- -
- 100%
- +
– Говорю, поди отбери все самые дорогие каменья. К ювелиру поедем.
Федот кивнул и поклонившись графу медленно пошел восвояси. Но глаза его были какими-то точно осоловелыми. Вот тут и опять впору задуматься честный он человек или только вид делает. Но Алексею Васильичу было не до того, и он не задумался.
После визита к ювелиру Погожев вовсе повеселел. И вот сам бы не ответил, от чего больше – оттого, что повидавший на своем веку разное Функ, так живо заинтересовался его коллекцией или оттого, что он впервые так близко и накоротке поговорил с Варенькой, встреча с которой, он верил, не была ему случайной.
Варенька расцвела пуще прежнего. Полгода назад она уже была хороша, но нынче красота ее стала уж и вовсе замечательной. И прикоснуться к Вареньке было страшно, потому что никак нельзя было понять – настоящая она или морок, что поселился в его голове, еще не совсем проветрившейся после вчерашних возлияний. Но это все было еще до того, как Варвара скинула шубку, а уж как скинула, то он и вовсе дышать перестал и все мысли из его головы напрочь выветрились.
Что там говорил Функ, на каких настаивал кондициях, он ничего не помнил, кроме девичьих глаз, точеной шейки, бархатных щечек и темных кудряшек. Варенька часто дышала и медальон на тонкой бархотке словно приседал в реверансе. Заметный такой медальон, весь в золотых завитушках, усыпанных мелкими диамантами. В пламени свечей он рассыпался снопом искорок, отчего вокруг Варвариной и без того аппетитной груди образовалось некое подобие нимба.
Графа от таких воспоминаний аж в пот бросило. Да и что это он? Мечтая возвратить мимолетное счастье быть государыниным амантом, думает все время о другой. Да не ясно ль, что к ней ему путь все одно заказан. Заказан стараниями Параськи Вертуновской. И на что только свела его с ней горькая судьбина? Но граф все же верил в свое счастье. И нынче, стоя у окна, а также прохаживаясь по кабинету, продолжал раздумывать над стратегией «переломления несчастной воли судьбы».
Раздумья его, когда они шли в правильном русле, касались до предмета, который разумно преподнести ее царскому величеству. И тут он все более склонялся к тому, что посоветовала ему Варенька, а именно – к табакерке. Но таковых у государыни было многое множество. Как бы сделать такую особенную, что была бы названа любимой и непременно Погожевской. Мысль была очень заманчивой, и граф напрягал всю свою фантазию, но ничего такого необычного придумать не мог. Все, как будто, было уже опробовано ранее. Зашедши в полный тупик, он велел позвать Функа, а Федоту Проскурину сказал подготовить каменья для ювелира.
– Мне бы показать кой-чего… – робко попросил Федот.
– Ах, после, братец, после, – поморщился граф, – и без тебя голова кругом. Потом покажешь.
Поджидая ювелира, Погожев продолжил расхаживать по кабинету, как вдруг услышал, что за спиной распахнулась дверь. Стройная фигурка в светлой материи вплыла в комнату. Степанида.
– Ну, чего тебе, красавица?
– От обоза прискакали.
– Что говорят?
– Что, должно быть, не менее недели придется ждать декораций-то. Да уж актеры сильно померзли. Не велишь ли хоть бы хористам да балету ехать вперед, оставив декорации.
– Вздор! А кто присмотрит? Там костюмов и машинерии на великие деньги, а ну разворуют дорогой.
– Воля твоя, батюшка-граф, – раскраснелась Степанида, – а, я чай, они живые люди. Померзнут дорогой, так болеть еще начнут. А с больных-то тебе какой прок?
– И ведь, тоже, верно, – вздохнул граф. – Чего делать-то?
Степанида плечиком пожала. Улыбнулась и ресницы опустила.
– Ну говори, лиса.
– Отправь к обозу хоть шуб каких-никаких, да жаровен для колымаг, особливо, где хористы едут.
– Отправь! Да кто ж поедет?
– А вон дворни мало что ль! Одни лентяи. Чего сделать, не допросишься! Один пьян, другой на боковой лежит. Распустила всех графинюшка!
– Это какая графинюшка? – нахмурился Погожев, – Ты это Параську графиней зовешь! Не смей, Степанида!
– Воля ваша, ваше сиятельство. – Степанида присела в реверансе. Душа ее ликовала. Так ликовала, что и сказать нельзя.
