд её побежал по строчкам, поглощая буйную дичь про ампансакабе.
023
«Допустим, вождю древнего мадагаскарского племени попался бы в руки предмет из мира европейских технологий. Хоть бы карандаш. Чего он сможет про него сказать на том дикарском языке, которого в те времена даже им самим не преподавали в допотопных школах? Глянул бы я на то, как прифигели бы наши спиногрызы, кабы их в те школы засадить, да поучить там химии с географией. Вот бы все заорали: «Отстой! Какой отстой!» Там даже глобусов не было, не говоря там про компы, айфончики, смартфончики и прочие приблуды. Нормальному пацану и подавно в Мадагаскарскую ботву не въехать. Ладно бы, хоть звуки были как у людей, а то свистят попугаями, да тявкают. Набор шумов природы, вот и весь их словарный запас!
Спрашивается, на кой ляд переводить на нормальный наш язык непотребные звуки старого туземца? Дожил до седых мудей, а даже карандаша не видал! Чего умного он донесёт до нашего сознания? Он там, в своём 18-м веке, конкретно отстал от Европы, не говоря про наш, 21-й век информационного насыщения! Нам, людям будущего, он должен казаться чисто чухломой. Сейчас при помощи цифровых технологий и социальных сетей всякий лох может ощутить себя самым умным.
Плюнуть бы на того дедка смуглявого, да послать его, скотину, в рабство вместе со всем племенем. Этим, в общем-то, и занимались те самые белые цивилизаторы из просвещённых стран Сервантеса, Мольера и Бомарше. Вооружённые мощью огнестрельных мушкетов, они регулярно высаживались на Мадагаскар, шныряли по нему, отлавливали полуголых тех обезьян и увозили, чтобы продать за твёрдую валюту. Так двигался прогресс европейского просвещения, и до сих пор он так движется в отношении всяких там дикарей.
Но вот же незадача! Процесс европейского очеловечивания проходил мимо соплеменников этого самого старого вождя. В чём дело? Скорей всего, старик владел каким-то непонятным колдунством, благодаря которому спасал своих макак от неминучего плена и скотской гибели. Потому и в других племенах к нему относились с уважением, шли за советом, а на крайняк старались не обижать. За то и звали его ампансакабе. Это по значению близко к уважаемому доныне понятию – пахан. Значит, старик достиг вершины!
Отсюда мораль для молодёжи: в какой бы дыре ты ни оказался, хоть на зоне, а хоть и на химии, везде иди вверх! Если тебя все уважают и паханом зовут, значит, ты можешь немного расслабиться, и на некоторое время поверить окружающим людям. В долгую верить нельзя, но мальца можно, пока ничего не просят.
Если все местные дедушку так сильно уважали, то почему бы и нам не узнать, о чём насвистывал туземный авторитет? Не надо кривить харю из-за превосходства цивилизаций, или какого-то там карандаша. Карандаш – не повод забивать на мнение бугра, который отвечает за базар и умеет поставить себя настоящим императором, а не фуфелом.
Не место красит человека. Карте – место! Я видал парня, который понятия не имел про то, как пользоваться пластиковой карточкой, но при этом вскрыл банкоматов больше, чем ты консервных банок. Так что, не выпендривайся, а читай…»
024
Ампансакабе показывал соплеменникам карандаш и говорил: «Этот странный синий предмет в моей руке – заставляет меня видеть землю, которая далеко на севере. Там почти всё время холодно. Солнце там скупое, и поэтому людям приходится самим быть светлыми, как солнце. Там не найдёшь ночлега на открытом воздухе, потому что замёрзнешь и станешь твёрдым, словно камень. Там даже вода иногда становится камнем, а потому люди привыкли протягивать другим руку помощи.
В той стране жизнь теплится еле-еле, а порой замирает вовсе. Люди радуются ей, как мимолётному счастью. Насыщенность каждого мгновения кажется им драгоценным, но та драгоценность не застывает жёлтым металлом. Драгоценность той северной жизни имеет свойство исчезать. Их золото растворяется в земле, их серебро и алмазы превращаются в воду и утекают сквозь пальцы, а потому люди из той, далёкой страны – не станут ловить нас, чтобы обменять на деньги. Эти люди пришли сюда так же случайно и мимолётно, как всё в их жизни.
Я вглядываюсь в будущее, чтобы разглядеть там результаты их дел, но и в далёкой неизвестности не нахожу внятного ответа. Я вижу там людей, которые совершают нелепые действия и стремительные перемещения.
Хозяин этого синего предмета странным образом связывает людей будущего мира между собой. Они спорят о нём, пытаются вспомнить то, что далеко от них, или чего не было на самом деле. Я вижу необъяснимую картину, как далёкий человек будущего движется с огромной скоростью, но вместе с тем неподвижно сидит в железном сосуде. Он смотрит на плоский лист, но вместе с тем видит на нём обрывок нашего мира. Очень трудно осмыслить такое положение вещей, а тем более – объяснить…»
025
Сергей убрал в рюкзачок ту книжку, с морем и пальмами на обложке. Почитать не вышло. Слишком насыщенной оказалась жизнь в вагоне. То «Мрачные щи» исполняли ламбаду, то литературный спор меж пассажирами перерос в женское рукоприкладство с последующими криками, хоть и мужскими, но от того не менее бестолковыми. Отхлёстанный журналом баритонистый нахал – долго и беззащитно возмущался. Очевидно, он оказался настолько рыцарски воспитан, чтоб не отвечать обиженной даме встречным рукоприкладством, но не настолько рыцарем, чтобы снести побои молча.
Суета мешала сосредоточиться не только на чтении, но даже и на собственных мыслях. Взять хотя бы синий карандаш. Откуда он взялся в голове? С чего это вдруг ему думалось о карандаше, да так и не додумалось?
Куда бы уместней – не отвлекаться на вспышки побочной реальности, а довести до логического завершения хоть одну мысль. Но для этого всё должно было бы происходить как-то иначе. К примеру, вместо «Мрачных щей» вошёл бы в вагон сказитель с гуслями, и запел бы, перебирая струны:
«Хоть копайся в событиях прежних,
хоть просчитывай звёздный прогноз.
В утешительных добрых надеждах
часто скрыта причина для слёз.
Так, создав небеса и светила,
напоённые светом и тьмой,
в жизнь душа заблужденье впустила,
как условие жизни самой.
Сохраняет история сцены,
от которых мороз по спине.
Люди мрачные лезут на стены,
а другие стоят на стене,
и летят, кувыркаясь бескрыло,
с неприступной они высоты.
Кто-то хочет, чтоб всё это было.
Этот кто-то, представь себе, ты.
Победители пишут страницы,
зачастую изрядно приврав,
и уже никогда не добиться
точных сведений: кто же был прав.
Люди спорят, крича что есть силы,
и слюной переполнены рты.
Кто-то хочет, чтоб всё это было.
Этот кто-то, представь себе, ты.
Можно тешиться разницей взглядов,
можно крикнуть, мол, все дураки,
но вопрос: «А кому это надо?» —
углубляет ущелье тоски.
Не грусти, озираясь уныло.
За спиной догорают мосты.
Кто-то хочет, чтоб всё это было.
Этот кто-то, представь себе, ты.
Спросит Велес с глумливой усмешкой,
заслонясь византийским крестом:
«Угадай-ка: орёл, или решка
перед самым броском – не потом,
не тогда, как уже наступило
уточнение прежней мечты?»
Кто-то хочет, чтоб всё это было.
Этот кто-то, представь себе, ты.
Ты не помнишь, как всё начиналось,
и не знаешь, к чему всё идёт.
Кот в мешке – не такая уж малость.
Он – живой, или дохлый, тот кот?
Обезьяноподобная дева
вдруг прозрела: «О боже, змея!»
Кто-то яблоко сунул ей с древа.
Этот кто-то, представь себе, я…»
Не случилось никакого сказителя, ничего уместного не произошло за время пути, и даже книжку не удалось почитать как следует. Вот, так и вся жизнь пройдёт в неуместностях, да суете. Хотя, нет худа без добра. Дождь за окнами, вроде как, прекратился.
026
Выйдя из вагона, Сергей поспешил на привокзальную площадь, там перемещался от одной остановки к другой, вглядывался в таблички на автобусах, изучал номера маршруток, хороводом подъезжавших и отъезжавших. Одни группы людей стремительно выскакивали из «ГАЗелей», другие так же стремительно загружались в них, и уезжали в своих направлениях. Нужного номера всё не попадалось.