– Ладно, поди. Мне некогда теперь. Функ будет с минуты на минуту. Так ты сама распоряжения дай насчет тулупов и жаровен.
Степанида снова присела в знак покорности. Но уходить не торопилась, от того, что знала, кто он такой есть господин Функ. На перстенек, графом дареный посмотрела украдкой. А ну как граф ей еще какой подарок сделает! Чего иначе он Функа этого позвал?
– Я вот еще думаю, – сказала она медленно, пытаясь тянуть время, – не послать ли туда хлеба, да солонины, да может еще вина, чтобы сугреться было чем, да…
– Пошли чего хочешь. На то моя воля, так и скажи управляющему. Теперь иди!
Степанида никаких возражений не высказала, да только выйти не спешила, весьма предстоящим визитом ювелира заинтригованная. Вот тут дверь и распахнулась, впуская невысокого подслеповатого немца, а с ним немца помоложе, державшего в руках весьма объемистые папки. И ведь надо же такому случиться! В самое то время в соседней комнате оказалась Прасковья. Алексей Васильевич аж вздрогнул от неожиданности, увидав ее в дверном проеме.
Немец же, в силу своей слепоты, особу, именуемую графиней Погожевой, не заметил, а принял за оную встретившую его на пороге графского кабинета Степаниду. Именно с ней он раскланялся и воздал все причитающиеся хозяйке дома почести.
Граф, которому не хотелось посвящать ювелира в свои семейные дела, не стал его разубеждать. Степанида и подавно. Она млела от счастья, подавая ручку старому немцу. А тот на очень корявом русском языке восхищался ее тонкими пальчиками и советовал графу заказать для нее гарнитур по эскизу, который он немедленно готов предложить.
Алексей Васильевич обещался. Ювелир, не тратя времени, снял с ее пальчика мерку и намекнул графу, что в его коллекции есть прекрасный опал, который как нельзя лучше пошел бы красавице-графине.
Степанида стояла, опустив очи долу и вздыхала мечтательно. Графу было вовсе не до гарнитуров для Степаниды, и он махнул рукой.
– После обсудим. Поди, Стеша, да позови Проскурина с коробками.
Тут только старый немец задумался, потому что слыхивал историю графа Погожева от своих многочисленных клиенток, и не раз. И он уж точно знал, что супругу графа зовут Прасковьей, а вовсе не так, как назвал граф. Впрочем, немец был тертый калач и удивления не показал. Лишь почтительно поклонился даме и, взяв у подмастерья видавшую виды толстую кожаную папку, повернулся и протянул ее богатому заказчику.
– Это фсе ест эскизы, – проговорил он с некоторой даже гордостью в голосе. Видно было, что ювелир почитает свой вкус отменным, а придумки необыкновенными.
Граф нетерпеливо принялся листать. Но почти сразу поймал себя на том, что ничего нового и необычного в Функовых эскизах не находит. Не находит, ну вот хоть тресни! Таковой в точности браслет видел он у княгини Голицыной. Эдакое кольцо у княжны Юсуповой, эдакое тоже мелькало где-то на балу.
– Да есть ли табакерки? – поинтересовался граф.
– Как ше ни быт! – Закивал Функ и тотчас взял у подмастерья другую папку и тоже протянул ее графу.
Погожев зашуршал листами. Немец давал пояснения.
– Фот сюда можно пустит яшму, а по краям сделат рамку из тумпазоф и на крышке большой сапфир. Фаша пейсашная яшма будет хараша к сапфиру. Это фам гаварю я, Арнольд Функ.
– Хорошо, – мрачно согласился граф и уж было хотел возразить, что, однако ж, все это уж не ново, как дверь снова отворилась, впуская Федота Проскурина, тащившего коробки.
Подслеповатые глаза Функа заблестели. Подмастерье весь обратился в зрение. Но Федот, на физиономии которого отпечаталась некая досада, не торопился открывать крышки. И даже бесцеремонно отодвинул немцев, вплотную подошедших к Ящикам.
– Я вам, ваше сиятельство, вот что скажу, – начал он свою речь без всяких предисловий. – Вы коллекцию-то из дому не велите выносить. Батюшка ваш меня к ней приставил, так, стало быть, я жизнь положу, чтобы ни одного камушка из нее не пропало. Так что, коли хотите делать подарок императрице, делайте, но только чтоб дома. Вот в задних комнатах оборудуем мастерскую. Станок шлифовальный поставим, так и пусть себе приходят как на службу и тут диковинку свою делают, не то ведь не уследишь.
Граф, хоть и хмурясь выслушал Федотову речь, да ругать его не стал. И даже подивился столь дельному предложению. Сам же кивнул и посмотрел на Функа, на лице которого было написано возмущение.
– Я ест честный ремесленник и знаю сфои рамки, граф Алексей Фасильефич. Однако, как фы ест мой спаситель в том деле с империалом для корзиношки ее императорского феличестфа, я не смогу фам отказат. Харашо, если фы так хотите, мы с Питером – это мой родстфенник и подмастерье, будем приходить и делат диковинка для нашей дорогой государыни.
Погожева вдруг кольнула совесть, и он хотел было отказаться от таких услуг, но тут, сызнова подал голос Проскурин.
– Вот и славно! Батюшка бы одобрил, – с теми словами бородач отступил на шаг от коробок и открыл одну за другой крышки.
Граф в душе негодовал оттого, что Федот находит возможным вот так распоряжаться, но упоминание о батюшке его сразу отрезвило. И он себя убедил, что это не кто иной, как сам Василий Федорович с небес приходит снова к нему на помощь, говоря при этом от лица простого поморского рыбака, некогда пригретого им в своем доме. Ну, на этот раз так тому и быть.
Немцы, вооружившись лупами и еще каким-то малоизвестным инструментом, приступили к рассмотрению содержимого коробок. Коробок было всего три. В первой разложены самые дорогие каменья – диаманты, рубины, сапфиры, падпараджа, да несколько смарагдов, в том числе и тот большой, что был ценнее прочих. Каждый камень лежал в своей ячейке, обитой бархатом, а под бархат еще ветошка чистенькая была положена, чтобы камушку, не дай Бог, неуютно не было в его гнезде.
Василий Федорович камни-то живыми существами называл и всех уверял, что с ними судьба поступит также, как сами они поступают с каменьями. Вот поддал человек ногой камень, лежащий на дороге, ан и ему судьба також наподдала. А коли он его взял руками и легонько перенес на обочину, то и жизнь ему будет также сладка, как камушку этого человека прикосновение. Вот и слыл старший граф Погожев чудаком из чудаков. Не понимали его люди. Вот разве только Функ.
– Фаш батюшка был истинный ценитель! – Говорил он, не сводя глаз с разноцветного многообразия. – Он теперь на небесах, где обретают покой фсе удифительные люди.
От первой коробки он перешел ко второй, где лежали самоцветы – разные кварцы, тумпазы, бериллы, аквамарины, турмалины всех известных цветов. От второй – к третьей. Здесь были поделочные камни: редкого окраса яшмы, ониксы, кремни, малахиты и другие разные, всех и не перечтешь. И у каждой Функ отдал дань порядку и почти нероссийской щепетильности в подборе и раскладке образцов.
Граф же тем временем шуршал листами принесенных Функом эскизов и все хмурился. Не того ему хотелось. Не таковое виделось. Не так как-то нужно. Вот это может быть? Виноградная кисть из самоцветов на крышке, а по основанию винные кубки эмалями выведены. Любопытно, но не то…
Чуть было, во гневе пребывая, не отбросил листок с эскизом, как вдруг на что-то такое наткнулся. Что ж это было? Погожев начал ворошить листы с таким рвением, что мог их попросту все порвать, но вот тут-то и нашлось то самое.
На клочке желтоватой бумаги красовался рисунок, ну, ни дать ни взять подходящей вещицы. На сем рисунке изображена была табакерка, сделанная в виде небольшого пригорка. На вершине пригорка, опираясь пухлой ножкой на большой овальный камень, предположительно смарагд, стоял Амур и целился Золотым луком прямо в пастушка, вольготно разлегшегося возле сидящей на травке из самоцветных каменьев, пастушки. В руке у пастушки был цветок, а внутри него – некая пружинка с секретом, нажатием на которую коробочка и открывалась, обнажая нутро, поделенное на несколько ячеек, как рекомендовала последняя мода.
– Вот! – граф победно потряс бумагой у себя над головой.
Функ, сделав соответствующую мину, приблизился к столу, за которым восседал Погожев и вгляделся в рисунок.
– Но это не ест мой эскиз! – сказал он возмущенно, – Не ест возможност сделат таких пастушков и пастореллин. Это ше ест камен, а не глина.
– А почто рисовал?
– То я рисовал, ваше сиятельство, – скромно отозвался Федот Проскурин, который от своего места возле Ящиков ни на шаг не отступал.
– Ты, – подивился граф, – а чего молчал?