Тому, кто привык ездить на одной, конкретной маршрутке, неразбериха эта, вроде и не мешает. Какое дело каждому до других? Маршрутки деловито сменяют друг друга, будто средь них крутится игра «Капканчики».
Сергей играл в «Капканчики» со студенческой скамьи, когда задора в нём было много, а гонорар массовика-затейника казался сказочно большим. От праздника к празднику Сергей набрал уверенную манеру подачи, нарастил обширный репертуар массовых игр, и с лёгкостью мог бы держать внимание публики в течение трёх часов. Но центром любой халтуры, на которую Сергей подряжался, гвоздём всех его игровых программ продолжали оставаться именно «Капканчики».
Игра эта древняя, фольклорная, имеет несколько названий, в том числе «Золотые ворота». Сначала все встают в один хоровод, а ведущий выбирает несколько пар, которым предстоит быть этими самыми капканчиками. Взяв друг друга за обе руки, и подняв сомкнутые руки вверх, как ворота, каждая пара торчит поперёк хоровода и пропускает остальных. Народ радостно и под музыку бежит по кругу, вбегает внутрь капканчика и тут же стремится выскочить из него. Так длится до тех пор, пока ведущий, а точней, красноносый клоун Сергей не крикнет: «Стоп!»
Тут музыка выключается и те, которые называются капканчиками, опускают руки вниз. «Захлопнулись наши ворота! – злорадно верещит Сергей – Кто в капканчики попался, за ручки взялся, да в капканчике жить остался!» Попавшиеся бегуны становятся частью того самого капканчика, которому удалось его поймать.
Постепенно капканчики входят в раж и начинают азартно ловить бегущих. Круговорот бегунов тоже несётся всё активней и каждый радуется, если его не поймали. Капканчики всё увеличиваются, вбирая в себя новых ловцов. Свободного от капканчиков места становится всё меньше, а беготня не унимается. Общий хоровод превращается в несколько хороводов поменьше, из которых потом Сергей слепит какую-нибудь другую массовую игру, в зависимости от наличия, или отсутствия поощрительных призов. Пока идут «Капканчики», никаких призов не требуется. Всё идёт само собой, себя подхлёстывает и ускоряет.
Занятно, когда в капканчики начинают играть взрослые. Увлечённые всеобщей беготнёй, они забывают о солидности, будто впадают в детство. Ничем в жизни не связанные друг с другом дяди и тёти, вдруг теряют привычную разобщённость, начинают ловить друг друга, смеяться над попавшимися и завидовать проскочившим. Общая игра магическим образом связывает людей, меж которыми нет и быть не может ничего общего… чёрт! Ну, где же останавливается этот автобус?
027
Старый сдвоенный «Икарус» – отличался от многочисленных маршрутных ГАЗелей и габаритами, и цветом, а потому – как появился на площади, так и выпятился вовсю. Номер на лобовом стекле был именно тот, который надо. Сергей побежал за автобусом, догнал его, и вместе с людским потоком всосался внутрь.
Пытался найти на стенах схему маршрута с остановками, но таковой не обнаружил. Зато везде, где возможно, висели одинаковые плакаты местного значения с призывом к жителям города – сделать правильный выбор. На должность то ли мэра, то ли префекта, то ли депутата… чёрт знает на какую должность надо было пренепременно выбрать – чёрт знает кого. То есть, фамилия торчала тут вместе с именем и отчеством, но Сергей как прочёл фамилию, так и забыл её тут же.
В центре каждого плаката зиял портрет мужика в пиджаке. «Вот же пройда!» – оценил Сергей физиономию кандидата. Из тесной колодки воротничка, ещё и укреплённой для прочности галстуком, выпучивалась на волю здоровенная будка человека, не терявшего времени без еды. Всё было гладко выбрито, ухожено, но не очеловечено ввиду невозможности очеловечить столь карикатурный типаж. Над мясистой носярой завзятого гедониста лупились два глаза, и были они до такой степени близко придвинуты один к другому, что норовили вот-вот срастись.