– Я уж хотел показать, а ваше сиятельство все молвили потом да потом. Вот уж я обманом. А этих пастушков с пастушками да божка Амура я уж выточу из кости. Тому научен. Правда, таких мелюсеньких еще делать не приходилось, да я спорый – наловчусь…. Коли надо.
Граф сказал, что надо. Функу же велел приглядеть, где какие должны быть камни. Но прежде, чем приступить к тому, Функ еще поартачился:
– Я долшен фас предупредит, граф Алексей Фасильевич, что табакерка по эскизу этот гаспадин ошень много займет места – будет торчат из одежда и нарушат элегантный фид.
– Это как раз не причина, чтобы от сей изрядной выдумки отказываться, – отмахнулся граф, – уж я-то знаю, что Екатерина Алексеевна табакерок с собой никогда не нашивает – они во дворце повсеместно разбросаны, а при себе у нее их никогда и нет. Так еще с давних пор повелось. Бывший государь наш Петр Федорович не любил табаку, и вечно супруге своей выговаривал за сию привычку. Это она мне сама… Хм… Я слышал от многих приближенных… Оттого она и не стала табакерок при себе носить – чтобы искушения не было.
Немец не скрывал неудовольствия, но терять выгодный заказ глупо, и он нехотя согласился. Погожев, горя нетерпением увидеть диковинку поскорее, снова и снова вглядывался в эскиз, и вдруг, осененный идеей, чуть было не подпрыгнул на месте.
– А нельзя ли, Арнольд Христофорыч, внутри табакерки выгравировать еще стихи?
– Если мы будем делат диковинка из подходящего камня, то это будет мошно.
– Так делай, Арнольд Христофорыч, я нынче же сочиню.
Функ снисходительно посмотрел на заказчика, но все же поклонился и пристально воззрился в распахнутое нутро короба, в коем хранились камни. Федот, который батюшкину коллекцию ни на секунду не оставлял, сердито нахмурился. Стало быть, опасаться нечего, соблюдет камушки. Да и Функ расстарается. Куда ему деваться? Можно об этом деле покуда забыть. И то уж засиделся. Вот бы проехать верст десять галопом, а то и погарцевать.
***
Довольный сверх всякой меры граф вышел из кабинета. В большой зале потянулся, бросив взгляд на портрет отца, который всегда сразу выделял, несмотря на множество других, висящих рядом. Подмигнул старику, мол, мы еще возьмем свое. И повернул к лестнице, что вела на нижний этаж дома. Вот тут и достиг его ушей шум боевых действий, кои производились в доме. Коль скоро спустился, то тут же и выяснил, кто сии вояки.
Прасковья в сбившемся набок шиньоне, намотав волосы Степаниды на руку таскала ее по всем сеням, а та извивалась змеей и норовила то ударить барыню, а то и укусить. Однако же Прасковья не сдавалась. Злость придавала ей сил и напрочь отбивала чувствительность к маневрам Степаниды. Обе визжали точно резаные – одна от боли, а другая от злорадного удовольствия.
Дворня, присутствовавшая при этой сцене, реагировала неоднозначно. Иные хихикали в кулачок, иные боязливо таращили глаза, да дрожали, опасаясь, как бы и им не досталось на орехи. Нечего было и ждать, чтобы кто-то вступился за горемычную.
Увидав графа, все тотчас расступились. А на Прасковью новое остервенение нашло – она с такой силой дернула Стешку за косу, что в ее руке клок волос остался. Степанида вскрикнула и повалились без чувств, а Прасковья со злостью пнула ее ногой и убежала прочь.
Граф тотчас велел поймать мятежную супругу и запереть в ее спальне. Сам же склонился над примой и дутьем в лицо попытался привести певицу свою в чувства. Та приоткрыла глаза, жалобно застонала и рукой коснулась больного места.
– Перенесите Степаниду в постель, – скомандовал Погожев, – да доктора позовите. Но о том, что было, молчок! Кто слово вымолвит, тому тотчас також будет.
– Что же доктору сказать? – осведомился просвещенный графский камердинер Прокопий Власьев, разглядывая свои ногти, – ведь чай спросит, что приключилось.
– А то не придумаешь! – грозно насупился Погожев, – свали на кого хочешь, да смотри, за Стешу мне все тут головой ответят!
За сим граф отвернулся от дворни и стал подниматься в комнату к нелюбезной супруге.
Прасковья рыдала и рвала волосы, но теперь уж себе. На ее некогда свежем лице плыли разведенные горючими слезами, сурьма и румяна. Слез Прасковьи граф дотоле не видал еще, и весьма удивлен был, что немилая супруга способность имеет плакать. А еще того более подивился Алексей Васильевич речам ее. Как только он вошел, Прасковья кинулась к нему, воздевая руки к небу и вопя, что он ее мученически мучает, а она ни в чем нисколечко не виновата.
– Это ты-то! – вскричал Погожев, который все то время, что прошло с их свадьбы именно себя считал жертвой, никак не ее.
– Ну в чем? В чем я виновата-то, скажи? Я ведь любила тебя больше жизни, а ты надсмеялся, бросил. С девкой живешь! Девке ювелира вызвал! Девка во всем доме распоряжается! Сама решает, что куда отправить, кому что дать! А я! Кто здесь я? Вовсе не хозяйка, а только тень какая-то.
Смотри что удумала! Что он ювелира для Степаниды вызвал. Дурная!
– А чего ты хотела-то, Прасковья? Знала ведь, что добром такое не кончится. Почто гирю пудовую мне на шею взвалила и утопить хотела, ведь знала же, что не люблю!
Прасковья вдруг перестала рыдать и посмотрела на него огромными темно-синими глазами. Надо же! А он и не знал, что у нее такие глаза. Словно и не видел их никогда. Да ведь и правду сказать, чего он в ней видел кроме богатого тела? Почитай ничего.
– А говорил, что любишь, – медленно и все еще прерывисто дыша произнесла Прасковья.
Граф опустил голову. Сам тоже, конечно, виноват. Но ведь она так давила на него тогда. Да и тетка ее еще тут как тут. Наверняка, все у них было подстроено. Эх, да что теперь!
– Иной раз чего не скажешь, – с тяжелым вздохом проговорил Погожев, – что ж всему верить? Ты-то Прасковья тоже поди за графским титлом, да за богатством моим за меня пошла, а не по любви…
– Неправда! – Закричала тут графиня и даже ногой топнула. – Неправда! Неправда! Неправда! Я всегда, с первых дней, любила тебя! Думала о тебе. Я же, – тут она подошла к Погожеву вплотную, так близко, что он ощутил ее запах, который показался ему теперь каким-то тяжелым и даже душным, – я же знаю, что и ты тоже… только одну меня и видел ране-то. Ну разве не так?
При этих словах графиня руки развела так, чтоб ее роскошные формы были хорошо ему видны, но, так уж случилось, боле они ему не нравились. Он невольно отстранился.
– Послушай, Прасковья, – заговорил решительно, Прасковья хныкнула, но замолкла, – хочешь ты того или нет, но жена ты мне только перед людьми, жить я с тобой не хочу и не буду. Давай разойдемся полюбовно. Ты живи, как хочешь. Я буду жить, как могу. Уж коли виноваты вместе, так и вместе надо выбираться. Содержание я тебе положу хорошее. Амантов себе, коли хочешь, найдешь. Только детей, тобой прижитых, своими не признаю, не жди. С месяц-другой поживи здесь. Реши, куда тебе податься. Но хозяйку из себя не строй, не стать тебе истинной графиней Погожевой. Все. Боле мне нечего сказать.
С тем граф резко повернулся и зашагал к выходу. В сенях он велел подать лошадь, а вскочив в седло, пришпорил скакуна так, что тот рванул с места, и чуть было не поскользнулся. Вгорячах Погожев не сразу и заметил, что под ногами гололед, хоть коньки надевай.
Умный конь сам замедлил ход свой, но все же продвигался так быстро, как только умел по этакой скользени. Да все же эта езда была более шагом, чем галопом. Графских растрепанных чувств она никак успокоить не могла. Однако и домой возвращаться теперь ему не хотелось. Слишком многое нужно было скинуть с плеч, слишком от многого избавиться. Не завернуть ли в кабак? Может и не помешало бы! Жаль, нет у него в Питере ни одного верного хорошего товарища. Вот бы поговорить с ним, так глядишь, и беда с буйной головы долой.
Кабак имелся где-то там, в конце Невской перспективы. Стало быть, ехать следовало по прямой. Погожеву не приходилось направлять понятливого жеребчика. Он уж и расслабился, запрокинул голову, подставляя пылающие щеки ледяному ветру и позволив себе предаться одному лишь созерцанию, дабы изгнать неприятные мысли.