Создатели мультиков наверняка пользовались именно этим лицом в качестве модели, когда рисовали ленивых и глупых злодеев. Кандидат с плаката ещё и растягивал рот в подобии улыбки, от чего гримаса выходила до гротеска жульнической, словно человек вот только что, минуту назад, попятил в столовой ложку, а теперь тому радуется. Вроде бы как, ловкость проявил, и не пойман, а ежели и поймают, всё равно ничего ему за это не будет.
Сергей на миг озадачился вполне себе риторическим вопросом – с чего бы всё время именно такие хари лезут в структуры управления? Куда ни глянь, везде правят, возглавляют, сидят в президиумах – сплошь карикатурные персонажи. Может, был бы этот кандидат обычным слесарем, никому бы не бросился в глаза таковой физиогномичкский казус, а так вот – бросился.
С другой стороны, наверняка бы такой слесарь долго не протянул. Спёр бы гайку, попался, да и полетел с работы. Если личность склонна к паразитированию, то ей неизбежно предстоит вписаться в некую стратегию, выстроить соответствующую манеру, которая именуется – политическим складом ума. Ну и чёрт бы с ним.
Сергей спросил у нескольких пассажиров, скоро ли нужная остановка. Оказалось, вовремя спросил, не то просквозил бы мимо, а потом бегай по незнакомому городу, ищи нужный дом и двор с детской площадкой. К тому же, с неба снова заморосило. Как бы не отменили мероприятие те самые неизвестно кто, к которым Сергей направлялся.
028
Неизвестно кто, а точней, заказчики, состояли из двух мрачных баб и насупленного мужика, который упихивал аппаратуру в обширный багажник иномарки. Никого больше во дворе не было.
Когда Сергей подошёл, насупленный дядька уже впихнул в багажник здоровенные колонки и теперь подтаскивал и грузил металлические чемоданы. Тётки явно мешались ему. Они прятались от дождя под откинутой вверх задней дверью машины и торчали прямо на пути его хозяйственных перемещений. Выгнать их словом он не решался, но периодически раздвигал телом.
«Вроде как я не опоздал» – констатировал Сергей после того, как представился и сообщил что он от Влада Сопсанова клоун. Тётки ответили, мол, всё верно, его только и ждали. Оглядев мокрый пустынный двор, Сергей уточнил: «Праздник-то не отменится?» «Как можно? – округлила глаза с неестественно синими веками одна из них, судя по всему, местная культурная начальница – Предвыборная компания мэра! Будет сам мэр и главы управ. Вы что?»
Сергей понимающе кивнул. Наверное, бывают где-то миры, в коих существуют разного рода договора, неустойки, учёт потраченного времени, прочая муть. Здесь же всё логично, целесообразно и держится на одном честном слове. Отработал – получи, а на нет и суда нет. Какая ему, Сергею, разница – есть ли на площадке зрители. Главное, чтобы начальство было, и сам он был на месте, в срок, в костюме и при фонограмме.
Угрюмый дядька закончил погрузку чемоданов и начал наматывать длинный мокрый провод на бобину: «Фонограмму вам отдавать?» – спросил Сергей у него. «Какую фонограмму? – возопил угрюмый – Ты глаза-то разуй! Видишь, дождь? У меня и так все колонки отсырели! Хочешь, чтоб я угробил аппаратуру? У тебя есть столько денег, чтобы купить новую?» Возможно, его возмущённый спич был обращён не столь к Сергею, сколь к двум этим тёткам, но в тётках мужик ощущал начальство, а Сергей как раз был тем самым неизвестно кем, которому можно высказать всё.
Баба с синими веками поддержала электрика: «Да, вы уж, постарайтесь выступить без фонограммы». «А микрофон?..» – спросил Сергей, заранее сознавая беспомощную неуместность вопроса. «Какой тебе микрофон? – ожидаемо взвыл электрик – Я же тебе говорю, что невозможно. Видишь, я уже всё погрузил? Ну, хочешь, дам тебе микрофон, чтобы было за что подержаться? Звук-то весь тут, в багажнике! Микрофон ему!» – и обиженный электрик улез на водительское место, хлопнув за собой дверью. «Ладно – согласился Сергей – будем работать так. Где переодеться?»