***
Надобно сказать, что на ту пору уже вечерело, хоть и было всего часа четыре пополудни. Да ведь наши северные зимы известны как раз тем, что дня почти и не видно – лег спать темно, проснулся все темно, когда-когда увидишь бледный серый денек, чуть подкрашенный солнечным лучом, а так все сумерки. В сумерках созерцанию придаваться было не легко, тем паче, что фонарей в то время в Питере не особенно много наблюдалось. На перспективе горели костры, возле которых грелась голытьба и всякий городской сброд, который поселился в этих краях еще в те поры, когда царь Петр сволакивал простой люд без чина и звания на строительство своего города. Оттого и название люди сии получили – сволочи.
В тот денек на перспективе обреталось оных куда как много, ведь время стояло студеное. Людишки эти все были отчаянные головы, в одиночку подле их мест гулять не моги. Оно конечно, ты их не трогаешь – и они спокойны, но коли проявишь высокомерие или еще какое неуважение окажешь, то уж пеняй на себя.
Погожев всегда сволочи денег подавал, коли просили, не скупился. Оттого они его не задирали, хоть трезв ехал, хоть пьян возвращался. А вот некоего господина, что в эту пору был окружен толпой недобро настроенной голытьбы, видно уж изрядно потрепали. Он, хоть и сидел еще на своей лошади, да был уж без шубы и так промерз, что, несмотря на свою явную храбрость, никак не мог дать достойный отпор лиходеям.
Подъехав поближе, граф услыхал французские слова, слетавшие с окоченевших губ и еще какие-то совсем неумелые русские, которые и на слова-то не были похожи, а пуще на междометия. Вглядевшись получше, Погожев признал доброго своего приятеля графа де Сегюра, и тотчас же подъехал.
– Чего хотите-то, православные? – спросил он у народца, кивком здороваясь с графом.
– А мы вот мусью этому говорим, мол, нашей водочки изведай, так и сугреешься, а он все свое талдычит, пардон да пардон, – заговорил бойкий мужик с клочкастой бородой и в шапке ушанке, указывая на большую бутыль, что стояла в отдалении от костра. – Вот она водочка-то. Мы ему уж и стакан налили, а он, слышь, утирать его стал, точно мы черти какие нечестивые. Вот мы ему кресты-то показали, а он, смотри, теперь уж и совсем заиндевелый, поди еще и околеет.
В толпе загыгыкали. Многие состроили гримасы, иные с любопытством смотрели на «околевающего» графа, иные сверлили глазами Погожева.
– Я-то вижу! – отозвался Алексей Васильевич, боковым зрением улавливая, что Сегюр, уж совсем синий в своем тонком шелковом камзоле. Сорвав с плеча шубу, он тотчас набросил ее на посланника. Сам же затребовал, – а ну дай стакан-то, чай не лето, не замерзнуть-бы.
Опорожнив махом полный стакан, поданный ему бродягой, дал на круг несколько монет и, взяв под уздцы жеребца де Сегюра, направил лошадей к дому.
Дома-то Алексей Васильевич все-таки уговорил француза испить водочки и, когда лицо у того порозовело, а язык стал послушным, Сегюр воскликнул, что благодарен Небу, неизменно посылающему ему в спасители именно Алексея Васильевича.
Признаться, и Алексей Васильевич был благодарен Небу за то, что оно уж во второй раз послало ему Сегюра. Вот ведь стоило попросить, и откликнулось на его мечту, искал товарища, и товарищ перед ним, тут как тут.
Погожев велел накрыть стол побогаче и принести еще водки, а Сегюру сказал, что граф нынче его гость и он его никуда не отпустит. Сегюр и не сопротивлялся особенно, а только удивился, что не видит нигде прекрасной Стефании, как прозывал он Стешу. Неужели граф оставил такое сокровище в деревне? Погожев вздохнул, мрачно окинул взором столовую залу и, испросив у Сегюра клятву, что происшествие сие останется между ними, поведал французу о нынешнем своем бедствии.
Сегюр слушал с нескрываемым интересом.
– Ваша жена имеет темперамент, – раздумчиво проговорил он по окончании Погожевского повествования, – я сделал некоторые наблюдения и поделюсь с вами, если хотите. Большой темперамент в народе происходит от климата, в котором он живет. Он может происходить от сильной жары, в какой живут, например, мориски или от сильного холода, и этому достойный пример Россия.
Алексей Васильевич изумился основательности вывода. Но все же это не сбрасывало с его плеч заботы. Каким бы ни был у Прасковьи темперамент, жизнь с ней ничего хорошего не предвещала.